– Ну-ка, Айяз, смотри внимательно, как я сжимаю калам пальцами, как двигаю рукой по бумаге, – учила Фирдаус соседского мальчика тринадцати лет, совсем недавно поступившего к ней в обучение. Она поправила съехавшую дупатту, заткнув края за уши, и взялась за бамбуковую палочку калама, обхватив ее большим и указательным пальцами и придерживая средним. Обмакнула в блюдце с черными как сажа чернилами и написала образец из нескольких букв алфавита. Потом передала лист мальчику и показала, как с помощью кончика калама проверить пропорции каждой буквы.

– Важно неукоснительно придерживаться правил написания, их должен соблюдать каждый кхаттат, особенно начинающий. Видишь, в букве алиф умещается три кончика, в букве бе – одиннадцать кончиков и так далее… на эк кат зьяда, на эк кат кам, ни сантиметром больше тут, ни сантиметром больше там. Если не усвоишь это как следует, не выйдет из тебя кхаттата. И что я тогда скажу твоим родителям, а?

Она выложила перед юным Айязом толстый том о чистописании букв алфавита, составленный в четырнадцатом веке Миром Али Табрези; увесистый фолиант опустился на стол с глухим шлепком. Табрези, главный писарь, известный как Кодват-ал-Коттаб, стал родоначальником изящного стиля письма насталик, в котором сочетались элементы более ранних стилей, называемых «нашк» и «талик». В результате буквы, заглубленные и крючкообразные, будто плыли по странице. Новый стиль завоевал огромную популярность.

– Джи, устани-сахиба. – Почтительно опустив глаза, Айяз взял книгу и начал прописывать буквы.

Устани – так обращались к Фирдаус ученики. Поскольку отец ее звался устад-сахиб, то после его смерти Фирдаус, которая по примеру отца тоже взялась преподавать, стала устани-сахиба. Недавно каллиграфические классы при мечети Вазир-Хана закрыли, и Фирдаус продолжила преподавать у себя дома, в бейтхаке. Это был единственный способ сохранить перешедшее к ней наследие, и она решила не сдаваться, она не могла допустить, чтобы такое изящное, сокровенное искусство оказалось предано забвению.

Женщина-каллиграф была явлением редким, ученицы попадались еще реже, поэтому с годами Фирдаус стала прикладывать особые усилия к тому, чтобы набирать в обучение девочек: тех, кто подавал надежды, но не владел техникой и не получал должного внимания и образования. Как в свое время взращивал в ней каллиграфа ее отец, так и она преподавала своим ученикам основы техники письма и развивала в них мастерство. Теперь, когда ей было уже семьдесят шесть, к ней приходили по выходным пятеро: трое мальчиков и две девочки.

– Устани-сахиба, – позвала ее сидевшая возле окна десятилетняя Нури; она отложила свою деревянную дощечку в сторону. – Насталик кьясабсе асан хей? – Она спросила про стиль Табрези: легче ли он по сравнению с другими? Ей очень хотелось научиться ему.

– Уф бадмаш, ничто не дается легко, кучх асан нахи хей! За работу, дети, все за работу!

Ученики снова принялись выводить буквы, а она усмехнулась про себя. В комнате фоном едва слышно играл старенький радиоприемник, который так нравился отцу: в свое время он принес его из магазина иттаров в Анаркали после того самого пожара.

Занятия с учениками и хлопоты по дому отнимали почти все время, и Фирдаус не успевала писать сама. Время от времени она начинала работу – венок из листьев, мотив сада, строку, выведенную на Золотой мечети, или рисунок по памяти, – усердно растирая краски и оттачивая каламы. Но очень скоро что-нибудь ее да отвлекало: то пора готовить обед, то надо развесить белье, то проверить работы учеников, то глянуть эссе, написанные внуком… Самиру исполнилось двадцать, он поступил на факультет журналистики Университета Лахора. Жизнь ее клонилась к закату, ее мир становился все теснее и ограничивался теперь только ими двумя: бабушкой и внуком, с одинаковыми фисташково-зелеными глазами и пристрастием к искусству и поэзии.

Самир вышел из своей комнаты и заглянул в бейтхак; бабушка и ученики одновременно приветствовали его.

– Ва-алейкум-салам, ва-алейкум-салам, – весело откликнулся он и, уже обращаясь к бабушке, сказал:

– Нани-джан, я в библиотеку.

– Куда ты, сегодня же выходной! – Она досадливо поморщилась. – Может, останешься? Я приготовлю на завтрак лепешки алу-паратха.

Самир расхохотался. Он бы с превеликим удовольствием остался на бабушкины лепешки, съел бы все без остатка, но вот-вот начнутся выпускные экзамены второго курса.

– Я скоро приду, до полудня обернусь, кхуда хафиз.

– Бета, сынок, ты уж не задерживайся там, – крикнула ему вдогонку Фирдаус. – А то он обещал прийти сегодня после обеда.

В три часа дня Юсуф Ахмед вышел из дому в Гулберге, фешенебельном районе, и поехал через весь Лахор в Старый город. Его водитель остановил машину перед Делийскими воротами: он будет ждать его здесь, по узким улочкам машине не проехать. И вот Юсуф – в руке бумажка с адресом, в кармане засушенный лист – взобрался на повозку рикши и поехал к Золотой мечети. Вокруг гудел Дабби Базар. Хотя стоял всего-навсего март – задувал свежий весенний ветерок, цветки красного шелкового дерева только-только раскрывали лепестки, – на лбу пожилого господина выступила испарина.

С тех пор как Юсуф Ахмед вернулся из Парижа осенью, он занялся поисками женщины по имени Фирдаус и искал все это время не переставая. Он не располагал никакими деталями, знал только, что она должна быть примерно того же возраста, что и Самир, и как-то связана с каллиграфическими классами при мечети Вазир-Хана. Стараясь не привлекать к себе особого внимания, Юсуф расспрашивал людей в округе, но все его усилия ни к чему не приводили. Однако две недели назад старик девяноста семи лет, отец его старинного приятеля, однокашника, когда-то известный издатель литературы на урду, признался, что ему хорошо знакомо это имя – Фирдаус Хан.

Он знавал девочку, которую отец обучал художественному оформлению рукописных книг; она трудилась вместе с отцом в его классе. В то время женщина в мире каллиграфии, принадлежащем мужчинам, была редкостью. Юсуф узнал, что отец Фирдаус слыл известным кхаттатом: переписанные им манускрипты на выделанной вручную и пропитанной ароматами бумаге пользовались широкой известностью среди частых посетителей мечети Вазир-Хана; это было еще до раздела страны. Едва Юсуф об этом услышал, сразу понял – это она, та самая женщина.

И спустя две недели, во второй половине дня, Юсуф ехал к Фирдаус Хан домой под предлогом реставрации одной рукописи. «Вот раньше, – делился с ним воспоминаниями старый издатель, – были времена… Ценилось мастерство и подлинное искусство. Краски Фирдаус Хан были восхитительны: синий превосходил синеву неба, серебристый сверкал ярче звезд, золотой изливал тепло, как солнечный свет, а темно-синий соперничал с океанскими глубинами. Да, раньше были времена…»

Юсуф прикрыл глаза и вспомнил Самира Виджа у фонтана Медичи: держа фотокарточку в руке, он откровенно рассказывает ему о своих чувствах. Вот бы это оказалась та самая Фирдаус!

Рикша остановился у Золотой мечети; Юсуф Ахмед расплатился с ним и сошел. Он стал расспрашивать прохожих, где тут жил устад-сахиб, и ему указали на двухэтажный дом по ту сторону улицы. Юсуф отряхнул на себе курту, разглаживая складки, подошел к двери и, собравшись с духом, нажал на звонок.

Когда зазвенел дверной звонок, Самир Хан возился в чулане на крыше: он собирал в корзины старую, ненужную одежду, которую бабушка решила отдать нуждающимся. Фирдаус была занята на кухне, она вручную вымешивала в глубокой миске нутовую муку с водой и приправами, собираясь готовить пакору. Порезанные тонкими ломтиками овощи лежали на разделочном столе: их полагалось окунать в смесь и выкладывать на сковороду. На плите стоял чайник с водой для чая; приготовленные пучок тулси, горсть кардамона и имбирь наполняли всю кухню пряными ароматами.

Фирдаус бросила взгляд на часы: что-то гость рано, на целую четверть часа. Не в обычае пакистанцев приходить заблаговременно.

Она позвала внука, но едва ли он мог ее услышать посреди гомона, доносившегося с соседнего рынка. Споласкивая руки, она крикнула еще раз; внук не отзывался. Вздохнув, она вышла на балкон и глянула вниз. Там стоял он, незнакомец.

– Ас-салам-алейкум, – поздоровалась она с балкона, и он поднял голову, прикрывая глаза ладонью.

Стоя против солнца, он едва ее видел. Какого цвета у нее глаза, фисташкового? Может, в руке у нее калам?

– Ва-алейкум-салам, – ответил он и на мгновение запнулся, не зная, как обратиться к ней. Но не успел и рта раскрыть, как она пригласила его:

– Пожалуйста, входите.

Хотя ей и неудобно было принимать незнакомого человека одной, все же она не могла держать его внизу на жаре, тем более что о встрече этой просил один уважаемый человек. На прошлой неделе позвонил старинный приятель ее отца, издатель, которого она знала с самого детства, едва научившись держать в руке калам. Слабым старческим голосом он заговорил с ней об одной старинной рукописи, которая нуждается в реставрации, и из почтения к нему Фирдаус решила взглянуть на нее. Обычай предписывал принять гостя в каллиграфическом классе, но, поскольку класса больше не существовало, она согласилась на встречу у себя дома, в присутствии внука. А тут Самир так некстати куда-то запропастился.

Проходя по коридору и мельком глянув в зеркало на свое отражение, Фирдаус спрятала выбившиеся пряди волос под дупатту и накинула объемную шаль, укрывшую ее с головы до пят.

Фирдаус открыла дверь, и Юсуф тут же понял: да, перед ним та самая женщина с фотографии, только гораздо старше. Сходство такое поразительное, что он едва не вскрикнул от удивления. На женщине был светло-зеленый сальвар-камиз, голову покрывала белая дупатта. Легкие морщинки только украшали ее лицо, на подбородке отчетливо темнела родинка, в носу поблескивала бриллиантом сережка-гвоздик. Она не пользовалась никакой косметикой, даже глаза сурьмой не подвела. Юсуф перевел взгляд на ее руку: обручального кольца не было. Неужели она так и не вышла замуж?

В воздухе приятно пахло: нутовая мука и кориандр, сдобренный приправами картофель с луком. Скромно опустив глаза, она провела его в бейтхак; только он, представившись, начал говорить, как послышались шаги.

– Мы здесь! Я все звала тебя, а ты не слышал. – Фирдаус отпустило напряжение, она улыбнулась Юсуфу. – Это мой внук, он был наверху, в чулане.

Юсуф кивнул, улыбаясь в ответ. «Значит, она все-таки вышла замуж».

– Мафкарейннани-джан, пришлось повозиться, пока управился со всеми корзинами.

В комнату, отряхивая запачканные руки, весь в пыли вошел высокий молодой человек. Разрез и цвет его глаз явно свидетельствовали о его родстве с бабушкой. На носу высыпали едва заметные светлые веснушки, длинноватые каштановые волосы местами непослушно торчали. Взяв полотенце с кухни, он вытер руки и отряхнулся, после чего приветствовал гостя.

– Самир-бета… – начала было Фирдаус, представляя ему незнакомца, но не успела договорить.

– С-Самир?.. – вырвалось у Юсуфа. Он чуть подался вперед, округлив глаза от удивления; все его внимание теперь было приковано к молодому человеку. – Так вас… зовут… Самир?! – спросил он, выделяя каждое слово.

– Да, так и есть, – утвердительно кивнул молодой человек, смущенный экзальтированными манерами незнакомца.

Фирдаус беспокойно заерзала в кресле. Ей сказали, что речь пойдет о рукописи, а незнакомец ничего с собой не принес. Испытывая неловкость, она собиралась уже попрощаться с ним.

– Значит, Самир… – уточнил Юсуф, переводя взгляд на сидевшую рядом пожилую женщину.

Тут Фирдаус осенила догадка: да ведь этому человеку все известно! Это было ясно из его тона, из того, как он со значением произнес имя «Самир». «Так, значит, ему все известно». Она не понимала, что происходит и как это возможно, но сердце подсказывало ей: они имеют в виду одного и того же человека. «Ее Самира». Внезапно извинившись, она резко встала и вышла заняться чаем и пакорами.

Никогда еще вечер не проходил так необычно: чай остался без внимания, к остывшим пакорам тоже никто не притронулся, а на столике появились два предмета.

Первым оказался полностью высушенный остроконечный лист идеальной формы. Незнакомец извлек его из переднего кармана своей курты и передал бабушке Самира. Фирдаус с удивлением – хотя внук ее удивился куда как больше – приняла лист, как принимают благословение от всевышнего в праздник Ид-ул-адха. Лист покоился у нее на ладонях, сложенных лодочкой, как сокровище.

– Это… из Парижа. В вашу коллекцию.

Озадаченный Самир повернулся к бабушке. Он готов был расхохотаться, до того абсурдной казалась ему ситуация, но впервые не смог разобрать выражение ее лица. На мгновение оно – со всеми морщинками, складками кожи, блеском глаз – изменилось, сильно помолодело, она стала такой, какой была, когда внука и на свете-то еще не существовало. На долю секунды ему показалось, что это не та родная бабушка, которая вырастила его, а совсем незнакомый человек.

Затем появился сложенный листок бумаги. Юсуф многозначительно положил его на столик, и, когда Фирдаус взяла его и развернула, в комнате установилась оглушительная, звенящая тишина, слышно было жужжание пролетавшей мимо мухи. Чуть подождав, незнакомец кашлянул, нерешительно прерывая молчание.

– Апа[158], – произнес он чуть слышно, – если вы его ищете, то найдете по этому адресу.