В 1970 году Самир, которому на тот момент было уже сорок три, вернулся в Париж. В течение десяти лет он обучался у семейства де Розе и теперь основал в Париже, этом городе огней и влюбленных, собственное парфюмерное производство. В своем завещании Розе-сахиб отписал ему дом и магазин в оживленном квартале Сен-Жермен-де-Пре. На четвертом этаже исторического здания по улице Висконти находились друг против друга, на одной лестничной клетке, апартаменты, в которых в любое время дня было светло. Те, что справа, стали квартирой Самира, помещение слева он переоборудовал под лабораторию. Его квартира выходила окнами на церковь Сен-Жермен-де-Пре, лаборатория – на затейливый садик по улице Висконти.

Магазин, в котором когда-то продавалась парфюмерная продукция, сначала, еще во время войны, принадлежал старинному приятелю Розе-сахиба; до него было пять минут пешком, он находился на углу улицы Бонапарта и улицы Аббатства. Несмотря на обветшалость и толстый слой пыли, магазин еще хранил остатки былого великолепия: стеклянные флаконы, до половины заполненные уникальными ароматами, богато украшенные старомодные пульверизаторы, чучела циветы и мускусного оленя, а в глубине магазина – внушительных размеров парфюмерный орган, на полках которого разместилась целая палитра запахов. После приезда Самир днями напролет трудился, воссоздавая копию магазина, оставшегося в Лахоре; у него ушло на это несколько месяцев. Черно-белая фотография мужчин семейства Видж заняла свое почетное место на стене за прилавком, а в день открытия Самир, как когда-то его прадед, дед и дядя, с гордостью водрузил над входом ту самую черно-белую вывеску с надписью на французском и английском: «Сады Индии, основано в 1970 г. в Париже».

Фирма де Розе, видя в Самире близкого родственника, а вовсе не конкурента, часто рекомендовала друзьям и знакомым его парижский магазин – в современном мире парфюмерии он занимал особое место. В нем соединялись традиции Востока и Запада, он воплощал собой идею о том, что аромат способен переместить человека из одной реальности в другую. Его духи давали возможность мгновенно оставить французский город – с его шумом и сутолокой, с мучительными воспоминаниями о недавней войне, смертях, страданиях – и, перенесясь через черные воды океана, очутиться в великолепных садах Индии. Самир создавал, разливал по флаконам и продавал спасительные ароматы, позволявшие совершить прогулку по жасминовым полям Мадурая и плантациям шафрана в Пампоре, по коричным посадкам на Цейлоне и душистым лесам Ассама…

С утра и до вечера в его магазине, где яркое солнце отражалось в стеклянных флаконах и вспыхивало радугой на брызгах пульверизаторов, было полно покупателей: они пробовали духи, нанося их на запястье, принюхивались и, издавая возглас восхищения, разражались счастливым смехом, а в конце удовлетворенно вздыхали. И каждое их движение, каждый рождавшийся у них образ, ассоциация тут же возвращали Самира в парфюмерный магазин в Лахоре. День он проводил за обычными делами, занимаясь посетителями, а ночью придумывал композиции. В ночной тиши рождались образы, которые среди суматохи дня к нему не приходили. Часто случалось так, что уже в полудреме Самиру вдруг являлось видение, он что-то вспоминал, перед глазами возникал яркий эпизод из его жизни. Тогда он выбирался из кровати и шел через лестничную площадку в лабораторию.

После возвращения в Париж Самир многие годы экспериментировал с синтетическими ингредиентами, поражавшими его своими возможностями: что только он из них не составлял! Он по-прежнему предпочитал хорошо знакомые натуральные компоненты, но с развитием науки в парфюмерии стали возможны такие комбинации, о которых раньше и помыслить было невозможно. Он придавал фруктовым ноткам аромат чувственности, а работая с мускусом, добился в конечном итоге запаха крема для бритья. Он собрал целый набор из синтетических компонентов: запах пороха, сваренных вкрутую яиц, потных ладоней, горячей карамели, даже головки новорожденного. Его современный атлас всевозможных запахов теперь хранился в лаборатории в эталонных колбах.

Самир часто возвращался к записным книжкам дяди с парфюмерными формулами; однажды он обнаружил между истрепанными страницами заложенную бумажку с адресом Кхушбу Лала в Каннаудже. Ему стало интересно, существует ли еще их производство. Стремясь собрать вокруг себя все то, что окружало его когда-то в Лахоре, Самир решил попытать счастья и написал потомкам уже скончавшегося парфюмера, прося выслать ему те иттары, которые знал с детства. Если он хочет, чтобы на полках «Садов Индии» были представлены те же ароматы, что и когда-то в магазине Анаркали, то они должны быть составлены из ингредиентов соответствующего происхождения.

Следуя примеру Гаспара, Самир тоже взялся за биографии всемирно известных парфюмеров: он корпел над книгами и журналами, изучал парфюмерные формулы. Читая о легендарном французском парфюмере Жане Карле, он узнал, что под конец жизни тот почти потерял обоняние. Но у него, как у Бетховена в музыке, выработалось представление о запахе, и он продолжал создавать духи, полагаясь уже на память. Когда Самир читал о духах, которые появились после Второй мировой войны, он вспоминал не только насыщенный аромат «Аб-е-зар» Вивека. Ему также вспоминались мудрые слова Розе-сахиба о том, как во времена больших потрясений художники, музыканты и парфюмеры становятся теми, кто дает людям отдохновение от горя, перенося их в мир счастья.

Неожиданно Самир нашел утешение в музыке; так получилось, что он все больше слушал произведения композиторов, умерших ранней, трагической смертью: Джорджа Баттерворта, сочинявшего музыку на тему идиллической сельской Англии, который в 1916 году погиб от снайперского выстрела в битве на Сомме; Энрике Гранадоса, испанского пианиста, вдохновлявшегося при написании сюиты «Гойески» картинами Франсиско Гойи, – он утонул. Самир заслушивался фортепианными композициями «Гимнопедии» Эрика Сати, скоропостижно скончавшегося от цирроза печени, и сочинениями основоположника романтизма в музыке Франца Шуберта, австрийского композитора – тот прожил всего тридцать лет, а сочинил так много. Но больше всего душа Самира лежала к Антонину Дворжаку; этот чешский композитор – его музыку Самир буквально слышал в запахах – успел побывать даже помощником мясника, а кроме того – как, впрочем, и любой парфюмер – был до крайности самокритичен – сжег большую часть своих ранних работ.

Но истинное видение жизни Самир получал из записных книжек Вивека о войне, снова и снова возвращаясь к ним. Не обнаружь он их в свое время, так бы и жил, сам себя отлучив от любимого занятия. Сейчас же, читая дневниковые заметки без спешки, без чувства вины и недоверия, с холодной головой, изучая свидетельства тех времен досконально, как исследователь в архиве, перелистывая хрупкие страницы, разгибая загнувшиеся уголки, разглаживая бумагу, которую покоробило от влаги, рассматривая осязаемые свидетельства истории Вивека, он понемногу возвращался в тот период своей жизни, когда у него еще была семья и любовь, парфюмерный магазин и каллиграфический класс. Повзрослевший не на один десяток лет Самир, перечитывая записи методично, год за годом, начал ощущать присутствие в них сразу двух измерений: того, в котором существовал Вивек, и того, в котором существовал он сам. День в одном и одновременно день в другом, год в одном и год в другом, жизнь в одном и жизнь в другом – одно измерение накладывалось на другое. Там же, где воспоминания ранили, должен был найтись и способ исцеления, которое начиналось с воздействия ароматов, вызывавших в памяти образы – как собственные, так и знакомые по рассказам.

Он провел в лаборатории не один вечер, представляя два океанских перехода, совершенные с разницей в десятилетия. Многие месяцы он размышлял над тем, как глубокие горьковато-соленые воды, изменив ход жизни каждого, стали мостиком между Вивеком и ним. Волны, ветер, прилив, безоблачное небо, чувство покоя и избавления… – он отпустил поводья своего воображения, позволив образам рождаться свободно, он начал думать над сочетанием запахов соленой морской воды. Бергамот, базилик, мандарин, розмарин, сандал, жасминовая нота индола, чуточку дамасской розы, сладкая плюмерия, пахнущий ванилью бензоин и мятный запах винтергреневого масла, от которого захватывает дух, – все они вошли в состав связующей поколения композиции, получившей название «Силсила».

С тех пор, сколько бы Самир ни возвращался к записным книжкам Вивека, внутри у него ничто уже не саднило. Воспоминания больше не причиняли боль, они стали его помощниками, в них он черпал вдохновение, когда работал над новыми парфюмерными композициями. Популярность продававшихся в магазине духов «Силсила» только укрепила его веру в то, что разрыв с Леа не стал напрасной жертвой, что важно было сохранить нечто более значительное, нежели отношения между ними.

Когда отец впервые уехал в Грас, Софи было всего четыре года; обрывочно помня его рассказы о войне, она представляла, будто он сражается где-то далеко-далеко. Но только когда увидела его за работой, воображаемое поле боя заменилось цветочным полем, и она теперь говорила друзьям в школе, что ее папа – солдат парфюмерного войска. И хотя виделись они с отцом часто, в ее памяти почему-то ярче отпечаталось то время, когда он отсутствовал: она заполняла его своими фантазиями. Иногда после школы, пока мать была на работе, Софи показывала мадам Бланше рисунки, на которых изображала отца среди цветов.

Примерно раз в месяц из Граса приходил конверт с письмом; иногда в нем оказывался цветок жасмина или ириса, нежный бутон розы или фиалка, а иногда к корреспонденции прилагался флакон духов, который мать считала своим долгом поместить на трюмо. В такие дни, получив письмо, она плакала ночью, уверенная, что Софи спит и не слышит. Девочка помнила, как мать время от времени усаживала ее к себе на колени и разговаривала с ней, обещая, что очень скоро папа вернется и они снова будут жить вместе. Но годы шли, обещания звучали все реже, а когда они с матерью переехали в Марсель, и вовсе прекратились. К тому времени, когда брак отца и матери распался, Софи было уже одиннадцать, и она научилась поддерживать отношения с каждым из родителей отдельно.

Она выросла независимой, лучшими собеседниками для нее, замкнутой по натуре, были книги и искусство. Как только ей позволили одной ездить на поезде, она стала навещать отца в Грасе каждый месяц. У него она обычно днями напролет читала или рисовала; иногда помогала в лаборатории, хотя сама и не имела тех исключительных способностей, какие отец все не терял надежды в ней обнаружить.

Когда Софи перешла в старшие классы, Леа вернулась с ней обратно в Париж: они поселились в небольшой квартирке на левом берегу Сены, и мать устроилась на работу в больницу. Через год вернулся в Париж и Самир; он открыл свой парфюмерный магазин, и дочь почти каждый день заглядывала к нему после школы. Она помогала расставить затейливо украшенные флаконы на полках, иногда обслуживала посетителей, но этим ее отношения с миром парфюмерии и ограничивались. Больше всего ей нравилось часами бродить с отцом по музеям, гулять по городу.

Однажды отец привел ее к дому, в котором она родилась и прожила первые годы своей жизни. Они спустились в метро и, сидя в вагоне рядом, доехали до девятого округа. В последние годы Самир с удивлением отмечал, что дочери, оказывается, присуща сдержанность. Наверняка они с матерью не раз говорили о том, что произошло в прошлом, однако дочь ни разу не спросила отца о его отъезде в Грас, о том, почему он развелся, да хотя бы о его прежней жизни, какая у него была, пока он не приехал во Францию. Порой она напоминала ему Фирдаус: так же сосредоточенно сжимала карандаш, с такой же легкостью из-под ее руки появлялись на чистом листе бумаги фигурки сборщиков цветов и буйная растительность. В такие моменты ему нестерпимо хотелось рассказать ей все-все. Но он боялся, что лишь усложнит ей жизнь. А может, просто не знал, с чего начать.

В то утро, когда они прогуливались по улице Шапталь, он рассказывал ей о том времени, когда только-только стал отцом.

– По выходным мы устраивали пикник на солнечной поляне или ходили к Сене кормить голубей. Чуть повзрослев, ты часто помогала мадам Бланше печь пироги, иногда мы с тобой вместе читали.

Ему хотелось спросить, помнит ли она что-нибудь из записных книжек Вивека, но он не стал и продолжал рассказывать:

– Твоим самым-пресамым любимым занятием было кататься на старенькой карусели с разноцветной лепниной под куполом: там были скачущие лошадки и вращающиеся блюдца с чашками. Мы, наверно, раз сто на ней прокатились, не меньше!

– Помню, пап, еще как помню! – засмеялась Софи; в ее карих глазах блеснул отраженный солнечный свет.

Он подвел дочь к их старому дому, уже подновленному: здание обрело свой изначальный кремовый цвет. Зайдя в дом, отец с дочерью узнали, что мадам Бланше умерла, а квартиры находятся в собственности нового владельца. Самир знал, что Леа, даже переехав в Марсель, еще какое-то время переписывалась с мадам Бланше; ему стало стыдно, что он совсем забыл милую старушку. Выйдя на улицу, оба, отец и дочь, держась за руки, еще немного постояли перед домом: они глядели на него задумчиво с грустной улыбкой.

– Видишь вон то окно? – Самир показал на окно с белыми ставнями, теперь обрамленное зарослями плюща. – Как раз у него я и стоял: укачивал тебя и напевал.