Летом 2007 года Самир Видж предпринял поездку в Грас. Со стороны, может, это и не было так заметно, но все же возраст сказывался на нем, и он не хотел оставить этот мир, не навестив еще раз цветочные поля. Анук взялась было сопровождать его, предложила даже отвезти на машине, но Самир предпочел ехать поездом. Кивком он показал на свою трость, ясно давая понять, что она будет ему единственным спутником.

– Мне нужно побыть одному, – сказал он внучке, – наедине с Вивеком и Амбреттой.

К тому времени он уже намного пережил любого из членов своей семьи и, упоминая в разговоре Мохана, уже не называл его «баба», как не называл Савитри «ма», да и Вивек больше не был для него «тайя-джи». Все это осталось далеко в прошлом, они стали почти что вымышленными персонажами, призраками, с которыми он говорил и которых выслушивал, во сне и наяву.

Ту неделю, что дед был в отлучке, Анук вела дела в магазине, а свободное время проводила с друзьями. Друзья не понимали, почему в двадцать лет она все еще не съехала от деда. Она знала, что им это кажется странным, но не могла объяснить: откровенные рассказы деда о своем прошлом распахнули перед ней целый мир, к которому она теперь стремилась. Дед ей был нужен так же, как она была нужна деду.

Вечерами она по обыкновению пропадала в восточном отделе публичной библиотеки Мазарини. Вот уже два года как Анук была, наверное, самым прилежным ее читателем, она жадно хваталась за любую информацию, какая только находилась о Лахоре и разделе Индостана. Библиотекарь Паскаль, мужчина средних лет, лысый и в очках, обладатель обширной коллекции ярких галстуков-бабочек, заметил, что девушка появляется в библиотеке регулярно, изо дня в день. Заинтригованный тем, что юная ученица парфюмера приходит в библиотеку не ради книг по университетской программе, а из личного интереса, он время от времени расспрашивал, что это такое она читает.

Как раз на той неделе библиотекарь подошел к столику, за которым она сидела, и вполголоса пригласил ее пройти за стойку. Анук, любопытствуя, последовала за ним.

– Пару недель назад к нам пришло новое поступление, это дар одной франко-германской семьи, их предки в начале двадцатого века вели торговлю с Индией. Едва я увидел этот документ, тут же вспомнил о вас.

Он аккуратно снял архивную обложку, под которой обнаружилась прекрасная литография, размерами почти полметра на метр, напечатанная в ярких тонах коричневого, синего и черного. На ней была изображена река, а на ее берегу – город, представлявший собой прямоугольник с вписанной в него густой сетью улиц и переулков.

Анук склонилась к литографии и сделала глубокий вдох. Пахнуло чем-то землистым, а еще – затхлостью, так пахнут старые книги, и истлевшим от времени джутом. Несмотря на прошедшие годы, чернила превосходно сохранились – подушечками пальцев она чувствовала их выпуклые линии. Анук попыталась различить в сплетении улиц переулки и бульвары, но надписи были на незнакомом ей языке.

Взглянув на библиотекаря, она недоуменно пожала плечами.

– Да, я тоже не знаю этот язык, – признался Паскаль. – Но… – тут он указал на подпись внизу карты: «Вагнер и Дебес, Картогр. издат., основано в Лейпциге», а прямо над ней красовалось волшебное слово: ЛАХОР.

Анук потрясенно ахнула, библиотекарь в ответ улыбнулся.

– Когда-то они были известными немецкими картографами; издательство возникло в 1841 году и просуществовало более ста лет, до самой Второй мировой. У нас хранится довольно много их карт и атласов, хотя почти нет изданий на местных языках, тем более на восточных. Я поинтересовался у семьи, как им досталась эта карта, и они ответили, что ее подарил их прадеду один торговец, с которым тот работал. На прошлой неделе я оцифровывал ее и подумал: может, вам нужна копия для вашего деда?

В тот вечер Анук вышла из библиотеки, унося с собой сокровище.

Прошло два дня.

Приготовив на ужин тушеное мясо, Анук отправилась на вокзал встречать деда. Конечно, поездка была долгой, и он наверняка порядком устал, конечно, ему захочется перевести дух, посидеть спокойно, но ей не терпелось показать карту. За ужином они откупорили бутылку красного вина, и дед рассказал внучке о том, как провел эту неделю среди полей жасмина. Каждый день он навещал Амбретту, оставаясь у ее могилы часами, читая вслух отрывки из дневниковых записей ее мужа и рассказывая ей о своей жизни в Париже.

После ужина они убрали со стола; тут Анук велела деду закрыть глаза и положила на стол перед ним карту. Когда он снова посмотрел, то не поверил глазам своим: перед ним раскинулся его Лахор. Первое время он просто молчал, лишившись дара речи, совсем как Анук в библиотеке. Наконец, справившись с собой, заговорил:

– Именно здесь я и родился, да-а… здесь был мой дом, «Видж Бхаван». Прямо тут, внутри квартала при входе в ворота Шах-Алми. Ух ты, надо же: на этой карте изображены все тринадцать ворот Лахора! А вот здесь, вот… старый рынок… и великолепная мечеть… и сикхский храм, гурдвара, рядом… Посмотри, а в этом старинном колодце мы детьми играли! – Он обрадованно засмеялся, хлопнув в ладоши. – Вот тут колледж, в котором учился мой дядя еще до войны. А в этой части города родилась мама, это квартал лекарей. Подумать только, даже ее улица обозначена!

Самира переполняли чувства. Попросив внучку принести лупу, он тут же взялся изучать мелко напечатанные, почти нечитаемые названия. Бормоча про себя, он перемещался от мохаллы к мохалле, от рынка к Старому городу, от реки к крепости. Наконец, оторвавшись от карты, перевел взгляд на Анук. Не в состоянии выразить благодарность словами, он лишь нежно погладил ее по щеке.

– Это все… на урду? – спросила внучка.

Дед кивнул.

– И ты помнишь, как на нем писать?

Дед озорно подмигнул: мол, неужели она считает, что человек способен забыть то, что когда-то вошло в его плоть и кровь?

– Апнизубан то апнизубанхоти хей, – произнес он и перевел для внучки: – Родной язык крепко-накрепко впечатывается в нашу память.

Анук положила перед дедом лист бумаги и ручку и глазами показала: «Давай проверим».

Самир поначалу испытал неуверенность – образы Фирдаус, каллиграфического класса, истертых каламов, черных как сажа чернил, мечети Вазир-Хана всплыли у него перед глазами, – он глядел на ручку, как будто позабыл, как ею писать. Самир поднес кончик к листу, несколько раз примеряясь, и только после решился; несмотря на свои уверения в том, что ничего не забыл, он вдруг засомневался.

Но Анук подсела ближе, наблюдая; он сделал вдох и, набравшись смелости, принялся водить ручкой, полагаясь больше на мышечную память, нежели на знание правил письма. Его рука двигалась справа налево, и в такт ее движениям он тихо пояснял:

– Алиф… бе… пе… те… вот так мы учились писать. Так звучит алфавит на урду.

Благодаря внучке в Самире снова разгорелась прежняя страсть к парфюмерному делу, он вкладывал в работу душу, а не просто лишь пользовался знаниями и умениями. В последние годы он стал обучать ее парфюмерному делу иначе, призывая чувствовать запахи не только носом, но и сердцем. Придумывая новые духи, он теперь задействовал не только стихию воздуха, но и стихии земли и почвы, его родной земли и его родной почвы, вдохновляясь воспоминаниями о них.

Одним октябрьским днем парфюмер проковылял к шкафу, в котором хранились образцы сырья. Мягкий свет осеннего солнца просачивался в лабораторию через окна; листья платанов приобрели золотисто-оранжевую окраску. Он повернулся к внучке, держа красивую серебристую шкатулку, внутри которой лежал холщовый мешочек. Развязав тесемки мешочка, Самир высыпал его содержимое себе на ладонь.

– Шафран, – объявил он, – шафран из кашмирского Пампора!

Внук Кхушбу Лала выслал его всего пару недель назад.

Из горки ниточек Анук выбрала одну и поднесла к свету. Она показалась ей самим совершенством, гораздо совершеннее всего, что ей случалось видеть раньше. Она полыхала огнем, напоминая пламя костра, и пахла землей, в которую еще не успела упасть.

– Во времена моей юности, – продолжал дед, – некоторые компоненты духов почитались каждым иттар-сазом как священные, они были самыми желанными во всей Индии. Жасмин из Мадурая, мускус из Леха, роза из Каннауджа и этот вот шафран из Пампора. Именно женщины собирали шафран, они часами обрывали ярко-фиолетовые цветки, бросая их в притороченные к поясу сумки. А потом изо дня в день выполняли другую трудоемкую работу: отделяли ярко-оранжевые рыльца, обрывая их у каждого цветка. Чтобы набрать всего-навсего килограмм шафрана, нужны сотни, тысячи рыльцев. В зависимости от сорта рыльца пахнут паприкой или подкопченным перцем, сладкой сливой или клюквой, а то и как цветок гибискуса. У кашмирского шафрана аромат древесный, а у иранского – цветочный.

Анук снова понюхала ниточку.

– Персы замачивали шафран и сандал в воде и омывали этой целебной водой тело. Воду использовали от кашля, при простудах, желудочных болях, болезнях сердца, даже бессонницу ею лечили. Известно, что Александр Македонский, вторгшийся в Индию в четвертом веке до нашей эры, подолгу принимал ванны с шафраном, залечивая полученные в боях раны.

Анук перевела взгляд на тоненькую ниточку, лежавшую у нее на ладони. Одно дело – творить мировую историю, совершая военные походы и завоевания, и совсем другое – рассказывать удивительные истории, в которых главным действующим лицом выступает хрупкая былинка желтоватого цвета. Анук знала, что только ее дед обладал таким редким даром.

– Вообще-то во время эпидемии чумы, которая разразилась в четырнадцатом веке, спрос на это растение взлетел до небес: прошел слух, что оно излечивает эту болезнь. В погоне за наживой и в попытке монополизировать торговлю была захвачена большая партия сырья, которую везли в Базель. Вспыхнула «шафрановая война», которая продолжалась три с половиной месяца – до тех пор, пока захваченное не было возвращено.

Анук в удивлении ахнула.

– Что ты, и не такое бывало! – В глазах деда заплясали искорки энтузиазма. – Многие начали торговать продуктом низкого качества: вымачивали ниточки в меду или подмешивали лепестки ноготков. В результате власти Нюрнберга издали так называемый «Шафрановый кодекс», согласно которому подобные преступления карались смертной казнью. Специи обладают немалой силой, они, как ничто другое, способны изменить ход жизни. – Тут Самир улыбнулся. – Ну а в наше время считалось, что аромат шафрана прямо-таки неотразим и способен вызвать любовные чувства.

Анук прыснула со смеху.

– Ну уж, нану… только не говори, что сам в это веришь!

– Почему бы и нет? Дуновение ветерка… дурманящий аромат соприкасается с тем, кто сам способен одурманить… шафран смешивается с его собственным запахом, с запахом кожи и пота… И вот ты уже влюблена.

Когда дед заговорил о любви с первого «вздоха», Анук не могла не спросить: именно так у него и было с бабушкой? Они давно расстались, но когда-то ведь любили друг друга? Наверняка между ними все так и было? Но тут выплыла очередная тайна, которая совершенно ее огорошила.

Поначалу Анук не находила что сказать.

– Я что-то не понимаю… – начала она.

Тогда Самир повел рассказ с самого начала – с того времени, как страну разделили, и затем во всех подробностях рассказал ей об отношениях между индусами и мусульманами, а еще – о каллиграфе из старой мечети и о художнице с глазами цвета фисташки, оформлявшей рукописи. Рассказал ей о письмах и о рисунках, о беспорядках в городе и о комендантском часе, а еще – о пожаре. Том самом. Ей все это казалось сюжетом из фантастического фильма, она глядела на деда во все глаза, отказываясь верить.

– Что ты такое говоришь? Неужели ты не любил бабушку Леа? Ты ведь на ней женился!

Вопрос простой: любил или не любил.

– Значит, ты женился на одной, а думал о другой?!

Анук сама себя не узнавала: она едва не срывалась на крик. И это тот самый дедушка, который растил ее, кормил, ухаживал за ней, обучал премудростям парфюмерного дела и… лгал ей, скрывал от нее столько всего?

– Скажи мне правду, всю, до конца… – Она готова была расплакаться; прижав ладони к лицу, она взмолилась. – Прошу тебя, нану!

Дед кивнул. Он столько лет молчал, но невозможно держать все в себе бесконечно. Да и зачем? Ему восемьдесят, жизнь прожита. Все, что он мог, он уже потерял. И он взял внучку за руку.

– Хорошо, скажу. Сомневаюсь, что мы с твоей бабушкой вообще любили друг друга. Видишь ли, я не позволил этой любви зародиться и расцвести. Когда мы только-только встретились, нам было хорошо друг с другом. Да, мы оба страдали, но это нас и объединяло. В конце концов бабушка сумела справиться с собой и возродиться к жизни здесь и сейчас, а я… я – нет. Если что-то нас и связывало, то только не любовь, – заключил дед вполголоса.

– А мама, она знает? – спросила Анук; ее лицо застыло в гримасе боли.

Дед замотал головой, уставясь на их сплетенные пальцы.

– Только твоя бабушка. Все происходило на ее глазах: она видела, как прошлое пожирало меня, как воспоминания заслоняли передо мной жизнь в настоящем.

Дедушка и бабушка разошлись задолго до того, как Анук родилась. И хотя она не застала их вместе, для себя почему-то решила, что изначально в их семье царило счастье. Теперь же ей стало ясно: главное, что досталось ей в наследство, – это тайна.

– Та женщина из Лахора… Фир… дус? – она говорила резко, с ожесточением. – Ты любил… любишь ее?

– Я писал ей письма: каждую неделю, из года в год. Но за все то время слово «любовь» не прозвучало между нами ни разу. Мы никогда об этом не говорили, ни она, ни я. Просто это само собой подразумевалось.

И вот теперь она, эта любовь, облеченная в слова, прочно обосновалась в лаборатории: она захватила все пространство комнаты, она висела в воздухе, читалась на стенах. Анук даже почувствовала ее сердцем: любовь оказалась тяжкой и обременительной. Но брось такую в приливную волну, швырни против ветра, выстави навстречу стремительно бегущему времени – любовь выстоит, она будет судорожно хватать воздух ртом, но останется жива.

Такая любовь если и выпадает человеку, то лишь однажды.

Она слегка разжала пальцы, до того крепко сжимавшие руку деда, и посмотрела на него: седые волосы, морщинистые щеки, нос… Она заглянула ему в глаза, теплые, мягкие, цвета обжаренного миндаля. И по их выражению догадалась, что ему наконец стало легче.

– Мне очень не хочется причинять тебе боль, солнышко, но ты хотела знать правду. И ты вправе ее знать. Ты можешь подумать, что я эгоистичен и несправедлив и даже не заслуживаю твоего сочувствия; если и так, я тебя не осуждаю. Я знаю, что не всегда поступал правильно, но я слишком многим пожертвовал, слишком долго жил с печалью и болью, чтобы и дальше скрывать эту сторону моей жизни. Поэтому вот она, правда, вся, без прикрас. – Он сжал ее тонкие пальцы морщинистой рукой. – Для меня, пока я все еще жив, а может, и в последующих жизнях, будет существовать одна только Фирдаус… Спросишь почему? Да потому, что мне открылась ее душа, – заключил он невозмутимо.