Самир, с тех пор как приехал в Грас, продолжал ухаживать за привезенным из Парижа тулси: растение росло у него в цветочном горшке. Однажды Гаспар подвел его к полупрозрачному, золотистого цвета флакону на полке парфюмерного органа, на этикетке которого значилось basilic sacre2[152]. Гаспар рассказал, что в давние времена древнеримский ученый Плиний Старший описал целебные свойства этого растения. На Дальнем Востоке его употребляли при лечении кашля, в Америке с его помощью избавлялись от головной боли, на африканском континенте его применяли для изгнания глистов. Тулси, считавшийся в Индии растением долгожителей, священный еще с ведийских времен, стал символом того первого маленького шажка, который Самир предпринял, отправляясь в долгий путь с твердым намерением вернуть себе родину.

А началось все по чистой случайности: он оторвал веточку растения и стал разглядывать ее на свет. Оттенок зелени мрачноватый – такой она видится под проливным дождем. Он растер несколько листиков и положил себе в рот. Ярко выраженный аромат смешался со слюной, и получился пряный, терпкий вкус. Самир сознательно как можно медленней пережевывал кашицу, пока не испытал на себе ее действие – и вот он уже переплыл через черные воды от Ливерпуля до Бомбея, где сел на поезд: сначала до Дели, а там и до Лахора, и очутился в самом средоточии «Видж Бхавана», во внутреннем дворике, перед кустиком тулси. Он все жевал и жевал, пока пряный вкус травы не сменился вкусом гвоздики, и только тогда проглотил кашицу. Некоторое время он сидел без движения, сжимая в руке ощипанный стебель, а затем принялся сочинять парфюмерную формулу.

Годами его нос хранил память об аромате священного базилика, и теперь, когда нахлынули воспоминания, он взялся за работу. Разложив полоски для образцов запахов, стеклянные пипетки, измерительные приборы, он направился к парфюмерному органу. Достал флакон с ароматом тулси, полученным методом перегонки листьев паром, и коричную эссенцию. Оба ингредиента имели в своем составе химический ингредиент эвгенол, который придавал им сладковатый, пряный аромат и позволял сочетать их друг с другом. Еще Самир отобрал ветивер в качестве травяной ноты и сандал, сообщающий аромату тепло. Так было положено начало композиции.

Взяв чистые пробирки, он накапал в них эти ингредиенты в разных количествах – получились жидкости разных оттенков желто-зеленого. Самир смешивал, нюхал, делал пометки. Древесные ароматы держались дольше, цитрусовые быстро выветривались, мускусные ноты оставались на коже несколько дней. Самир, как и Вивек, стремился к тому, чтобы придуманные им духи несли на себе отпечаток времени. Он хотел творить масштабнее, шире, его композиция должна была получиться более сложной, чем все то, что он делал прежде. Он задумал вместить в один флакон целый мир. Но наиболее важным ингредиентом, который он добавит в содержимое флакона – вместе с цветами, травами, деревом, воспоминаниями и историей, – будет само время.

По прошествии нескольких лет композиция начала обретать желаемую форму. Однажды утром Самир, как обычно, пришел в лабораторию, намереваясь сразу же окунуться в работу. Он перебрал свои старые записные книжки, еще со времен Лахора, чтобы проникнуться образами. Он прочитал о своих первых впечатлениях от растения тулси, о тех немногих воспоминаниях, что ему довелось услышать от родных о бабушке Лиле, для которой растение было священно. И вот Самир, уже человек средних лет, старался все глубже прочувствовать то прошлое, какое предшествовало его рождению, чтобы придумать запах, который стал бы символом его семьи. Как его дядя не мог устоять перед ароматом масла из семян амбретты, так же и он не мог – перед ярким ароматом священного базилика.

Он работал уже несколько часов, когда в дверь лаборатории постучала Леа. Почти половину своей совместной жизни они провели в разных городах, у них были разные приоритеты. В последние годы они обменивались письмами, открытками, звонками, ездили друг к другу, когда могли, но стало ясно: в то время как Леа заботило будущее, Самир всю свою жизнь посвятил прошлому. И по мере того как его душой все больше завладевала навязчивая идея, в сердце Леа копилась горечь.

Она вошла в лабораторию как раз в тот самый момент, когда он сидел с закрытыми глазами, окутанный душистым облаком свежей зелени, и предавался мечтам. Леа положила руку ему на плечо; когда он очнулся, она заметила, какое необычное у него выражение лица. Таким она видела его давным-давно, еще в их квартирке в Париже, когда в горшке показался первый листик тулси. Такое выражение лица выдавало его с головой: он опять путешествовал в прошлое с его трагедиями и воспоминаниями. Ее взгляд упал на голый стебель на столе, она почувствовала в дыхании мужа разжеванные листья тулси и поняла: врата в прошлое распахнуты.

В тот день для Леа стало окончательно ясно, почему в самом начале, когда они только поженились, Самир упорно замалчивал историю своей прежней жизни, – теперь у нее на глазах прошлое пожирало его. Преображение случилось так внезапно – от полного отрицания прошлого до полного погружения в него, – что Самиру не удалось удержаться в настоящем. Она вспомнила день, когда он сделал ей предложение, вспомнила данные им тогда обещания и посмотрела на руку, на палец с изящным кольцом, украшенным изумрудом, фамильной реликвией.

Записные книжки наверняка уже все прочитаны, но одержимость Самира прошлым только возросла; ей казалось невероятным, как нечто невидимое и неосязаемое возымело над ним такую власть. И вот, вдохновленный какой-то былинкой, Самир спускается по лестнице воспоминаний еще глубже в прошлое. Сколько раз она успела пожалеть, что этот священный базилик вообще появился у них в доме, без него все шло бы своим чередом, Самир оставался бы прежним, пусть и не зная вдохновения.

– В конце концов, если та земля недосягаема, может, попросту отпустить ее, оставить в прошлом? – спросила Леа через несколько дней Самира, когда они сидели за завтраком у окна, выходившего на цветочные плантации. Она заговорила с ним на английском, а это значило, что разговор обещал быть серьезным, и ей необходимо было, чтобы муж понял ее до конца.

Он смотрел, как она разломила пополам круассан, аккуратно намазала слоистую внутренность джемом и откусила кусочек. Он раздумывал над тем, что она сказала и как сказала. Впервые Леа говорила с ним прямо, говорила что думала, раньше такого не было.

«Отпустить», сказала она. Если бы все было так просто, если бы он мог отпустить прошлое. Да и разве он не пытался? Но вот много лет назад случайно наткнулся на священный базилик, и с таким трудом возведенная стена распалась на отдельные кирпичики.

– Что скажешь, mon amour? – вывела она его из задумчивости.

– Ce n’est pas facile pour moi… это не так-то просто. – Самир посмотрел прямо в ее карие глаза. – Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как мне самому хотелось бы все отпустить, но теперь это невозможно. Видишь ли… слишком многое требует к себе внимания, прежде чем окончательно забудется.

И вдруг, неожиданно для самого себя, спросил:

– Ты устала от меня?

Леа сохраняла спокойствие. Миновал уже не один год с тех пор, как священный базилик стал частью их жизни, и всерьез думать о нем как о причине разлада в их семье было бы странно… Она упорно гнала от себя подобные мысли, но они с тем же упорством возвращались, и сейчас, когда муж увяз в прошлом окончательно, она не могла больше справляться с раздражением.

– Да, – призналась она, – потому что я больше не узнаю тебя. Перестала узнавать, ты же вечно отсутствуешь!

Как только она произнесла эти слова, Самир понял: их отношения дали трещину. И произошло это по его вине. Глядя в окно, он мысленно сравнивал жизнь, какую обещал себе прожить, когда оставлял Лахор, и жизнь, какой живет сейчас. Он думал о дедушке, о бабушке, которую никогда не знал; он думал о дяде и таинственной тете, которая умерла во время родов; он думал о своих родителях. Он думал о том, что каждый из них так или иначе оберегал прошлое, каким бы значительным или незначительным оно ни было. Требовалось мужество, чтобы по-прежнему помнить о нем, невзирая на связанные с этим страдания. Чтобы чтить его.

В тот момент он не мог думать ни о чем другом, находясь в плену своей навязчивой идеи. Позже он будет горько сожалеть об этом, но сейчас ему казалось гораздо важнее сохранить прошлое, нежели настоящее. И он, не мудрствуя лукаво, объяснил для себя неспособность Леа понять его принципиальной разницей в их мировоззрении как людей, принадлежащих разным мирам: Востоку и Западу. Он решил, что как бы близки двое ни были, судьбу их отношений в конце концов определяет культура, к которой они принадлежат. Что есть такие вещи, которые Леа никогда не поймет, к примеру, если он, Самир, живет вдали от родного Лахора, он все равно будет чувствовать тесную связь с ним.

– Я боюсь, что однажды забуду все, забуду, каким когда-то был… – начал он, но она оборвала его.

– А как насчет тебя, какой ты есть сейчас? Как насчет нашего брака, нашей… дочери? Она-то чем провинилась? Хочешь, чтобы ребенок вырос без отца?

Леа начала гневно, но под конец смягчилась, и он уже не был уверен, чего больше в ее последних словах: обвинения или мольбы. Собравшись с мужеством, Леа продолжала:

– Mon chéri, иногда лучше забыть те дни, что прожил и оставил позади. Их уже не вернуть…

Когда она потянулась через стол, чтобы взять его руку, в ее глазах стояли слезы. Самир смотрел, как слезинки катятся по ее щекам, и его тут же захлестнули воспоминания: как он впервые познакомился с Леа, как в последний раз виделся с Фирдаус.

– Позволь, я помогу тебе, облегчу груз твоих воспоминаний, s’il te plait[153], – взмолилась она.

Леа все еще держала его руку в своей, когда он ответил:

– Но без воспоминаний нет ничего. Без воспоминаний мы ничто.

Когда наутро Самир проснулся, вещей Леа в комнате уже не было. В глубине души он ожидал этого и остался лежать в кровати, размышляя. Он подумал, что, может, совершил ошибку, потом его мысли плавно перешли к дочери. Тут его взгляд упал на прикроватный столик, где лежали исписанные парфюмерными формулами и воспоминаниями записные книжки с заложенными между страниц стеблями тулси, и его осенило: а ведь он сохраняет так и историю своей дочери, просто Леа не смогла этого понять. Он подошел к столу у окна; на нем одиноко лежал конверт, по иронии судьбы подпираемый флаконом духов. Комнату заливали потоки солнечного света, а он читал письмо, в котором она просила его о разводе.

– Не хочу больше заглядывать в твою жизнь, оставаясь снаружи, – написала Леа.

Остаток дня Самир провел в лаборатории.

Войдя, он первым делом направился к рабочему столу, где стоял стеклянный колпак. Вчера уже поздно ночью он капнул на льняную салфетку несколько капель духов, работу над которыми завершил, и накрыл колпаком. Всю ночь аромат наполнял собой пространство под колпаком. И теперь, когда Самир поднял его, по комнате распространился насыщенный запах зелени.

Самир припомнил все, связанное с зеленью, что окружало его в детские годы, и вложил эти воспоминания в свое творение: свежевымытые пучки тулси, россыпь стручков мелии во дворике, мох на ступенчатом колодце в Шах-Алми, затянутые тиной камни у реки Рави, занавески из кхаса, незрелые плоды манго, зеленая хна в чернилах его уважаемого учителя, нефритовый оттенок краски в причудливых узорах на полях манускрипта, желто-зеленый цвет мозаичных изразцов, украшавших мечеть Вазир-Хана, фисташково-зеленые глаза Фирдаус…

Самир стремился изобрести нечто такое, что заполнило бы бездонную пропасть между жизнью и смертью, между ним и его лахорской семьей. Но в ходе многолетней работы над этой композицией затронутыми оказались и другие бездонные и бескрайние пропасти, физические и эмоциональные, чего он никак не ожидал.

И в память о многочисленных разлуках и расставаниях он назвал духи «Фирак».