С утра пораньше они занимались тем, что дегустировали. И если для того, чтобы придумать композицию, требовалось одиночество, дегустировать было приятнее вдвоем. Старый парфюмер восхищался образами, которые приходили в голову внучке, ее меткими сравнениями, ему нравилось даже ее нерешительное молчание, когда она силилась отгадать тот или иной запах.

В тот день восход солнца совпал с окончанием перегонки бергамота – его аромат наполнил всю лабораторию. Процесс длился пять месяцев, с октября по февраль, и получились эфирные масла разного качества: от самого стойкого, с отчетливой травяной нотой, до легкого цветочного, намекавшего на чувственность. Стол был заставлен десятками стеклянных сосудов, на нем в беспорядке лежали полоски для тестирования духов, образцы запахов, записные книжки с парфюмерными формулами. Семнадцатилетняя Анук не торопясь выбирала среди сосудов нужные, опускала в них полоски и так же не спеша подносила к носу. Она делала вдох, прислушивалась к запаху, ставила сосуд на стол и заносила в книжку свои впечатления; и так несколько раз с разными образцами. Дед все это время наблюдал за ней.

– Из всех наших чувств обоняние особенно уязвимо, – изрек он в завершение их сегодняшнего урока. – Оно менее всего изучено и содержит в себе более всего тайн.

Анук вот-вот должно было исполниться восемнадцать, она только что окончила школу и вместо того, чтобы идти учиться в колледж на парфюмера, решила постигать искусство составления запахов здесь, под началом деда. Многие начинающие парфюмеры ее возраста поступали в учебные заведения Граса и Версаля, туда, где в сжатые сроки студентам давали как можно больше знаний по предмету. В то время как годы неспешного постижения тайн профессии в лаборатории деда были поистине бесценны. И хотя ему перевалило далеко за семьдесят, хотя обоняние его уже не отличалось прежней остротой, Анук было чему поучиться у него. Она хотела, чтобы создаваемые ею духи так же, как и духи деда, переносили людей из мира обыденного в мир их воображения. Она хотела продолжать традицию семейства Видж, стремясь придумывать такие композиции, которые пережили бы ее саму.

Дневной свет уже вливался мощным потоком в окна, когда в магазине появился человек примечательной внешности. Он подошел к прилавку.

– Bonjour, monsieur, – приветствовал его Самир.

На вошедшем было ладно скроенное пальто и шерстяной шарф, его волосы чуть тронуты сединой, маленькая бородка аккуратно подстрижена; в руках он держал флакон духов «Амбретта».

– Ah, puis-je vous aider?[155] – Самир показал на флакон в его руках.

Но мужчина пытливо всматривался в его лицо, как будто силился вспомнить давнего знакомого.

– Pardon, monsieur… может, вы говорите по-английски? – снова спросил Самир.

Посетитель несколько раз открывал рот, порываясь что-то сказать, но так и не сказал ни слова. И прежде чем Самир успел спросить его, он произнес приветствие, такое знакомое и в то же время такое в этих стенах чужое, что парфюмер лишился дара речи.

– Ас-салам-алейкум.

Как же давно Самир слышал эту фразу, произнесенную со столь дорогим сердцу акцентом пенджабца еще прежних, стародавних времен, до раздела страны! На мгновение он остолбенел. Он пристально смотрел в глаза незнакомцу, пытаясь вспомнить, кто это.

– Ва-алейкум-салам, – наконец нашелся он, медленно выговаривая каждый слог: слова будто всплывали из самых его глубин.

– Туси… – неуверенно начал мужчина, обращаясь к нему запросто: так говорят с друзьями и членами семьи, – туси Лахор де хо?

Приходившие в магазин покупатели часто интересовались: он случайно не из Индии, l’Inde? Они судили по названию магазина. И в ответ ожидали, что он примется рассказывать им удивительные истории, предания, восточные притчи. Этот же незнакомец просто вошел, взял, не колеблясь, флакон духов «Амбретта», как будто заранее знал, что ему было нужно, и заговорил с ним, Самиром, на языке томившегося за семью печатями прошлого, спрашивая, не из Лахора ли он случаем.

Самир не знал, что ответить, он так долго молчал, что можно было подумать, будто он разучился говорить на своем родном языке. Он глянул в сторону кладовой, где Анук занималась инвентаризацией, и только потом вернулся к загадочному покупателю. Сколько же еще мужества потребуется ему, чтобы заявить о своих правах на родину, и без того принадлежавшую ему по праву рождения?

Анук, занятая в кладовой, услышала смех, доносившийся из салона магазина, и выглянула из-за занавески. Ее дед стоял за прилавком, а рядом с ним был представительного вида мужчина; они беседовали на совершенно незнакомом ей языке. Они говорили бегло, оживленно, но когда она прислушалась, то смогла различить английские слова, которыми они перемежали свою речь. Дед то и дело оглядывался в сторону занавесок, и Анук приходилось прятаться за ними.

Анук вспомнила, что как-то раз, много лет назад, когда она приехала из Лондона навестить деда и тихонько отворила дверь в лабораторию, задержавшись на пороге, то увидела деда со спины; тогда она решила, что он задумался, составляя новую композицию духов. Воздух был насквозь пропитан ароматом жасмина – она это хорошо запомнила, – и в тишине звучал голос деда: он вполголоса говорил на том же самом языке, что и сейчас.

Дед тогда читал вслух исписанные от руки страницы записной книжки; долгое время Анук считала, что это был язык, который он просто-напросто выдумал. Ей хотелось спросить, однако возможности не представилось: она никогда больше этот язык не слышала. Но очевидно было одно: тот язык, на котором он говорил тогда, и тот, на котором говорил сейчас, был одним и тем же языком и в самом деле существовал. Он говорил на нем привычно, свободно, слова слетали с его языка легко, без запинки, не то что французские или английские. Язык показался ей древним, он звучал мелодично, ничего подобного она в жизни не слышала.

Вдруг дед окликнул ее.

– Э мери дохти. – Продолжая говорить на незнакомом языке, он представил ее своему новому знакомому, Юсуфу Ахмеду.

– Bonjour, – поздоровалась она; в ответ он тепло улыбнулся.

– Ma chérie. – Самир взял внучку за руку. – Мы пойдем прогуляемся. Если припозднимся, запри магазин без меня. Встретимся дома… Да, и по дороге я захвачу что-нибудь нам на ужин.

Она медленно кивнула; тем временем двое пожилых мужчин вышли из магазина.

– Приятно сознавать, что хотя бы духи свободно пересекают границу, – наконец сказал Юсуф Ахмед, нарушив затянувшееся молчание.

От парфюмерного магазина они направились к Люксембургскому саду, где сели на скамейку перед фонтаном. Это был фонтан Медичи, его скульптуры затянуло густым мхом. Юсуф проследил за взглядом Самира: тот смотрел на водную гладь. Ему о многом хотелось поговорить, но он не знал, с чего начать.

Из кармана пальто он достал купленный в магазине флакон «Амбретты» и повторил сказанное ранее, на этот раз на языке, только им двоим и знакомом:

– Кабхикиси не кхушбу ка ватан соча хей?

Самир поднял на него глаза, заметно растроганный; видно было, что парфюмер сильно взволнован.

– Откуда вы узнали об этих духах?

И Юсуф начал рассказывать свою историю: в ней он повел Самира улочками от ворот Лохари вглубь в прошлое, и вскоре они дошли до тех времен, когда границы растворились, и перед ними предстала одна, общая для них, единая страна. Он говорил предельно откровенно: так, бывало, открывают душу перед совершенно незнакомым человеком. Но в его голосе Самир уловил грустные нотки.

В то самое лето 1947 года, когда страну разделили надвое, Юсуфу было одиннадцать. Он жил на тесной улочке, втиснутой между воротами Лохари и воротами Шах-Алми; на ней всего-то стояло шесть домов: в четырех жили индусы и сикхи, в двух – мусульмане. Его семья как раз была мусульманской, они оказались в самом эпицентре распрей на религиозной почве. Вспоминая события того лета, рассказывая о погромах и последовавшем за ними пожаре в Шах-Алми, он даже не догадывался, как близко подошел к истории самого Самира.

– Вы спрашиваете, откуда мне стало известно об этих духах, – продолжал Юсуф. – А узнал я о них от матери. Она постоянно заглядывала в ваш магазин в Анаркали, каждый день душилась этими духами. После пожара беспорядки только усилились. Те индусы и сикхи, что остались, начали мстить, нападая на мусульманские кварталы и громя магазины мусульман. Мусульмане тоже не остались в долгу. Так продолжалось до самого августа, до раздела страны, когда бо́льшая часть индусов и сикхов покинула Лахор: кто осел в лагерях беженцев, кто оказался по ту сторону границы. Но за те три летних месяца случилось такое, что не укладывалось в голове, и стало ясно, что жизнь уже никогда не будет прежней.

Самир хотел было поделиться: мол, и он бежал после пожара, но Юсуф еще не закончил свой рассказ.

– В то время многих женщин похищали, и неважно, какой веры они были: из индусов, сикхов, мусульман, христиан, даже недавно обращенных. Их похищали, насиловали, убивали, иногда они пропадали бесследно, даже тела не находили… – Его голос дрогнул. – Моя мама, она была такой красавицей! Как сейчас вижу ее: длинные, струящиеся как речной поток волосы, серые глаза. Однажды вечером, когда отец был еще на работе, она вышла на задний двор задать корм козам… и не вернулась. В тот день я видел ее в последний раз.

Юсуф не мог дольше сдерживать свое горе: очевидно, он, как и Самир, долгие годы носил все в себе. Ему довелось стать очевидцем тех событий, что случились во время раздела страны, а подобный опыт не проходит бесследно: у него, как и у многих других, в душе накопилось немало горечи.

– Юсуф-бхай… – хотел было утешить его Самир, но не нашелся что сказать.

Юсуф крепко, что было силы, стиснул флакон духов.

– Где мы только ее не искали: у нас в квартале, по всему городу и на окраинах, даже наводили справки через границу. А мне все не давала покоя одна и та же мысль… – Он закрыл глаза, по лицу покатились слезы. – В то время, когда кругом сплошные беспорядки, надо было самому пойти к козам, а я даже не подумал…

Разве Самир в ночь, когда случился пожар, не терзался той же мыслью? Разве не винил себя?

Помолчав, Юсуф продолжил:

– Отец в конце концов потерял всякую надежду и снова женился. Со мной он после этого почти не говорил. Он выбросил все вещи матери: ее курты, бурки, сурьму, браслеты, даже иттары… Он как будто хотел избавиться от малейшего напоминания о ней. Наверно, ему было больно вспоминать, вот он и хотел оставить все позади. Но я не смог забыть мать и все эти годы хранил память о ней в своем сердце.

Он погладил флакон духов.

– И вот сегодня, стоило мне только встретить этот аромат, как я снова вернулся в детство, и мама снова со мной. Я столько всего потерял, и вдруг все это вернулось ко мне совершенно неожиданно. Сама судьба свела нас с вами.

Самир кивнул, у него невольно вырвалось:

– А что же наш парфюмерный магазин?

– Снесли. Вместе с половиной рынка, – на одном дыхании выпалил Юсуф.

Он продолжал рассказывать: о гнетущей атмосфере комендантского часа, висевшей над городом неделями, о карточках на продукты, о школах, приспособленных под лагеря беженцев, о поездах, привозивших трупы после погромов, о мародерах, грабивших оставленные дома, – все это сделало прежний Лахор неузнаваемым. К середине октября процесс разделения страны завершился, люди так или иначе смирились, и одна нация официально разделилась на две.

Юсуф печально улыбнулся:

– Кроме исчезновения матери я помню и кое-что еще. Так, обыденные вещи, которые врезались в память. В то время у меня не было друзей среди индусов или сикхов, хотя мы все и жили на одной улице. Но в праздник света Дивали их дома освещались множеством глиняных плошек-светильников, мерцавших как светлячки. И вот это чудесное зрелище я никогда не забуду! А ведь после всего произошедшего ниши в этих домах так и остались пустовать… – Он не договорил: его голос замер, растворившись в воздухе. Между тем день уже начал клониться к вечеру.

Раздел страны стал своего рода обоюдоострым мечом: одной стороной он прошелся по Юсуфу, другой стороной ранил Самира. Весь последующий час Самир рассказывал свою историю: о жизни и о смерти, начав с создания духов «Амрит» и закончив пожаром в Шах-Алми. И вновь установилась тишина, прерываемая лишь шелестом листьев у них над головами.

– Кади йаданди хей, вы когда-нибудь вспоминаете Лахор? – спросил Юсуф Самира.

Самир, повернувшись к своему новому знакомому, кивнул:

– Можно уехать из родного города насовсем, а все равно он останется с тобой. Потом долгие годы мне казалось, будто реальность ускользает от меня, утекает между пальцев: у меня не было ощущения твердой почвы под ногами, я не чувствовал неба над головой… – Самир с трудом удерживался от того, чтобы не выложить все как было. – Какое-то время я был женат. Леа, ее звали Леа. Теперь-то я знаю: еще тогда она поняла, что со мной что-то не так – я стремился и до сих пор стремлюсь к тому, чего больше нет и что невозможно вернуть.

– Вы о своей семье? – спросил Юсуф; пламя пожара все еще отчетливо стояло у него перед глазами.

– Да, о семье и… – Он остановился, полез в портмоне и что-то достал из потайного отделения.

Юсуф взял протянутую черно-белую фотографию, какие вклеивают в паспорт, положил на ладонь и долго смотрел на нее.

– Это Фирдаус, – тихо пояснил Самир. – Ее зовут Фирдаус Хан.

– А где она сейчас? В Лахоре?

Самир пожал плечами.

– Не знаю…

– И вы не пробовали разыскать ее, не узнавали: может, она ищет вас?

Парфюмер покачал головой. Он рассказал о своих последних часах в Лахоре. О дупатте, слезах, расставании, горечи. Это было так давно, а Самир как сейчас чувствовал жар пепла на коже, боль от предательства в сердце.

– Мы расстались при таких обстоятельствах, Юсуф-бхай… Словом, вряд ли она разыскивает меня. А у меня едва ли достанет смелости искать ее. Да и смешно мне, старику, после стольких-то лет еще на что-то надеяться. Мнить, будто меня помнят. Будто я нужен. Будто, невзирая на то, сколько времени пролетело – дни, месяцы, годы, – обо мне все еще думают. От таких мыслей становится тоскливо.

– Но ведь это любовь, – возражал Юсуф. – Это любовь.

Самир судорожно вздохнул.

– Скажите лучше, Юсуф-бхай, каллиграфы еще преподают при мечети Вазир-Хана?

– Нет, и уже давно. А почему вы спросили?

– Она… – начал Самир и осекся. – Да нет, неважно, я лишь хотел узнать, как там мой устад-сахиб: когда-то он преподавал в одном из классов.

Больше Самир ничего не сказал, но Юсуфу и этого оказалось достаточно – вот она, ниточка, ведущая к разгадке.

Стемнело; Юсуф глянул на часы. Скоро вернется с работы его дочь, у которой он остановился погостить, а к ней добираться на метро аж на правый берег Сены. Юсуф предложил Самиру:

– Пойдемте?

Самир согласно кивнул; внезапно налетевший порыв ветра взметнул ворох листьев, швырнув их прямо им под ноги. Самир засмеялся и, вставая со скамейки, ухватил несколько листьев. Листьев той самой восхитительной окраски, какая бывает в конце лета и начале осени: зеленовато-желтых с акварельными мазками оранжевого. Самир повертел лист, разглядывая его. Он был из пяти долей с тремя заметными прожилками. Не надеясь на запах, Самир тем не менее по привычке поднес лист к носу – лист и в самом деле ничем не пах.

– У Фирдаус было увлечение: она собирала и засушивала листья. Не цветы, нет, только листья; я же ни разу и не поинтересовался, почему так. Когда я приехал во Францию, долгое время представлял, как гибну в огне вместе со всей семьей, как мой прах смешивается с землей Лахора и однажды, почем знать, я возрождаюсь в образе стебля или корня, а может, листа. Попадаю в ее коллекцию и оказываюсь обласкан ее вниманием.

Оба застегнули пальто и плотнее укутали шею шарфом. Юсуф наклонился и выбрал из лежавших на земле листьев самый красивый. Тайком от Самира он стер с него грязь и капельки воды и аккуратно поместил во внутренний карман пальто. Лист отправится с ним обратно в Лахор, где сыграет отведенную для него роль.

В тот вечер, когда дед вернулся – по дороге он захватил суп с клецками, дымящийся ароматный рис и курятину с листьями пак-чой, – Анук почувствовала, что он сильно переменился. В продолжение всего ужина она глядела на деда и не узнавала. Не в силах терпеть дольше, она решительно отставила от себя тарелку.

– Все-таки, что это был за язык? Откуда ты вообще, деда?

За те семнадцать лет, что Анук успела прожить на свете, она никогда еще не попадала в ситуацию более странную, чем сейчас: она спрашивала о том, что ей давно полагалось знать. «Откуда ты вообще?» – Анук просто спросила деда, а прозвучало так, будто она обвиняет его. Но дед, выбирая с тарелки последние зернышки риса, на это только улыбнулся:

– Завтра. Тебе многое предстоит узнать, ma chérie, но подождем до завтра.