Одна неделя сменялась другой, а Фирдаус ни на секунду не расставалась с загадочным клочком бумаги, даже когда укладывалась спать, крепко завязывала его в конец дупатты. Она оберегала его так же отчаянно, с такой же решимостью, с какой все эти годы оберегала Самира. Внук не раз пытался расспросить бабушку об этой бумаге, но она отвечала неопределенно, фразы повисали в воздухе без начала и без конца: она было принималась говорить, но тут же умолкала, ничего толком не сказав. Порой он заставал ее плачущей, но она даже не замечала своих слез, они просто катились по лицу. А то вдруг наряжалась – ярко-синий, морская волна, небесная лазурь, – как будто к ней возвращалась юность; расплетала косу, позволяя длинным волосам свободно струиться по спине; подводила глаза сурьмой. В такие дни внук чувствовал, что даже в разговоре с ним бабушка произносила его имя иначе, с непривычными интонациями, как будто имела в виду вовсе не его.

Самир все раздумывал, не сказать ли матери об изменениях в поведении бабушки. Или, может, разыскать того незнакомца да расспросить его: что он тогда имел в виду? Но почему-то ничего не предпринимал. Наверное, непривычное выражение глаз бабушки – в них были грусть, сожаление и в то же время восторг – останавливало его. Что бы это ни было, что бы тот визит ни значил, что бы с приходом незнакомца ни завершилось или, наоборот, началось, в свое время ему об этом расскажут. Он чувствовал.

Наступило лето; как-то раз Фирдаус проснулась с необычным желанием. Все утро она дожидалась, когда внук уйдет на занятия; заперев за ним дверь, прошла босиком через весь дом в свою спальню и села на пол. Теперь это стоило ей, хрупкой женщине семидесяти семи лет, немалых усилий, однако она медленно, держась за край кровати, опустилась и пошарила под ней. И нащупала – свидетельства прошедших лет. Вытащила и принялась рассматривать.

– Самир, Самир… Столько лет прошло, а ты по-прежнему здесь, – сказала она, обращаясь к коробке с его письмами и одновременно развязывая узелок дупатты, где хранилась сложенная бумага.

Она развернула листок. Надпись начиналась словами «Самир Видж», после чего шла вереница слов, которые она и прочитать-то не могла, а в конце было написано «Париж». Ей стало интересно, насколько же далеко это от Лахора.

– Париж, – произнесла она вслух, хотя прозвучало скорее «Пейрис»; и все же ей понравилось это слово на слух, понравилось, как заворачивается язык, пусть и неловко, обозначая то самое место, где находится он. Он жив, и он там.

Ее так ошеломил визит Юсуфа Ахмеда, что она даже не нашлась что спросить. И не узнала главное: какими судьбами Самир попал туда, как долго там живет? После ухода неожиданного гостя она еще долгое время сидела неподвижно, уставясь на сложенную бумажку в руках, не осознавая, что произошло, и не зная, как быть дальше. Только когда внук, подогрев остывший чай, предложил ей чашку, она очнулась.

И вот теперь, по прошествии многих месяцев со дня того визита, она сидела перед закрытой коробкой, в которой заключалась ее любовь, и собиралась с духом. Наконец одним быстрым движением сняла с коробки крышку, вынула наобум письмо и поспешила развернуть его, боясь, что передумает. Оно было написано осенью, в тот самый год, когда ей исполнилось пятнадцать.

«12 октября 1944

Фирдаус, я пишу тебе с самой высокой точки нашего Индостана, из деревни Пампор, что в Кашмире. Воздух здесь чище, чем в любом месте Лахора, и, если встать на самой вершине холма, видно, как внизу то здесь, то там раскинулись шафрановые поля. Зрелище незабываемое, так и просится иллюстрацией на страницы твоих рукописей… бескрайние сиреневые просторы с крошечными вкраплениями оранжевого. Как-нибудь я привезу тебя сюда, чтобы…»

Фирдаус остановилась. Как получается, что спустя столько лет слова Самира по-прежнему полны жизни? Они бегут справа налево через всю страницу, тщательно выведенные аккуратным почерком; когда она проводит кончиками пальцев по строчкам, чувствует, как каждая буква так и льнет к ней. Шин и каф разворачиваются, мягко касаясь ее руки, мим и нун пробегают по морщинкам на ее лице, напоминающая очертаниями традиционную лодку шикара буква бе оказывается между прядей ее волос, рассекая их, как рассекают, она слышала, лодки воды реки Джелам[159].

Дальше в письме шло описание аромата шафрана: землистого, с нотой кожи, напоминавшего о море. Потом он спрашивал ее:

«Тебе когда-нибудь доводилось видеть море? Говорят, если оказаться на окраине Карачи, в порту, и встать, широко раскинув руки, то можно обнять безбрежное море. Ветерок, поднимающийся от его вод, ласкает кожу, оно пахнет невероятно! Это тайя-джи рассказал мне – что пахнет невероятно. Прежде чем мы оба состаримся, Фирдаус, обязательно повидаем море».

И вот она уже состарилась, а моря так и не видала. И вообще если и знакомилась с новыми местами, то лишь благодаря разнообразным листьям из своей коллекции и текстам из рукописей, благодаря поэтическим строкам и рассказам: путников, а еще – Самира, который колесил со своим дядей по стране в поисках сырья для производства духов. Вот и все ее путешествия. Она сложила письмо, сунув его обратно в конверт, и тут ее взгляд упал на золотистый флакон с иттаром. Она потерла ногтем тонкую оплетку флакона, успевшую за столь долгое время окислиться. Подняв голову, с опаской принюхалась: ничем необычным в комнате не пахло. Нервничая, она откупорила флакон, выпуская порядком засидевшийся взаперти эликсир на свободу. И… все равно ничего, хотя и поднесла флакон к самому носу.

Пятьдесят девять лет назад, в ресторане «Стандарт», Самир рассказывал, что основой для этих духов послужила тубероза, раджнигандха. Она помнила выражение его лица, когда он дарил ей этот изысканный флакон, помнила, как он сник, когда она, приняв из его рук подарок, отставила его в сторону. Впрочем, она ведь и не могла оценить аромат по достоинству. По крайней мере так, как это было доступно любому другому. Пятьдесят семь лет назад именно этот иттар, когда она попробовала его на себе, сделал ее такой притягательной для мужа, но и тогда она не почувствовала ничего.

Фирдаус нанесла крошечную каплю себе на запястье и, глубоко дыша, начала втирать в кожу, мягко, нежно – так, как это делала ее мать. Но никакой сладости не почувствовала. Она снова вдохнула, глубже, пока на глазах от усилий не выступили слезы. Она не сдавалась: нанесла еще больше в области ключицы; нюхая, она согнула шею как можно ниже, едва не касаясь ключицы носом. Но… никакого аромата, только слезы, теперь уже капля за каплей. Она сбросила дупатту, оставив голову непокрытой: волосы разметались, спутавшись. Вытряхнув из флакона изрядное количество маслянистой жидкости, принялась втирать ее за ухом, после чего снова с усилием вдохнула. Все напрасно. Ни намека на то, что можно было бы описать как нечто приятное. Слезы текли по щекам ручьями. Она с нажимом втирала духи в ямочку на сгибе локтя, там, где ее когда-то поцеловал Самир. Сделала глубокий вдох, дыша нутром, живот весь подобрался. Куда она только не пробовала нанести духи: между пальцев, на лодыжку и на косточку сбоку, внизу затылка… Ничего и ничего, только слезы.

В приступе отчаяния Фирдаус вытряхнула на себя почти весь флакон – духи пропитали одежду, впитались даже в ее кожу. Но никакого Самира на донышке флакона не оказалось, впрочем, и в той жидкости, что она на себя вылила, – тоже. Обессилев, она повалилась на кровать рядом с раскрытой коробкой, крепко сжимая в кулаке флакон с иттаром.

Вечером, вернувшись из колледжа и отперев дверь, Самир Хан обнаружил, что в доме подозрительно тихо и пахнет чем-то приторно-сладким. Волна медового, мягкого и тягучего, подобно воску, аромата стекала по лестнице.

Озадаченный Самир вошел и окликнул бабушку:

– Ас-салам-алейкум, нани-джан!

Поднявшись по лестнице, постучал в дверь ее комнаты.

– Нани? – снова позвал он, уже беспокоясь.

Вдруг она упала и не может подняться; вдруг ей стало плохо… Тревога нарастала, и он постучал громче. Ответа не последовало, но запах явно доносился из ее комнаты. Прошло уже немало времени, а бабушка все не отвечала; тогда Самир открыл дверь и вошел – пахло в комнате как на плантациях туберозы. Бабушка лежала на полу возле изножья кровати, сброшенная дупатта валялась рядом. Глаза закрыты, как во сне, длинные седые волосы спутаны. Испугавшись, Самир ринулся к бабушке, подхватил ее щуплое тело и перенес на кровать, укрыв дупаттой. От нее сильно пахло, будто каждая клеточка ее пропиталась этим приторно-сладким запахом, и Самира чуть не стошнило.

– Нани-джан… Нани! – Он затряс ее.

Ее глаза медленно разлепились.

– Бета, ап а гайе, как прошел день? – спросила бабушка как ни в чем не бывало, будто ничего и не случилось.

Облегченно выдохнув, Самир оглядел комнату. На полу валялись в беспорядке коробка с письмами, старинный, в тонкой золотистой оплетке флакон духов и сложенная записка от недавнего посетителя.

– Что здесь произошло? – спросил он.

Улыбка медленно сошла с лица Фирдаус, она тяжело села в кровати и посмотрела внуку прямо в глаза.

– Видишь ли, – начала она, – я не была с тобой до конца откровенна.

Она начала с фактов: с того, в чем была уверена, с того, над чем не имела власти. Начала со времени, когда страну поделили надвое. Она рассказала о том, что помнила, начав с 1947 года: о беспорядках, смертях, пожаре и бегстве. Как это ни удивительно, но в свое время Самир спросил бабушку о том событии лишь однажды, учась в средних классах; тогда она не стала ничего говорить, сославшись на плохую память, и он принял ее слова на веру, больше не интересуясь. Теперь же, когда на него вывалился целый ворох воспоминаний, его охватило смятение: он не знал, как к этому отнестись.

Уже закатные лучи освещали комнату, но от летней жары все не было спасения. Убедившись, что с бабушкой все в порядке, Самир оставил ее ненадолго, сходив на кухню за двумя стаканами холодного лимонада, который они теперь потягивали.

– Понимаешь, когда я была много моложе, – начала бабушка, – на рынке Анаркали работал иттар-када, которым управляло семейство Видж, и они…

– Видж? – переспросил он, никогда прежде не слышавший этой фамилии.

– Индусы. Они были индусами.

– Ясно… – кивнул Самир.

Конечно, в школьном учебнике он кое-что читал об этом: немалой частью рынка Анаркали владели индусы и сикхи. Несмотря на запрет, они с друзьями брали в прокате пиратские видеокассеты с болливудскими фильмами, сто раз смотрели «Месть и закон» исключительно ради главного героя, которого играл Амитабх Баччан. Но среди его друзей и знакомых не было никого из индусов, и он плохо ориентировался в их именах.

– У той семьи был сын, чуть постарше меня, – продолжала бабушка.

В ней чувствовалась решимость, ее голос звучал уверенно, но в продолжение всего своего рассказа она ни разу не встретилась взглядом с внуком. Она понимала: то, что он услышит, наверняка повлияет на их отношения, а если даже и нет, в любом случае он будет воспринимать ее, свою бабушку, иначе. И все же… либо сейчас, либо никогда.

– Мы впервые встретились в 1938 году: что-то, какая-то непреодолимая сила потянула меня к нему. Я тогда оказалась в парфюмерном магазине, где продавали всевозможные духи, старинные и современные, и… там же был и он…

Она оборвала фразу на полуслове. Самир испытывал неловкость; он никак не мог решить, хочет ли услышать продолжение. Мысленно он подсчитал, сколько же бабушке тогда было.

– Девять! – в изумлении воскликнул он. – Тебе было всего девять?!

– Знаю-знаю… Но тогда и время было другое. Девушек выдавали замуж в двенадцать, тринадцать… Мне повезло, что отец, человек прогрессивных взглядов, дал мне образование, научил тому, чему женщин обучать не полагалось.

Самира поразило, с какой откровенностью и прямотой она говорила, ей будто бы важно было рассказать ему обо всем непременно сегодня.

– Следующие десять лет мы водили знакомство, – продолжала она.

Фирдаус тщательно подбирала слова, она говорила не торопясь, припоминая, как все было. Но у Самира в голове не укладывалось: как так «водить знакомство»?

– Но, нани, разве он не был индусом?

Самир ничего такого в свои слова не вкладывал, но вышло, будто он ушам своим не верил, будто хотел еще раз удостовериться, что бабушка не оговорилась.

– Да-да, знаю, – со смехом ответила она. Впервые с начала их разговора она непринужденно засмеялась. – Но видишь ли, бета, это не было написано у него на лбу. В мое время все было не так, как сейчас. Сам Лахор тогда был другим. Мусульмане, индусы, сикхи… у каждого была своя вера, но в конечном счете все были пенджабцами. Тогда религия еще не значила так много, это потом… все разом переменилось.

Внезапно ее голос посуровел:

– Вся его семья погибла во время массовых волнений, случившихся в лето перед разделом страны… все погибли в одну ночь, а он… он просто-напросто исчез… дело в том, что я заставила…

Бабушка говорила, но внук уже не слушал. В его голове теснились вопросы, и среди них – один, самый главный.

«Визит незнакомца. Сложенный лист бумаги. Таинственный „он“».

И внук спросил чуть слышно, едва ли не шепотом, его собственное имя теперь, казалось бы, ему уже не принадлежало:

– Его звали… Самир?

– Да.

Долгое время Самир не знал, как заговорить с бабушкой о своем тезке. Он старался быть деликатным в том, что касалось этой темы, как и всегда в отношениях с ней самой, и впервые за все время между ними возникло отчуждение. Что бы Самир ни делал – ел чапати за обедом, сидел вместе с остальными учениками на ее занятиях по выходным, склонялся с каламом в руках над листом бумаги, помогал на кухне, нарезая картофель и шинкуя кинзу, – он украдкой поглядывал на бабушку и все думал, как же ей жилось в Индостане до раздела страны. Он представлял ее девочкой: смеющейся, читающей книгу, расписывающей поля рукописей и… влюбленной. Чаще всего он представлял ее влюбленной.

От матери Самир знал, что бабушка была беззаветно предана своему мужу, который приходился ей двоюродным братом и умер еще до рождения его, Самира. Несколько лет назад мать показывала ему свои фотографии, на которых она снята ребенком вместе с родителями: они то улыбались застывшими улыбками, глядя в объектив, то баюкали ее, еще младенца, то позировали в саду на прогулке всей семьей. Они выглядели красивой парой, и мать не уставала повторять, до чего хорошо им жилось вместе. Но в самом ли деле бабушка чувствовала себя счастливой, задумывался теперь Самир. Да, она была его бабушкой. И ему неприятно было думать о ней как о молодой женщине, когда-то влюбленной в мужчину, который не был его дедом. Впрочем, имеет ли он право обижаться на то, что произошло еще до его рождения?

Когда он наконец решился заговорить с бабушкой, то просто попросил:

– Расскажи мне о нем, нани-джан.

Бабушка, кивнув, тут же отставила чашку с чаем. И сходила в свою комнату за коробкой с письмами. Оттуда же принесла, достав из шкафа, сотни и сотни рисунков. И положила их перед ним как драгоценное подношение. Глаза, уши, пальцы, лица, завитки волос и носы, много набросков его носа. Это был он, ее Самир.

Той же ночью в комнате Фирдаус дуновением летнего ветерка распахнуло деревянное окно.

– Самир, – прошептала она среди ночи, – это ты?

Она включила свет и поспешила к окну. Но там никого не было.

– Ты меня слышишь? – снова спросила она в ночной тишине.

Закрыв окно, медленно побрела к кровати и выключила свет. Комната вновь погрузилась в темноту, а она, едва коснулась головой подушки, дала волю слезам. Теперь Фирдаус знала, где он, знала, как немыслимо далеко отсюда, и все же беспомощно повторяла:

– Ты здесь? Ты меня слышишь?