Семнадцатилетняя Софи уже заканчивала учебу в школе – последний, выпускной класс. Сегодня после занятий она отправилась прямиком в кафе и сейчас, расплатившись за кофе и затолкав учебники обратно в сумку, собиралась уходить: вечерело, пора было на ужин с родителями. Застегнув пальто и обернув шарф вокруг шеи, она повесила сумку с учебниками на плечо. Выйдя, она зашагала по улице Бонапарта с папкой под мышкой. Спустя всего пару минут, проходя мимо отцова парфюмерного магазина, Софи заметила, что в здании темно, а ставни закрыты, и пошла дальше, повернув направо на улицу Висконти.

Крепко сжимая папку под мышкой, отперла калитку. Встретила соседа – он проверял почтовый ящик; его собачка терпеливо ждала у калитки.

– Bonjour, Monsieur Dupont, – мелодично пропела Софи. – Salut, Babette. – Софи наклонилась и почесала собачку за ушком. – Ca va?[154]

Перекинувшись парой фраз с соседом, Софи пересекла мощенный камнем дворик и поднялась на четыре пролета – на этаж, где жил отец. Переведя дух, крепче прижала папку к груди. В следующем году она поступает в университет. Ее мечтой был факультет искусствоведения, и преподаватели, само собой, рекомендовали ей Сорбонну. Но если она останется в Париже, навсегда увязнет в этих странных отношениях, что сложились между отцом и матерью. Родители были людьми настолько разными, что временами Софи недоумевала: что вообще свело их вместе? Сколько она себя помнила, отец с матерью всегда жили раздельно, а она, Софи, жила то с одним, то с другим, мотаясь между городами. Она помнила, как в Марселе с его просоленным, пропитанным запахом рыбы воздухом мать сажала ее на поезд, и спустя несколько часов она оказывалась в Грасе, пропахшем розой и лавандой, где ее встречал отец.

Когда Софи была маленькой и рассказывала о своем отце, ей не верили, что она его дочь: так они были непохожи. Из его паспорта она знала, что местом его рождения является некий Лахор – для него это слово означало целый мир, для нее же не значило ровным счетом ничего. «Лахор». Как-то раз ей вздумалось найти этот город в географическом атласе: проведя пальцем через всю страницу, она обнаружила его на самой границе какого-то Пакистана. Но тут в комнату вошла мать, и она торопливо перевернула страницу, сделав вид, что делает домашнее задание по географии. Даже если Софи и хотела что-то узнать, вопросов никогда не задавала, да и отец на эту тему не заговаривал.

В любом случае он был слишком занят своими делами: придумывал новые композиции из цветов и трав, вчитывался в старинные рукописные манускрипты, разливал духи по флаконам. Он, подобно алхимику, днями напролет вдыхал получившиеся композиции, стремясь достичь идеального аромата. Она знала, что его творения пользуются успехом у покупателей: они настраивают на особый лад. Но Софи не покидало ощущение, будто отец делится с ней лишь частью своей жизни, не раскрываясь до конца. Он неизменно был ласков, но и только.

И вот теперь она стояла в коридоре на мягкой ковровой дорожке и раздумывала над тем, что сегодня за ужином объявит родителям о своем решении. Да, в следующем году она уедет, будет жить в другой стране, подальше от отца с его навязчивыми идеями и матери с ее вечным одиночеством. Оксфорд, это будет Оксфорд, решила она, похлопывая по папке.

А в этот же день, только чуть раньше, Самир, совершая ежедневную прогулку, набрел на скверик с деревьями в яркой осенней листве. Он сел на каменную скамью, поправляя шарф; рядом с ним медленно опустился одинокий лист. Он был безупречной миндалевидной формы, яркого бордового цвета: такой сочный оттенок Самир видел лишь однажды, в коллекции Фирдаус. Подобрав его и поднеся к носу, Самир почти верил в то, что случайно упавший лист каким-то образом, повернув время вспять, перенесет его в каллиграфический класс, где Фирдаус рисовала причудливую вязь из пламенеющих листьев на полях рукописей. Но когда сделал вдох, оказалось, что его восковая поверхность ничем не пахла и он не способен ничего изменить. И все-таки он спрятал находку в карман.

Через полчаса Самир уже сидел у себя в лаборатории, дожидаясь Софи: по настоянию дочери оба родителя согласились в тот вечер собраться на семейный ужин. Взяв флакон духов «Нур», он крепко сжал его в руке и закрыл глаза. В его воспоминания ворвался аромат ослепительно-белой туберозы.

Ему вспомнилась встреча в ресторане «Стандарт»; это было летом 1946 года. Изысканный, украшенный золотистой филигранью флакон. Белый сальвар-камиз, розовая дупатта, подведенные фисташково-зеленые глаза. Сверкающий гвоздик бриллианта в носу, чернильно-черная родинка на подбородке. Свободно льющийся смех, звенящий на ветру, широкая Молл-роуд, пустынная, насколько хватало глаз. Нежное прикосновение, теплая, гладкая кожа во впадинке, этом «островке».

Даже находясь на другом континенте, Самир по-прежнему испытывал нежность к Фирдаус, со временем она лишь сделалась глубже. Он не знал, замужем ли она, счастлива, жива ли вообще. Но чувства в его сердце остались прежними. Выходит, вся жизнь с ее логическим концом, смертью, не властна над любовью. Любовь, предоставленная самой себе, вечна.

Самир открыл глаза и откупорил флакон духов. Понюхал: сначала на расстоянии, затем все ближе и ближе, пока кончик носа не навис над самым горлышком флакона: жидкость коснулась едва заметной волосинки у него в носу. Пытаясь слиться с запахом, он почувствовал, как тот проникает в его поры. Немного погодя он поставил флакон обратно на стол. И достал из портмоне фотографию. С карточки, немного выцветшей и пошедшей трещинами, на Самира смотрела Фирдаус.

Перенесясь через земли и воды, покрыв расстояние в 7313 километров, Самир снова оказался в Лахоре, городе своего детства. Но тут услышал, как в дверь постучала Софи. Поспешно сунув фотографию в портмоне и заткнув флакон пробкой, он встал и прошел к двери. Сделав эти десять шагов, он из прошлого вернулся в настоящее.

Едва Самир с дочерью вошли в ресторан, как Леа почувствовала ее – туберозу, тянувшуюся за ним шлейфом, пока он шел к заказанному ими столику в отдельном кабинете. Сразу узнав духи, «Нур», она тут же пожалела об этом. Много лет назад, в Грасе, Леа испытала укол ревности: подумать только, одно воспоминание о бывшей возлюбленной возбуждало Самира! Сегодня это чувство вернулось к ней. Почти десять лет она по милости Самира не знала любви, жила в одиночестве. Двенадцать лет миновало с тех пор, как она услышала историю создания духов, семь лет – с момента их развода, и все это время в ней не утихала ревность. Казалось бы, все давно прошло, но нет, до сих пор, когда он был рядом, она особенно остро чувствовала в своей жизни пустоту. Леа, сделав над собой усилие, прислушалась к тому, что говорила Софи, – дочь делилась с ними своими планами на будущее. Однако все ее мысли были о прошлом.

– Амми, а теперь ты перестанешь носить черное, правда ведь? Аббу был бы только рад, – сказала Айят.

Они с матерью скатали пушистый персидский ковер и оттащили его к стене под окном. Чемоданы были собраны и выставлены у двери, занавески сняты, покрывала с кроватей убраны, мебель распродана, тарелки и прочая утварь из кухни и посудных шкафов вынуты, все вещи в доме упакованы и готовы к переезду. Лишь эхо разносилось по опустевшим комнатам.

Шел 1980 год. В этом году весна выдалась особенно жаркой, и лахорцы уже изнывали от зноя: Айят распахнула деревянные рамы окон и обмахивалась концами дупатты. Фирдаус же все сидела на свернутом ковре. Вглядываясь в лицо матери, Айят с нежностью провела рукой по ее длинным волосам. Матери исполнился пятьдесят один год; до недавнего времени ее легко можно было принять за старшую сестру своей дочери, которой было уже за тридцать. Но в последние месяцы она заметно постарела. В длинной косе появились серебряные нити, лицо испещрили маленькие морщинки; сидя в четырех стенах дома, она стала еще бледней, и единственная родинка на подбородке особенно выделялась.

Фирдаус кивнула, взяв дочь за руку. Да, она согласна: больше никакого черного.

Они перешли в спальню Фирдаус и начали паковать книги. С туалетного столика Фирдаус взяла гвоздик с крошечным бриллиантом и вдела в нос. Ее обручальное кольцо – тонкая цельная полоска блестящего золота – осталось лежать на полке; она долго смотрела на него. Вспомнила, как горько ей было в тот день, когда Фахад надел ей кольцо на палец, – ведь она мечтала, чтобы это был не он, а другой. Но годы шли, и мало-помалу она смирилась: живя с Фахадом, Фирдаус узнала, что любовь бывает разная. Что можно оставить частичку сердца в прошлом и все еще дарить достаточно душевного тепла другому, который живет рядом в настоящем. Фахад был хорошим человеком, уважал ее, был к ней добр, внимателен – даже тогда, когда она этого не заслуживала, когда мысли ее были заняты другим. Ей посчастливилось прожить с ним жизнь, и неважно, как начался их брак. Она оглядела пустую комнату, физически ощущая его отсутствие. Тяжело вздохнув, взяла кольцо с полки, опустила в бархатный мешочек и положила в коробку с любимыми книгами.

За последние четыре месяца и десять дней идды – периода, который Фирдаус по традиции соблюдала после смерти мужа, – она привычно носила только простую одежду темных тонов. Не подводила глаза, не надевала украшений. Обычай требовал, чтобы все это время она не переступала порог дома, и Фирдаус во всем, даже в самой малости, зависела от дочери. И Айят забегала к ней каждый вечер, приносила все необходимое: овощи, мясо, соль, сахар, муку, мыло. Вот уже шесть лет она сама была замужем и иногда приходила со своими дочерьми: Мариам четырех лет и грудной Ясмин.

За время траура Фирдаус о многом передумала: среди прочего и о том, как хотела бы провести остаток жизни. И теперь, по окончании траура, решила начать все сначала. Родители ее мужа еще несколько лет назад переехали в Карачи, где их дочери, Сайра и Ситара, обе вышли замуж; Фирдаус же и Фахад жили теперь одни в двухэтажном доме в мохалле возле ворот Бхати. И вот настало время и Фирдаус покинуть супружеское гнездо, вернуться обратно в отчий дом. За последние двенадцать лет она потеряла мать, скончавшуюся от сердечного приступа, и мужа, умершего от рака, полжизни она жила по чужим правилам и теперь решила, что будет жить так, как ей вздумается.

Еще несколько дней потребовалось, чтобы с помощью Айят собрать последние вещи. Затем, заперев дом, Фирдаус отправилась на танге в свой родной квартал; едва вдали показался силуэт прекрасной Золотой мечети, она заулыбалась. Несмотря на обстоятельства, при которых дочь возвращалась, Алтаф был вне себя от радости: он встречал ее так, что было очевидно – он давно ее ждал.

В свой первый день дома Фирдаус поздно вечером вышла на балкон и долго любовалась яркой луной: было светло как днем. На рынке Дабби Базар все еще не протолкнуться от покупателей, а Золотая мечеть сияла как разряженная невеста. Что за чудесный вечер, подумала она. Сегодня у нее так легко на душе!

На мгновение ей будто бы снова стало семнадцать. Страна еще не расколота надвое, вот-вот подкатит на велосипеде Самир с конвертом в руке. Он сунет его в плетеную корзину, и она торопливо поднимет ее, чтобы с жадностью наброситься на письмо, полное слов любви. Нет еще ни погромов, ни насилия. Не вспыхивают то тут, то там по городу пожары, никто из друзей и соседей не бежит, спешно покидая родные места. Нет границ и нет войны. И она запросто пойдет в ресторан «Стандарт» с Самиром, будет по-прежнему заниматься в каллиграфическом классе, смеяться, писать, рисовать и учиться в колледже. Она все еще свободна.

Свежий ветерок сдул дупатту с ее головы, шевельнув косу. «Самир» – так оно называлось, это нежное дуновение. Впервые за многие годы ее лицо расплылось в широкой улыбке, и она неожиданно для себя рассмеялась. Где бы Самир ни был, что бы ни делал, она знала: сейчас он с ней. Улыбаясь в темноту, она взялась за веревку и втянула корзину для овощей, все еще привязанную к ее концу. Корзина была новой, как и мир вокруг, однако прежние тайны, вместилищем которых она когда-то служила, никуда не делись, они остались.