А на другом краю земли Самир Хан изо дня в день искал своего тезку или хотя бы следы его. Он отчаянно хотел узнать, что же написано в той записке, но бабушка хранила ее как зеницу ока, и молодому человеку не оставалось ничего иного, как только начать собственное расследование.

Миновал год с тех пор, как у них побывал незнакомец, Самир учился уже на последнем курсе университета и все время просиживал над книгами о Лахоре в надежде найти хоть что-то о торговых предприятиях, процветавших до раздела страны, и через них выйти на своего тезку. Самая известная книга, проливавшая свет на жизнь Старого города, была написана в начале 90-х вышедшим в отставку индийским дипломатом, для которого Лахор был родным городом. В другой книге, «Тарик-е-Лахор», написанной Канхайей Лалом задолго до возникновения разделившей страну границы, в 1884 году, подробно рассказывалось об истории района Анаркали, но ни слова не говорилось ни о лавках или магазинах, ни об их владельцах. Но однажды, копаясь в разделе редких книг, Самир наткнулся на старенький, потрепанный буклет о рынке, напечатанный в 1940 году местной типографией. Автор, преподаватель истории в Университете Лахора, подробно, лавка за лавкой, описал знаменитый рынок. Как раз в этом буклете Самир Хан нашел то, что искал: между магазинчиком канцелярских принадлежностей слева и аптекой Бели Рама справа располагался магазин иттаров «Видж и сыновья», основанный в 1921 году. Сердце Самира учащенно забилось, он, не сдержавшись, тихо засмеялся, чем навлек на себя недовольство студентов, оторвавшихся от книг. Сложив свои вещи в сумку, Самир отнес буклет к стойке и спросил у библиотекаря, можно ли разыскать автора этого произведения. Однако тот ему ответил, что автор уже несколько лет как умер, дожив до почтенного возраста девяноста лет.

Буклет был из раздела редких книг, и взять его на дом не разрешалось, поэтому Самир снял с него копию и, вооруженный ею, отправился в Анаркали. Он шел по тем же улицам, что и раньше, но теперь смотрел на них совсем другими глазами, пытаясь разглядеть остатки былого мира, который с разделом страны прекратил свое существование. По пути он расспрашивал лавочников и прохожих, но, не найдя ничего похожего ни на магазин, ни на людей, описанных в буклете, ушел с тяжелым сердцем.

Однако поиски тезки натолкнули Самира на мысль устроиться в следующем году, после окончания учебы, журналистом в газету «Рассвет». Там он начал вести колонку, где писал об историческом и культурном наследии Старого города; пользуясь своим положением журналиста, он брал интервью у стариков, коренных жителей, вызнавая у них истории и секреты, связанные с Лахором. Он писал о памятниках эпохи правления Великих Моголов и об английском наследии, о великом королевстве сикхов и о том, что осталось после раздела страны, о первых производителях бумаги и печатниках, издававших книги на урду, о национальных блюдах и о литературе, о садах и хаммамах, ведя таким образом летопись повседневной жизни Лахора. Самир стал профессионалом в своем деле, он подмечал то, что другие не видели, умел разглядеть красоту в обыденном. Но чаще всего он, идя по следам рассказов бабушки, отыскивал в Лахоре места, связанные с ее детством и юностью. Повесив фотоаппарат на шею и вооружившись диктофоном, он кружил по узким улочкам и переулкам тех кварталов, где его бабушка встречалась с возлюбленным, который так и не стал ему дедом, – он все надеялся услышать от кого-нибудь про индусов, державших парфюмерный магазин.

Самир частенько оказывался в районе Шах-Алми, где на месте когда-то величественно возвышавшихся ворот, возведенных в эпоху Великих Моголов, теперь болталась паутина электрических проводов. Шел 2007 год, Самиру было уже двадцать два; однажды, в очередной раз пытаясь выяснить, где раньше стоял дом его тезки, он забрался в самую глубь района. Идя по улочкам, он внимательно читал металлические таблички и каменные плиты с названиями, но пожар 1947 года изменил квартал до неузнаваемости. Там все перестроили, и даже старожилы успели позабыть, где что находилось.

Скопление улочек осталось позади: Самир вышел к рынку Папар-Манди Базар, где за последние годы возникло несколько парфюмерных магазинчиков. Собравшись с духом, Самир подошел к самому малолюдному магазину; там пожилой, лет за семьдесят, мужчина с рыжей от хны бородой разливал по маленьким стеклянным бутылочкам эфирные масла.

– Ас-салам-алейкум, чача, – неуверенно поздоровался Самир. – Э-э… до раздела страны тут, в этом квартале, жило семейство парфюмеров. Индусы. Их фамилия была Видж.

– Эвона что… – протянул в ответ старик и медленно поднял голову; от его рук сильно пахло жасмином. – Суна хей, я о таких слыхал. Отец как-то рассказывал: они держали магазин в Анаркали. Но я тогда мальцом был.

Самир поначалу ушам своим не поверил, но тут же спохватился и нажал кнопку диктофона.

– Впрочем, ты, парень, напрасно теряешь время, – продолжал старик. – Нет уже больше ни их, ни прежнего Лахора. Только и осталось, что одни воспоминания.

В расстроенных чувствах Самир вернулся в редакцию и сел за свой стол. Перед ним лежала фотография того самого буклета 1940 года. Самир сидел неподвижно, уставясь в черный экран компьютера, но вдруг резко выпрямился, включил компьютер и в поисковой строке напечатал: «Видж и сыновья, 1921». Поиск никаких результатов не дал, и он попробовал иначе, по-разному комбинируя слова «Видж», «духи», «иттар» и «Лахор». После нескольких безуспешных попыток он заменил «Лахор», вбив вместо него слово «Индия»: наверняка его тезка, перебравшись в другую страну, открыл там новый парфюмерный магазин. Подумав еще немного, добавил в поисковую строку «Самир» и нажал на «Поиск». Просматривая выданные Сетью варианты, среди которых повыскакивало немало рекламных объявлений о продаже духов, он неожиданно наткнулся на строку с французского сайта. Не веря глазам своим, он даже прикрыл рукой рот, подавив готовый вырваться возглас удивления.

– Париж, – объявил Самир в тот вечер за ужином; у Фирдаус екнуло в груди.

Рассказав внуку о своем прошлом, она знала: то, о чем она умолчала, он рано или поздно выяснит сам. И когда она в ответ промолчала, он вручил ей распечатку на незнакомом языке. В верхней части страницы была фотография интерьеров парфюмерного магазина: поблескивавшие флаконы стояли на полках в точно таком же порядке, как в магазине в Анаркали.

Положив лист обратно на стол, Фирдаус с тяжким вздохом направилась к себе. И вернулась к обеденному столу с запиской в руках, той самой, которую передал незнакомец.

– Париж, – подтвердила она; при этом в глазах ее стояли слезы.

Не успела она ничего добавить, как Самир заговорил первым.

– Я напишу ему, нани. – Самиру даже не верилось: все два года у нее был адрес. Столько времени потрачено впустую! А ведь уже могли быть вместе! – Мы напишем ему сегодня же.

Она с грустью покачала головой.

– Мне следовало написать ему гораздо раньше. И хотя у меня был его адрес, я так и не осмелилась. Я испугалась, я… мне стало неловко. Что бы я ему сказала? Что я вообще могу ему сказать? А как мне было признаться в этом твоей матери? Всю жизнь я и нана-джан были вместе, и вот теперь… – Она заплакала. – Больше всего я корю себя за то, что позволила Самиру уйти. Как бы мне хотелось, чтобы все вышло иначе! Как бы мне хотелось, чтобы я была смелее, но…

– Но ты все еще можешь, тебе выпал второй шанс, – убеждал бабушку Самир.

– Я не могу.

Внук смотрел на нее выжидательно: может, она хотя бы объяснит причину? Но Фирдаус ничего не сказала. Не могла подобрать слов, чтобы объяснить, почему чувство вины за прошлое не дает ей воссоединиться со своей любовью, почему она убедила себя в том, что недостойна его. Возможно, в этом и выразилось настигшее ее суровое наказание. Ей вспомнились слова отца, ставшие скорее пророчеством, нежели просто предостережением: «Не у всякой истории любви обязательно счастливый конец».

– Нет-нет, я не могу. И ты не должен, – запретила она внуку.

В последующие годы Самир не раз заговаривал с бабушкой о ее парфюмере, наконец она не выдержала и вспылила – никогда прежде он не видел ее такой. После их разговора у нее подскочило давление, пришлось вызывать врача. И Самир больше не поднимал эту тему, хотя втайне от бабушки продолжал читать об истории рынка Анаркали все, что только мог найти.

Летом 2014 года у Фирдаус, которой на тот момент было уже восемьдесят пять, что-то случилось с легкими – ей стало трудно дышать. Она часто заходилась кашлем, появились хрипы. Самира всерьез обеспокоило ее состояние, и он отвез бабушку в больницу. Ей сделали не одно исследование, прежде чем выяснилось: болезнь ее хроническая и неизлечимая. Причиной тому, скорее всего, была неблагоприятная экологическая обстановка: воздух в Лахоре становился все грязнее, что сказывалось на здоровье людей в возрасте. Самир, получив исчерпывающие указания в отношении того, как ухаживать за бабушкой, привез ее обратно домой. Он пытался внушить ей, что она должна переехать из Старого города, где дышать нечем. Он позвонил матери, и они вдвоем уговаривали ее перебраться в Исламабад, где Айят могла бы за ней присматривать. Но Фирдаус только рассмеялась: сама идея того, что под конец жизни она должна оставить город, в котором прошла вся ее жизнь, показалась ей абсурдной.

– В этом доме я родилась, здесь и умру, Самир-бета, – заявила она.

И как будто в воду глядела.

Спустя несколько дней после возвращения из больницы Фирдаус, улучив момент, когда внук ушел на работу, села писать письмо, пока еще в состоянии была сделать это. Может статься, это ее первое и последнее письмо. Фирдаус уже не могла удобно устроиться на полу, держать в руках калам ей тоже было трудно, не говоря уже о том, чтобы растереть чернила. И она решила воспользоваться такой великолепной новинкой, как перьевая ручка. Сев за свой стол у окна, она закатала повыше рукава курты, открывшие ее костлявые руки. И, ненадолго задумавшись, начала:

«Самир, даже не знаю, вспоминаешь ли ты меня…»

И тут же скомкала лист. «Нет, так не пойдет». Прикрыв рот рукой, подавив кашель, она начала снова:

«Самир, я пишу тебе из своей комнаты, окно которой выходит на Золотую…»

«Нет, лучше не упоминать ни окно, ни дом… Ему ведь запретили там появляться! Господи, почему же это так сложно? И как это Самир писал ей и писал?!» Фирдаус посмотрела на коробку с письмами, стоявшую рядом на столе, провела рукой по рядам конвертов. «О чем же он раз за разом писал?» Она выбрала наугад письмо – оно оказалось от мая 1947 года – и погрузилась в чтение.

То было время, когда семья Фирдаус ненадолго переехала на окраину Лахора, в Бадами-Багх. Вооруженные выступления и последовавший за ними комендантский час парализовали город, жизнь в нем почти замерла, и Самир, вынужденный сидеть дома взаперти, писал ей о том, какие страдания причиняет ему разлука с ней. Он закончил письмо фразой, понятной им одним, давая ей знать, что, как только она вернется в город, он будет там, будет ждать ее.

Она сложила письмо и улыбнулась. Его смех, его руки, его нос… Фирдаус вспомнила, каково это – быть юной и влюбленной, не обращая внимания на условности окружающего мира. Если это письмо станет тем единственным, что Самир от нее получит, она должна вложить в него всю свою душу.

В течение года здоровье Фирдаус все ухудшалось. Теперь с кашлем отделялась мокрота, а еще ее совсем оставили силы. Она жаловалась на стеснение в груди, да так часто, что встревоженный Самир, боясь оставлять ее одну, перешел на удаленную работу из дома. В газете он вел еженедельную колонку и мог запросто писать материал откуда угодно. Он составил себе расписание, по которому лишь на несколько часов выбирался в город для полевых исследований, стараясь как можно больше времени проводить с бабушкой, ухаживая за ней.

К слову сказать, именно в это время Фирдаус стала часто делиться с внуком своими детскими воспоминаниями; вышло это как-то само собой. Она рассказывала, как ходила в каллиграфический класс при мечети, как постигала секреты мастерства, которыми владели старейшие переплетчики Лахора, как слушала рассказы о древних, существовавших еще до раздела страны, маршрутах, которыми поэты и ученые добирались из Центральной Азии в Дели, делая остановку в Лахоре, а еще она рассказывала бесчисленные истории о том, как город менялся у нее на глазах. Все эти личные воспоминания Фирдаус находили отражение в газетных очерках Самира, неожиданно сообщая им характер доверительной беседы.

Затрагивала она и другие темы, которым раньше не уделяла большого внимания, к примеру, затянувшуюся холостяцкую жизнь Самира. Прикованная к постели Фирдаус, вынужденная во всем полагаться на помощь Самира, шутила, что после ее смерти внук совсем заскучает и ему понадобится красавица-жена.

– Хватит уже, нани-джан… сменим тему.

– Бета, не можешь же ты вечно жить один, кунварерахоге? Умар хо рахи хей…

Она напоминала ему, что он уже не так и молод, все-таки двадцать девять лет. Тяжко вздыхая, она мечтала, как в доме появится молодая хозяйка, которая будет разрисовывать руки хной, готовить бирьяни и кхир, заботиться о ней, втирая масло ей в волосы…

И так продолжалось целый год; периодически Фирдаус делали рентген, анализы и назначали лекарства. Она больше не вела занятий каллиграфией на дому: у нее не было сил держать калам, она не могла даже говорить достаточно громко, чтобы слышали ученики. Ее кожа и даже губы приобрели призрачно-голубой оттенок. У нее опухали ноги, она то и дело лежала с высокой температурой и все так же страдала от стеснения в груди.

Однажды Самир, возясь на кухне, услышал бабушкин кашель. В небольшом покашливании не было ничего страшного, и он продолжал разливать через ситечко по двум чашкам чай, заваренный с имбирем и кардамоном. Но кашель все не кончался, и он, бросив капающее ситечко на стол, взбежал по лестнице к ней в комнату. Он застал ее лежащей на боку, согнувшейся в приступе жуткого кашля.

Бабушка лежала, наполовину свесившись с кровати, как будто пытаясь дотянуться до чего-то. Самиру стало так жаль ее, что он чуть не заплакал. Он помог ей сесть в кровати и дал выпить теплой воды. У нее был пугающе безжизненный вид: седые волосы и бледные руки лишь довершали его. Единственное, что напоминало Самиру прежнюю Фирдаус, какой его бабушка когда-то была, – это фисташково-зеленые глаза, в которых еще теплился огонек жизни.

Бабушка подняла руку и указала на шкаф, прося Самира открыть его.

– Коробка… вытащи коробку, – едва слышно попросила она.

Он сделал, как она велела: вытащил с нижней полки коробку и положил к ней на кровать. Коробка со старыми письмами от его тезки.

Она сняла с коробки крышку и, вытащив из-под подушки новый конверт со своим письмом, добавила его к остальным.

– Еще не поздно написать ему, нани-джан, – тихо предложил Самир. – Еще есть время.

– Нет, уже слишком поздно, конец близок.

Из глаз у нее покатились слезы; Самир замахал руками, упрашивая ее оставить разговор – об этом позже.

Он невольно коснулся ее руки, пытаясь успокоить:

– Ш-ш-ш… аббас…[160]

Но Фирдаус не могла успокоиться, она любовно гладила его по щеке:

– Ах, Самир… мой Самир-бета… Обещай, что, когда меня не станет, и только тогда, ты вернешь эти письма ему.

Внук в ужасе уставился на бабушку и замотал головой. Нет, он не мог допустить, чтобы она ушла вот так.

Фирдаус повторила просьбу:

– Обещай!

Он снова ничего не ответил, и она уже взмолилась:

– Обещай же!

Отказать – значит поступить жестоко, а на это Самир никак не мог пойти. И нежно сжав ее руки в своих, он молча кивнул.