Как-то Леа, навещая Самира, впервые взяла с собой Софи. Девочке исполнилось пять лет, она как раз пошла в школу; там, услышав ее очевидно иностранную фамилию, поинтересовались, откуда родом их семья. Она ответила просто: «Из Граса». Письма с душистыми лепестками и листьями, приходившие в течение года, пересилили память о предыдущих четырех годах, когда отец жил вместе с ними в Париже.

Что до Леа, то ей приходилось привыкать к новой ипостаси мужа: не того, кто переворачивал больных, двигал кровати, сидел за стойкой регистратуры или натягивал холсты на подрамники, а того, кто с увлечением занялся старинным искусством составления ароматов.

Когда они с дочерью добрались до Граса, Самир предложил сводить их на цветочные плантации и показать ривьеру. От Леа не укрылось, что он успел стать там своим человеком: запросто здоровался со сборщиками и перегонщиками, горожанами и владельцами магазинчиков. Его глаза блестели, он улыбался так, как раньше улыбался только при первой встрече с ней; работа на свежем воздухе вернула ему хорошую физическую форму. Она заметила, как бережно обращается Самир со стеблем туберозы, с какой нежностью вплетает гирлянду жасминовых цветков в волосы дочери. В нем появилась душевность, он был внимателен к ним и настроен на романтический лад. Впервые после долгого перерыва Леа чувствовала, что ее снова потянуло к мужу, и она задалась вопросом: долгая ли разлука причиной ее вновь разгоревшимся чувствам или дело в Самире, который наконец обрел душевный покой? А может, он просто-напросто вернулся к привычному для себя образу жизни?

Но как бы ни очаровывало его занятие парфюмерным делом, оно явилось испытанием для их брака. Ей совсем не нравилось его решение обосноваться здесь, в Грасе, так далеко от них с дочкой. Не нравилось врать и изворачиваться, когда мадам Бланше интересовалась, как скоро он вернется. Не нравился этот его душевный настрой, заставивший его позабыть когда-то взятые им на себя обязательства перед ней. Не нравилось отсутствие между ними той близости, что была раньше. Не нравилась его отстраненность: даже когда их тела соприкасались, у него был такой взгляд, будто он где-то далеко, думает о чем-то другом, о ком-то другом. И уж совсем ей не нравилось то, что, судя по всему, она осталась для него далеко в прошлом.

Все то время, что Леа провела в Грасе, ее не оставляло ощущение, что ее бросили. И однажды вечером, когда они все втроем сидели в саду, она заговорила о будущем.

– Tu reviens quand?[146]

Самир в это время помогал дочке с рисунком; он поднял голову и посмотрел на жену рассеянно:

– Quoi, mon cherie?[147]

Она повторила свой вопрос.

– Tu reviens quand a Paris? Ou on va vivre a Grasse ensemble?[148] Когда мы снова будем вместе?

– Скоро. – Он улыбнулся, возвращаясь к рисунку. – Очень скоро.

Только и всего: муж никогда сам не заговаривал на эту тему, как будто сложившаяся ситуация была в порядке вещей. Спустя неделю Леа, садясь вместе с дочерью на обратный поезд до Парижа, понимала еще меньше, чем до приезда, и ощущала свое одиночество особенно остро.

– Требуется лет десять, не меньше, чтобы уверенно ориентироваться в мире запахов, – заявил Гаспар де Розе. – Обычный человек может запомнить несколько сотен запахов, но парфюмер, «нос», знает их тысячи!

Через неделю после отъезда жены и дочери Самир снова поступил в ученики, на этот раз к Гаспару де Розе. Он уже познакомился с трудом сборщика и перегонщика, и очередной этап должен был завершить его образование как парфюмера, дав ему необходимую базу для дальнейшей работы во Франции. Как раз в то утро оба, Гаспар и Самир, спустились в сумрачную полуподвальную лабораторию, где когда-то доводилось работать и Вивеку. На полках в алфавитном порядке стояли сотни коричневых бутылочек всевозможных размеров с парфюмерными ингредиентами со всех уголков мира. Это-то собрание Самиру и предстояло запомнить и выучить.

Гаспар провел его в соседнюю комнату, где стоял небольшой парфюмерный орган, по форме и размерам почти такой же, как и тот, что был знаком Самиру с детства. Самир приблизился к нему почтительно, как подходят в церкви к алтарю, осторожно провел рукой по бутылочкам, едва касаясь их кончиками пальцев. На столе все было готово для обряда посвящения – испытания, скорее походившего на экзамен по химии и гораздо более серьезного, чем те, каким подвергал его Вивек. Самир нерешительно подошел к столу. На нем были расставлены десять флаконов, лежали лоскуты впитывающей ткани и пипетки. После первого упражнения с запахами полагалось несколько минут передышки, затем в комнату вносили очередные десять сосудов, и упражнение повторялось. Гаспар проверял знания своего нового ученика: в конце концов, не каждый день встречаешь человека, которому выпала такая удача – вдохнуть при рождении муссон.

И вот, поднося к носу один флакон за другим, Самир вдыхал запахи и распознавал их, некоторые – с легкостью, потому что они были неотъемлемой частью мира, окружавшего его в Лахоре: аромат розы, апельсиновых цветков, ветивера, мускуса, цибета… Они всегда были рядом, что называется, на кончике его носа. Но с приходом в парфюмерное дело науки появились синтетические ингредиенты, заменявшие трудно получаемые натуральные эссенции; им-то Самир и уделял больше всего внимания. Сложные для запоминания химические формулы никак не соотносились с естественными ароматами, и чтобы распознать их, приходилось полагаться исключительно на свой нос. Разложить сложный синтетический ингредиент на отдельные запахи было нелегко, требовалось сосредоточиться и подключить ассоциативную память, прислушиваясь, однако, только к носу, не отвлекаясь на остальные органы чувств.

Гаспар капнул бесцветной жидкостью на льняной лоскут и протянул его Самиру. Повеяло чем-то приятным: сладким, тягучим, знакомым; запах напоминал о родине, навевая грусть. А еще – любовное настроение.

– Ваниль… – Самир с усилием сглотнул, прогоняя печальный образ Фирдаус, стараясь не думать о возникших перед закрытыми глазами стопке бумаг и чернилах. – …И еще что-то горькое?

Гаспара его ответ впечатлил.

– Это кумарин, его открыли в 1868 году.

Линалол пах маслом розового дерева, кориандром и лавандой.

Жасмон был бледно-желтой жидкостью со слабыми древесными и цветочными нотками и божественным ароматом жасмина.

Калон – его запах вызывал в воображении морское побережье.

Запах некоторых синтетических молекул напоминал запах вареного риса и действовал успокаивающе; одни вещества использовались в самых малых дозах, например, шафран и морские водоросли; другие пахли как давно не мытая голова, как бензин, как земля; были и такие, которые содержали в себе целый набор запахов: от мыльного и воскового до лимонного и цветочного, и все – в одной-единственной молекуле.

С каждым новым флаконом Гаспар обращал пристальное внимание на словарный запас Самира. Он наблюдал за молодым человеком, когда тот вдыхал и размышлял, соотнося запах с тем или иным воспоминанием, при этом его обонятельная память совершала замысловатый маршрут: от пшеничных полей к муссонным дождям, от влажной земли к рассветному небу. Гаспар понимал, что для его подопечного английский не был родным языком, да и французский он тоже знал далеко не в совершенстве, но в парфюмерном деле без точных определений нот не обойтись. Владение правильной терминологией парфюмера было признаком мастерства и искушенности. Когда Самир описывал тот или иной запах, Гаспар побуждал его использовать кроме обонятельного ассоциативного ряда еще и осязательный. Получалось, запах мог быть тяжелым или невесомым, бархатистым или колючим, сладким или чуть теплым, пряным или пресным. Запах мог напоминать увядшие розы в ночную пору или первые капли утренней росы.

Парфюмер избирает для себя объект, на который затем направляет свою творческую энергию, придавая ему форму и очертания, объем и упругость. И хотя в Лахоре ученичество Самира проходило большей частью в том же классическом русле, что и здесь, в Грасе, метод, преподаваемый Гаспаром де Розе, по точности исполнения отличался от того, чему учил Вивек Натх Видж.

В следующий приезд жены Самир повел ее в лабораторию. Она подошла к его столу; он был завален записными книжками с формулами, пробными полосками, чистыми и использованными, для образцов запахов, пузырьками со сложными композициями. Видя, что он чувствует себя здесь как рыба в воде, она представила, как же ему всего этого не хватало раньше. И хотя она поняла, чего больше всего страшился ее муж – лишиться воспоминаний, ей все же хотелось убедить его, что ведь можно жить не только прошлым, но и настоящим. Самир показал на флакон с композицией, над которой работал в данный момент; она поднесла флакон к носу. Из флакона повеяло задумчиво-грустным ароматом туберозы, и воображение нарисовало ей шелка, атлас и густо надушенные покои. Она представила двоих: ее жаркое дыхание рядом обдает его волной тепла. Закрыв глаза, она снова вдохнула аромат.

– Здесь тубероза, бергамот, кедровая нота, ваниль, индол, персик, лаванда и амбра… – перечислял Самир. – Недавно я добавил к формуле какао, получился чувственный, слегка пряный, но и более полный, густой аромат.

Леа улыбнулась: слова, которые он произносил, так не вязались с ее представлением о нем. Она как будто говорила с незнакомым человеком.

– «Нур», – прочитала она на этикетке флакона. – Что за история у этих духов?

Она решила, что эту композицию он придумал тоже здесь, в Грасе. Аромат был теплый, волнующий, немного вязкий и сладкий, в точности такой, как на плантациях туберозы – когда она была там, она запомнила.

Самир, опершись о стол, стал рассказывать ей, что тубероза знаменита своим сложным запахом, и, чтобы подобрать к ней компоненты, требуется ювелирная точность. Над этими духами он бился несколько лет, они стали плодом его вдохновения.

– Вообще-то это мои первые духи, я придумал их еще в Лахоре, в 1940-х.

При этом выражение лица Самира буквально на глазах у жены преобразилось, он смягчился, просветлел, он будто бы знал что-то, чего не знал никто другой. Леа показалось, что духи эти на самом деле значат для мужа гораздо больше, нежели он готов признаться.

Ее вдруг осенило. Хотя она и гнала от себя эту мысль, слова сорвались сами собой.

– C’était pour elle, non?[149] – спросила она упавшим голосом. – Ты придумал их для… нее?

В тот вечер Самир уложил дочь в кроватку рядом с ними, а после и сам лег. Он лежал, обнимая жену, а она прижималась к нему, спрятав лицо у него на груди, ее мягкие каштановые волосы разметались, ее нога касалась его ноги. Но ни тот, ни другой не спали, лишь делали вид, погрузившись каждый в свои собственные мысли. Самир вспоминал разговор в лаборатории, когда имя Фирдаус прозвучало всего лишь второй раз за все то время, что они с Леа знакомы. Он спрашивал самого себя, почему не возразил тогда жене, почему согласился: да, именно Фирдаус была его музой при создании духов «Нур». В мыслях Самир перенесся лет на пятнадцать назад, в тот день в ресторане «Стандарт». Его удивляла и восхищала сила воспоминаний, имевших над ним такую власть: они были гораздо ярче реальности, в которой прикосновения и запах другой женщины никак его не трогали. Он размышлял о том, что, может быть, ему, как и его дяде, судьбой предначертано любить лишь раз. С замиранием сердца Самир придвинулся к жене и вдохнул. Но лишь для того, чтобы увериться в своих худших ожиданиях – это был запах совершенно чужого ему человека.

А тем временем Леа, при встрече с мужем поначалу испытавшая радость, вновь погрузилась в печаль. Она корила себя за наивность: надо же такое вообразить! Будто мужа привела в Грас тоска по прежнему занятию парфюмерным делом и стремление распутать семейную историю! На самом деле его так же сильно манили и воспоминания о первой любви. И, похоже, ключом к этим воспоминаниям послужил аромат. Леа казалось, что ее вдруг перестали замечать, разлюбили и предали; она все размышляла о тех глубоких, близких отношениях, которые символизировал флакон с духами, о том, что теперь уже не могла быть уверена в Самире: мечтает ли он о будущем, которое ожидает их вдвоем, или переживает счастливые мгновения прошлого, которое было у него с той женщиной?

Настал 1961 год; не прошло и полугода, как ушел из жизни Розе-сахиб в возрасте девяноста трех лет, оставив парфюмерное дело и виллу Гаспару и не забыв при этом Самира. Примерно в то же время Леа перебралась из Парижа обратно к родителям в Марсель, устроившись на работу в местную больницу. Самир ничего определенного о своем возвращении не говорил, и она решила, что больше не может растить дочь в одиночку, что девочке лучше будет жить рядом с бабушкой и дедушкой. Самир приехал в Марсель, чтобы помочь им устроиться, но вместе с ним приехала и стопка самых ранних записных книжек Вивека – по ним Самир изучал передвижения дяди в Марселе, водя дочку каждый день на прогулки: они гуляли по паркам, заглядывали на рынки с мощеными площадями, были в порту и исследовали военные мемориалы. Леа с тревогой наблюдала, как муж все глубже и глубже погружается в прошлое, в котором ей скоро вообще не останется места.

В Грасе тем временем похолодало, воздух в горах пропитался запахом хвои, и в садах принялись собирать горький померанец, из которого готовили традиционную апельсиновую настойку на красном вине. Самир начал работать над своей первой, задуманной здесь, во Франции, композицией духов. Он все смотрел на фотографию дяди и тети, представляя тянувшийся за девушкой шлейф аромата свежести и лимона, воображая их свидания посреди жасминовых полей… И у него возникла идея: придумать духи в честь Вивека и Амбретты.

Когда он показал свою начатую работу Гаспару, парфюмер поначалу не испытал особого энтузиазма.

– Так… средняя нота жасмина… лаванда, мускус, амбра и еще…

– Шалфей, – подсказал Самир, назвав священную для древних римлян траву, – еще шалфей.

– Хм, вот как! – Гаспар в самом деле различил свежую перечную нотку. И хотя композиция уже выглядела интересно, ее не мешало доработать. Он подумал, что, может, стоит добавить травяную ноту или чуть-чуть бархатистого цибета.

Поставив флакон обратно на стол, Гаспар осмотрел выложенный Самиром набор флаконов и пипеток, его формулы и заметки. Он с видом экзаменатора ходил вокруг молодого парфюмера, брал то одну, то другую бутылочку, хмыкал и цокал языком, вдыхал повисшее в воздухе сладковатое облачко. Дойдя до листа бумаги с формулами, он обнаружил, что Самир, добиваясь звучания цветочной ноты жасмина, не стал использовать сам цветок, а прибегнул к другим ингредиентам. Пытаясь создать нечто необычное, уникальное, Самир ставил опыт за опытом, комбинировал, сравнивал, ему не раз приходилось начинать все сначала. И так продолжалось в течение многих месяцев.

В процессе работы над новыми духами попыток неудачных бывает гораздо больше, чем удачных, и Гаспара больше интересовали неудачи. Они говорили о настойчивости Самира, его амбициозности. Просматривая записи, Гаспар обнаруживал напротив пометки: «слишком сочный, с животным оттенком», «быстро теряет свой характер», «напоминает апельсин» или «чересчур плотный», а то и «слишком прозрачный», пока окончательный вариант жасмина не приобрел звучание, наиболее близкое к тому самому, который Самир помнил с детства. Гаспар вполголоса прочитал формулу; его всерьез заинтересовали связи, которые Самир обнаружил между натуральными и синтетическими запахами:

– Банановая нота для объема, нота папье-маше, нота лимона и пудры, нота прозрачного лаймово-розового напитка, нота герани, нота чернил, нота нафталина, эфирное масло иланг-иланга…

Пытаясь соединить эти ингредиенты, Самир в конце концов добился совершенного запаха жасмина, вокруг которого и выстроил весь аромат. Композиция получилась живая, она дышала энергией и, хотя еще не была завершена, уже производила впечатление чего-то сокровенного, глубоко личного. Молодой человек вне всяких сомнений обладал врожденным талантом, а приобретенный опыт пошел ему только на пользу. Но было в его методе работы и кое-что уникальное, то самое, что так мастерски использовал в свое время Вивек: стремление в процессе творчества не терять связь с родиной, которая осталась далеко-далеко.

Гаспар улыбнулся.

– Аромат напоминает сады Индии, les jardins del’Inde.

Самир запомнил название, сохранив его в своем сердце вместе с Индостаном, который пронес с собой через океан.

В 1964 году, спустя три года после начала работы над жасминовой композицией, Самир представил Гаспару готовые духи. К образам, собранным во время прогулок по Грасу и взятым из записных книжек Вивека, он добавил свои воспоминания о жасминовых плантациях на юге Индостана. Он вспомнил, как сборщицы в свободно струящихся сари собирали в три часа утра похожие на звезды белые цветки. Ему вспомнилась мать: она методично нанизывала цветки один за другим на нить и вплетала гирлянду себе в волосы. Он скучал по Лахору, по этому городу садов, зацветающих вдоль реки по весне. Перед его мысленным взором возникло поле, на котором влюбленные встречались, срывали зеленые листья, растирая их в руках, и вкушали чудесный солнечный свет.

«Арзу», «желание», так он назвал свое творение.

Попробовав духи, родившиеся как дань памяти Вивеку и Амбретте, Гаспар неожиданно спросил:

– А ты не хотел бы навестить ее?

Видя замешательство молодого человека, он пояснил:

– Ее могилу. Хотел бы?

Гаспар повел его петляющими улочками мимо лавок и кафе к главной площади Граса, Пляс-о-Эр, и дальше, вниз по старым каменным ступеням к скоплению домов. Вдоль прихотливо изогнутой улицы по обе ее стороны стояли высокие и узкие, ярко раскрашенные здания с деревянными ставнями и балкончиками с металлической оградой, затеняя проход и создавая впечатление тоннеля, по которому и шли Гаспар с Самиром. Встречавшиеся им мужчины и женщины с корзинами цветов, фруктов и овощей приветствовали знаменитого парфюмера: «Bonjour, Monsieur de Rose». Учитель с целеустремленным видом шагал по булыжной мостовой, Самир покорно шел следом.

Он не знал, чего ожидать. Ему никогда не доводилось присутствовать на церемонии кремации; он и со смертью-то не сталкивался, разве что тогда, на пожаре в Шах-Алми. В детские годы дед водил его к мавзолеям святых и гробницам падишахов Лахора, он даже стоял у могилы известной танцовщицы Анаркали, по имени которой был назван рынок. Внутри обнесенного стенами дворика мечети Вазир-Хана находилась гробница жившего в тринадцатом веке суфийского святого, Мирана Бадшаха; она была еще старше, чем сама мечеть. Это строение, украшенное резными арками и столбами, расписанными вручную цветочным орнаментом, маленький Самир любил обходить вкруговую, восхищаясь его красотой, особенно когда во дворе никого не было. Но ему никогда прежде не приходилось посещать кладбище, тем более могилу близкого родственника.

Взобравшись по лестнице с длинными, узкими, заросшими мхом ступенями, Гаспар остановился перед строением и указал на верхний этаж. Дом был охристо-желтым, со ставнями глубокого зеленого цвета. Ничем особо примечательным дом не выделялся, да и вообще улица была до того узкая, что балкон выходил прямо на противоположное здание. Но Гаспару не нужно было ничего говорить: это был их дом, в этой квартирке Вивек и Амбретта прожили до декабря 1919 года. Здесь они любили, мечтали, придумывали утренние ритуалы и шептались по ночам. Здесь же она и умерла, а вместе с ней умерла и частичка Вивека.

Это было оно, то самое место.

Самир задрал голову, глядя на балкон: натянутая бельевая веревка, из открытого окна доносится тихое пение. На долю секунды Самиром овладело страстное желание взбежать по лестнице на этаж, замолотить кулаками по двери и… – неважно, кто теперь жил там, – ворваться в квартиру и прильнуть к стенам, распластаться на полу, вдохнуть воздух, которым когда-то дышала его семья. Но мертвые так и останутся мертвыми, и он, не шелохнувшись, все глядел на мокрое белье, раздуваемое ветром.

– Что ж, on y va[150], – нарушил наконец молчание Гаспар и начал спускаться по ступенькам.

Самир последовал за ним; полчаса оба шли под гору, пересекая городок, пока не оказались перед воротами кладбища. Старый парфюмер повел молодого мимо рядов аккуратных захоронений: одни отличались внушительными размерами и величественностью, другие представлялись трогательными в своей простоте, но все надгробия были высечены из одного и того же унылого серого камня. На некоторых начал расти мох, другие пострадали от времени. На всем лежал сумрачный покров тени. Самир ступал осторожно, стараясь не нарушить ненароком границы участков; он с изумлением разглядывал большие каменные кресты и затейливо украшенные надписи на памятниках. По сравнению с остальными могила Амбретты не была большой, не отличалась монументальностью, на ней не было ни цветов, ни резного орнамента. Но Самир, едва заметив, сразу оценил ее необычность.

Не веря глазам своим, он обернулся и посмотрел на Гаспара: тот грустно улыбнулся.

– Ну что тут скажешь? Он не хотел ждать, когда будет готово надгробие… – И пожал плечами. – В любом случае, так даже лучше, n’est-ce pas?[151]

Самир медленно кивнул, потом, когда до него дошло, закивал энергично и неожиданно для самого себя разразился смехом. Правда, это был смех сквозь слезы, которые брызнули почти сразу. Он подошел к могиле и опустился на колени. Затем нерешительно дотронулся до нее.

Не было ни орнамента, ни эпитафии, ни указания причины смерти, ни хотя бы двух слов о жизненном пути умершей. На могильной плите не было гравировки, скорее это была надпись от руки, выведенная Вивеком на урду. Вдавив свой длинный и тонкий палец в еще не застывший бетон надгробия, Вивек прочертил имя своей усопшей жены – как свидетельство тому, что они никогда не разлучатся, даже после ее смерти.

«Амбретта Видж, – гласила простая надпись на плите, сделанная справа налево, – 7 июля 1897 – 10 декабря 1919».

Самир подсчитал: выходило, что она прожила всего двадцать два года. Сам он не верил ни в молитву, ни в церковный гимн, поэтому поступил так, как ему подсказало сердце: вынул из кармана флакон духов «Амрит» и окропил иттаром могилу. От нее вознесся аромат хлопка и травы, дерева и лимона. Потом каждую неделю Самир будет исполнять этот ритуал, не пропуская ни раза. Иногда он будет зачитывать у ее могилы отрывки из записных книжек Вивека или делиться с ней тем, что происходит в данный момент в его жизни. Со временем еженедельные визиты на могилу станут для него такой же необходимостью, как письма, которые он каждую неделю писал Фирдаус.

Между тем на другом краю света на границе Индии и Пакистана разразилась первая со времени раздела Индостана война за спорные территории. Война, повлекшая за собой тысячи жертв с обеих сторон, началась в августе 1965 года, длилась семнадцать дней, и только после вмешательства ООН было достигнуто соглашение о прекращении огня. Во время боевых действий пакистанское радио прекратило трансляцию песен из индийских фильмов, заменив их патриотическими стихами и песнями в исполнении Нур Джехан и Мехди Хасана, посвященными воинам, отдавшим свои жизни за родину.

Изо дня в день Фахад сидел перед радиоприемником, слушая сводки боев. Граница превратилась в непроходимую зону, всякое сообщение и торговля были под запретом, а семьи, которые когда-то, в 1947 году, разошлись по разные стороны, теперь оказались раз и навсегда отрезанными друг от друга. Поначалу Фирдаус, сидя рядом с мужем, думала, что он ждет, когда объявят победу пакистанцев. Но однажды вечером она заметила, как, слушая радио, он всхлипывает; тогда-то и выяснилось, что его пристальное внимание к новостям имело причину очень давнюю.

– Когда мы уезжали из Дели, я не верил, что это навсегда. Мне все казалось, что раздел страны – это лишь временная разлука, ни в коем случае не развод, – признался Фахад.

От его слов ей и самой стало тоскливо; повернувшись к мужу, она смахнула рукой слезы с его лица.

Но он, взяв ее руки в свои, медленно покачал головой:

– Тебе не приходилось оставлять Лахор, ты меня не поймешь. Похоже, эта война отодвинула мой дом раз и навсегда – теперь до него не дотянуться. Вряд ли я когда-нибудь увижу Дели.

Тяжело вздохнув, он отпустил ее руку и ушел в спальню. На заднем плане по-прежнему доносилось потрескивание из радиоприемника, и Фирдаус невольно подумала: может, где-нибудь по ту сторону границы ее парфюмер думает о том же?