В Лахоре вовсю светило полуденное солнце; Фирдаус сидела над своей коллекцией засушенных листьев и любовно перебирала их, осторожно поглаживая каждый кончиками пальцев, как когда-то в детстве. Стоило только взять лист и посмотреть его на свет, как на нем вдруг высвечивались прожилки, напоминая рисунком переулки ее родного Старого города или притоки реки. За каждым листом стояла своя история, и все собрание представляло собой сокровище, какое еще поискать. Платан восточный из Кашмира, китайский финик из Персии, сердцевидный клен из Баку – так она когда-то путешествовала по миру.

– Амми, – раздался голос позади нее. Айят – ей уже исполнилось девятнадцать – подошла и положила руку на плечо матери. – Нану зовет тебя.

Шел год 1968-й: миновало ровно двадцать лет с тех пор, как Фирдаус вышла замуж, двадцать лет с тех пор, как она в последний раз говорила с отцом. И вот теперь она снова в отчем доме, после похорон матери всего несколько часов назад. Прошлой ночью Зейнаб Хан – ей еще не было и шестидесяти – внезапно скончалась от инфаркта. Алтаф сидел в соседней комнате – отмывал от чернил каламы, которыми пользовался в течение дня. А когда вошел к жене и присел к ней на кровать, понял: она умерла, умерла тихо, незаметно, что было совсем не в ее характере. Серые глаза, когда-то горевшие воинственным огнем, были все еще открыты, но свет жизни в них угас. Алтаф дрожащей рукой коснулся ее лица, губ, рук, которые ему так нравились, когда он был молод… Из глаз его покатились слезы, но на душе впервые за много лет стало покойно.

Известие о смерти матери никак не всколыхнуло Фирдаус – уже давно между ними произошел разрыв. Но она, как и подобало, пришла посреди ночи с дочерью, чтобы помочь отцу все приготовить к похоронам наутро. Всю ночь соседи, мужчины и женщины, приходили выразить свои соболезнования; женщины по традиции били себя в грудь и рыдали. Мухаммад, свекор Фирдаус и брат Зейнаб, вместе с Алтафом и Фахадом позаботились обо всем необходимом для заупокойной молитвы и погребения.

Полагалось, чтобы усопшую обмывали и обряжали ближайшие родственницы, и Фирдаус принялась за дело спокойно и неторопливо. Тело матери было неестественно холодным, оно быстро остывало. Фирдаус обмыла его теплой водой, а Надира, жена Мухаммада, тем временем утешала всхлипывающую Айят. Как только покойницу закончили обмывать и вытерли насухо, ее обернули пятью полотнами простой белой ткани. Фирдаус все делала механически, она покрывала плечи, ноги, руки, еще не успевшие полностью окоченеть, стараясь при этом не обращать внимания на голос матери, звучавший у нее в ушах. Прошло еще несколько часов, и уже утром тело отнесли для совершения над ним молитвы, после чего захоронили. Но Фирдаус с другими женщинами при том не присутствовали, они остались в доме, готовясь должным образом принять скорбящих.

Фирдаус бережно убрала засушенные листья каждый на свое место – и тут услышала за спиной шаги отца, поднимавшегося по лестнице. Прошло столько лет, но она по-прежнему с легкостью узнавала его поступь, даже в толпе. Фирдаус обернулась, и они с отцом встретились взглядами – две пары одинаковых фисташково-зеленых глаз. Фирдаус вспомнила: последний раз они оставались одни в этой комнате в день пожара, день изгнания Самира.

– Ас-салам-алейкум, абба, – церемонно приветствовала она его, накидывая дупатту на голову.

– Я ждал тебя… Я и Айят тоже позвал. – У него был всклокоченный вид, черная курта застегнута кое-как, не на те пуговицы.

Фирдаус жестом показала на листья, давая понять, что занята; он в свою очередь разжал кулак – на ладони лежала пригоршня темно-бордовых лепестков роз, которые упали с савана Зейнаб. Он взял их на память. Но Фирдаус осталась к цветам равнодушна, лишь мельком бросила взгляд.

– Фирдаус-джан… – на лице Алтафа отразилось беспокойство. – Так ты все еще?..

Чуть помедлив, она кивнула.

Это обнаружилось, когда ей не было еще и пяти. Однажды в пятницу Алтаф взял ее с собой в мечеть Вазир-Хана; оставив девочку на время молитвы джумма в каллиграфическом классе, он вернулся потом с прекрасной, полностью распустившейся розой. Цветами был усыпан весь двор мечети; Алтаф выбрал самый красивый цветок и принес дочери. Глаза девочки вспыхнули восторгом, она поднесла цветок к носу, но тут же заявила, что от него ничем не пахнет.

– Что значит «не пахнет»? – переспросил он озадаченно.

Цветок источал сладкий, насыщенный аромат, будоражащий воображение.

Он снова протянул его ей, и она снова покачала головой.

– Аббу, я ничего не чувствую.

Алтаф выпрямился, его охватило беспокойство.

– Ты не чувствуешь… как сладко она пахнет?

Маленькая Фирдаус энергично замотала головой.

После этого Алтаф заставлял дочь нюхать все подряд, живое и неживое, чтобы понять природу ее состояния. Что, по мнению Зейнаб, было глупой затеей; мать не понимала, как это девочка не чувствует запаха розы, она считала, что дочь просто выдумывает. Она не согласилась вызвать врача, чтобы он осмотрел ребенка: как можно поставить диагноз тому, что выглядело сущей нелепицей? Да и пойдут толки, пересуды…

Но Алтаф все упорствовал, он давал дочери нюхать еду и камни, кору деревьев, бумагу, кожу… Порой, идя с маленькой Фирдаус по улице, он вдруг замирал как вкопанный посреди дороги, показывал ей на лужу, или на кочку мха, или на кота и предлагал понюхать. Он водил дочь на плантации манго, на молочную ферму, на конюшню, даже к спуску реки, где мужчины-прачки стирали белье, отбивая его – все для того, чтобы понять, какие запахи ее нос улавливает, а какие – нет. Он подносил к ее носу дымящиеся ароматические палочки, пасту убтан, которую мать каждый вечер наносила ей на лицо. Он интересовался у нее, что она чувствовала утром, когда воздух еще влажный от росы, и вечером, когда только что прошел дождь; просил ее понюхать баранину, приправленную карри, каллиграфические чернила и даже грязные тарелки с остатками еды.

В конце концов он пришел к выводу, что по неизвестным причинам дочь не различает запах определенных цветов. Редкий, причудливый случай гипосмии, частичной «обонятельной слепоты», по отношению к пьянящим, приторным ароматам вроде розы, жасмина, туберозы. Она их просто-напросто не различала, как ни старалась.

– Но мне-то ты веришь? – наконец спросил Алтаф. – Веришь мне, когда я рассказываю, на что похож запах?

Фирдаус медленно кивнула. Она не понимала, почему аромат таких красивых на вид цветов ей недоступен, но проведенных отцом экспериментов оказалось достаточно, чтобы убедить девочку: что-то с ней не так.

– Вот и хорошо, – отец обнял дочь. – Если ты в самом деле веришь тому, что я тебе рассказываю, значит, этот запах существует.

Отец решил познакомить дочь с новым увлечением – научил ее собирать и засушивать листья; он надеялся, что это развеет ее грусть, покажет красоту не только цветов, но и листьев. Что неизбежно отразилось в ее работах: она стала расписывать поля рукописей орнаментами исключительно из листьев. Впрочем, недостаток подобного рода почти не сказывался на ее жизни, не мешал ей в повседневных делах, а родители предпочитали об этом не распространяться. Но в один прекрасный день Фирдаус встретила Самира.

– Я так и не призналась ему, абба-джан, – начала Фирдаус; по ее лицу катились слезы. Она ни слезинки не пролила по матери, а один вид розы заставил ее разрыдаться. Алтаф, поддерживая, помог ей дойти до кровати, и она буквально рухнула.

– Так и не призналась, – повторила она.

Фирдаус не могла понять, почему после стольких лет брака с Фахадом мысль о Самире не покидала ее.

Алтаф, обняв дочь, с облегчением выдохнул. Со временем они стали совсем чужими друг другу, а для него каждый день, прожитый в разладе с дочерью, был мучением. И кто бы мог подумать, что спустя двадцать лет, при таких невероятных обстоятельствах, она вдруг снова с ним заговорит.

Дочь посмотрела на отца.

– Я никогда не могла по достоинству оценить то, что он придумывал. Когда мне исполнилось семнадцать, он преподнес мне иттар в великолепном золотистом флаконе – ничего подобного я в жизни не видела. Он сказал, что несколько лет создавал аромат, трудился над ним. Я тогда поднесла флакон к носу, уверенная, что прошло много времени, что проклятие больше не действует. И я хотела, чтобы иттар мне понравился, понимаешь, абба, очень хотела. Но ничего не почувствовала, потому что основу композиции составляла тубероза. Этот цветок – говорят, у него пьянящий аромат, настраивающий на любовный лад, – для меня попросту не существовал.

Последние слова она произнесла невнятно, снова всхлипнув.

– Запах для Самира был всем, с него все начиналось и им заканчивалось, а я… я ни в чем не была уверена. Сколько раз я думала: если бы только у меня не было этого изъяна, если бы только цветочные запахи мне просто не нравились. Тогда была бы хоть какая-то надежда – я могла бы переубедить себя и полюбить его творение, мне не пришлось бы лгать. Самир лишь впустую истратил на меня свой талант… и свою любовь.

Внезапно она перестала плакать, отерла слезы и выпрямилась.

– Я бы никогда не смогла понять его до конца. Ты правильно сделал, что прогнал его, правильно сделал, что разлучил нас. Апнебикулсахи кара.

Может статься, отцу потребовалось все это время, все двадцать лет, чтобы на себе прочувствовать, до чего горько ей было, когда она смотрела вслед уходящему Самиру. Каково это, когда часть тебя, твоей души отрывают.

Отец обхватил лицо дочери ладонями и поцеловал в лоб.

– Никогда больше не говори так. И послушай, что я тебе скажу: то, что произошло, не должно было произойти. Я был неправ!

Сглотнув готовые вот-вот брызнуть слезы, Алтаф посмотрел в окно на сверкающую куполами Золотую мечеть и вспомнил те дни после пожара в Шах-Алми. Лахор был в огне: всюду, куда ни посмотри, горело. Те из индусов и сикхов, кому удалось выбраться из пожара, теперь бежали, опасаясь за свои жизни. Тогда же Алтаф отправился на поиски Самира. Он искал того, кого любила его дочь, чтобы исправить ошибку, чтобы помешать свадьбе, которая навсегда сделает Фирдаус несчастной. В своих поисках мучившийся осознанием вины каллиграф исходил вдоль и поперек весь город, став свидетелем того, как слепая ярость, порожденная разделом страны, захлестнула его родные места. Но молодого парфюмера так нигде и не нашел.

Получившая независимость и ставшая мусульманской земля ничем не напоминала прежний Лахор, даже отдаленно. Впоследствии Алтаф все пытался разглядеть прежние ларьки на углах улиц, прежних торговцев товаром вразнос и знакомых владельцев лавок, но не узнавал ничего и никого. И пришел к выводу, что есть в этом и его вина, не меньше, чем любого политика, не меньше британцев, потому что он был таким же соучастником в уничтожении привычного уклада любимого города.

Повернувшись к дочери, взяв в руки ее маленькие, холодные ладони, он прошептал:

– Когда будут писать историю Фирдаус, непременно вспомнят и про ее Самира.