Держа Софи за руку, Леа спустилась со своего этажа вниз, к мадам Бланше, у которой и оставила дочь, а сама отправилась в больницу. Задувал встречный ветер, и, застегнув кофту на все пуговицы, она придерживала рукой медицинскую шапочку. Самир вот уже несколько дней как находился в отъезде, и, по правде говоря, это было для нее облегчением: не приходилось больше засыпать и просыпаться, видя одну и ту же картину – Самир читает, склонившись над маленькой, карманного формата книжкой. Последнее время его интересовало исключительно прошлое, которое к тому же не в его власти было изменить.

Последней каплей стал случай на прошлой неделе: она задерживалась на работе, а он должен был забрать Софи от мадам Бланше после смены в мастерской художника. Но Самир так зачитался, что не только забыл зайти за дочерью, но и вообще никуда не пошел. Леа, вернувшись с дежурства поздно, готова была рвать и метать. Но, увидев мужа сидящим на полу и рыдающим среди разбросанных повсюду записных книжек и откупоренных флаконов, чьи ароматы окончательно вогнали его в тоску, подавила в себе гнев и молча обняла его, укачивая как ребенка. Наконец он выложил ей всю историю своего дяди. Содержание дневниковых записей – от полей сражений до цветочных полей, от тайного побега из армии до тайного брака – довело ее мужа чуть ли не до помутнения рассудка.

Они находились на волосок от развода, в их отношениях почти не осталось места любви. И когда Самир признался ей в своем желании отправиться в Грас искать ответы на свои вопросы, Леа подумала, что, может, оно и к лучшему: временная разлука пойдет им на пользу. Они никогда прежде не расставались, и она решила: пусть он соскучится по ней, по их совместной жизни и захочет поскорее вернуться.

«Всего две-три недели», – успокаивал ее Самир, когда она на вокзале провожала его. Поцеловав жену в лоб, он обещал ей, что, как только все выяснит и вновь обретет душевный покой, сразу вернется.

Остановившись у де Розе на их вилле, Самир каждое утро, выходя из комнаты на балкон, задумчиво глядел на покрытые нежной зеленью холмы, на сотни высаженных рядами цитрусовых деревьев, на гектары и гектары цветочных полей, ласково согретых солнцем. И посреди этого рая расположился небольшой городок: тесно жавшиеся друг к дружке розовые и желтые домики, перегонные цеха и парфюмерные фабрики под скатами черепичных крыш.

Самир никогда не жил в таком огромном доме, и все его скромное имущество сиротливо жалось в углу комнаты. Вещи он так и оставил в чемодане, повесил только на стену перед кроватью фотографию 1937 года в рамке – для него это было важно. Глядя на снимок, Самир вспомнил, как впервые откупорил в парижской квартирке флаконы с духами, вспомнил, как тут же его атаковали запахи и как отчаянно он им сопротивлялся. Теперь к нему пришло понимание: не стоит сопротивляться им, в них его сила. И хотя он признавал за собой болезненную зависимость от запахов, сопутствовавшую его профессиональной деятельности, все же преимущества от занятий этим видом искусства перевешивали все остальное.

Аромат значил в жизни его родных разное: для матери он был дававшим убежище островком, для отца – источником дохода, для деда – тоской по прошлому. Но для Самира он был той единственной ниточкой, что связывала его с дядей, возможностью отдать ему дань уважения за те способности, какие он унаследовал от него.

Каждый день начинался с того, что Самир и престарелый патриарх дома вместе завтракали – именно так, за разговорами, Вивек и вернется к Розе-сахибу. Самир рассказывал о жене и дочери, о своем постепенном и все же неизбежном возвращении к парфюмерному делу; старый парфюмер в ответ делился с ним историями из своей юности. Остальную часть дня Самир, руководствуясь записями из книжек Вивека, отправлялся бродить по городу, стремясь увидеть то, что открылось его дяде много лет назад. При этом он вовсю пользовался своим обонянием, только, в отличие от Вивека, двигал им вовсе не страх, а воспоминания, почерпнутые из дядиного дневника. И хотя пора сбора урожая в Грасе каждый год наступала в разное время, улицы с их булыжными мостовыми оставались прежними. Воздух не изменился, небо все того же лазурного оттенка, а аромат… аромат показал свою силу, выстояв в двух мировых войнах.

Он навестил прежний домик мадам де Розе, пересек всю Пляс-дю-Пети-Пюи и очутился перед величественным кафедральным собором двенадцатого века. Зашел прогуляться по саду, который когда-то часто посещал один знаменитый русский писатель[142]. Даже нашел ту самую деревянную дверь, на фоне которой Вивек и Амбретта сфотографировались после свадьбы.

Однажды, проходя мимо собора, Самир наткнулся на загадочный мемориал: четыре высокие колонны поддерживали перекрытие с арочными сводами. Этот памятник из светлого камня со всех четырех сторон окружала металлическая ограда; открыв дверцу ограждения, Самир поднялся по трем ступеням к мемориалу, чтобы рассмотреть его поближе. И вмиг посерьезнел, увидев, что это monuments aux morts[143], мемориал в память о погибших на двух войнах. Обходя мемориал вкруговую, он прошел мимо колонн с гравировками «1939–1945» и оказался перед колоннами «1914–1918».

Первая мировая, Великая, она же Долгая война, Лам, Джарман ди лараи…

На каждой колонне выгравированы имена французских солдат, павших в битвах. «Амар, Аньес, Аллари, Аллегр, Амик, Андре…» Самир читал, шепотом произнося каждое имя. Он ничего не искал, никого конкретно, и все же, пробежав весь список, несколько успокоился.

Одна неделя сменяла другую, так набегал месяц, за ним – другой, третий… и вот уже Самир жил в Грасе полгода. Он начал работать: сначала на плантациях, потом в перегонном цехе, как когда-то его дядя. Каждую неделю он непременно писал жене и дочери, успел не один раз съездить в Париж, но настоял на том, что ему необходимо провести у семьи де Розе еще какое-то время. Он чувствовал все нараставшую тревогу Леа, но старался объяснить ей: из каждой беседы с отцом и сыном де Розе он узнает о жизни Вивека и Амбретты что-то новое. И не может уехать, не выяснив все до мельчайших подробностей.

Частенько он раскрывал записную книжку на свадебной фотографии и долго всматривался в лица на снимке, представляя, что они говорят с ним. Потом перечитывал те страницы, где Вивек писал о вечной любви: заражаясь его оптимизмом, он на время забывал, чем в итоге все кончилось.

«14 ноября 1916

Порой, когда Амбретта поправляет мой французский, мне кажется, что я снова в блиндаже, учусь языку у французских сипаев. Только словарь на передовой все больше состоит из слов самых простых, необходимых для выживания. А вот в словах Амбретты – легкость, это язык любви, он доставляет удовольствие. И я с готовностью учу его. „Уазо“, – называет она, когда мимо что-то пролетает: птица. „Тер“, – показывает она на влажную почву. „По“, – проводит пальцем по коже. „Кёр“, – кладет руку на сердце. Последнее слово трудно произнести, оно мне никак не дается, и я предлагаю ей взамен мое собственное. То, которое я пронес невысказанным через моря и океаны. Слово, которое я приберег для нее. Я беру ее руку и, накрывая своей, помещаю туда, где мое сердце. „Дил, – говорю я, – дил“».

Читая это, Самир в мыслях то и дело возвращался к Леа, которая помогла ему – совсем как Амбретта Вивеку – выучить французский. Вспоминал время, когда он только начал ухаживать за ней; она терпеливо поправляла его произношение: слегка проводила по его носу, обозначая носовой звук «н», показывала, как должны округляться губы, отбивала удары, демонстрируя ритм фразы, вспоминал, как менялись ее голос и интонации, когда она переходила с французского на английский. Вспоминал, как она улыбалась его ошибкам и как искренне радовалась его удачам.

Едва подумав об этом, он не мог не вспомнить также и о том, что забыть ему стоило немалых усилий и что он гнал от себя сейчас: ведь с миром языка была неразрывно связана Фирдаус. И Самир сдался. Снова очутившись в мире ароматов, он стал все больше погружаться в воспоминания: о своем детстве, о своей влюбленности. Запаху оказалось под силу возродить их: картинки у него в голове были такими живыми, будто все произошло вчера, и даже чувство вины не удержало Самира – он охотно предался этим воспоминаниям.

Он представил Фирдаус за работой. Вот она выводит цветы и птиц: они прорастают из тонких наклонных черт и широких основ под неотрывным взглядом ее фисташково-зеленых глаз, следящих за движением калама по листу. Фирдаус макает тонкую беличью кисточку в чернильницу. Фирдаус беззвучно, одними губами повторяет за отцом строки арабской поэзии. Фирдаус с усилием крошит ляпис-лазурит, чтобы приготовить краску. Фирдаус в наброшенной на голову дупатте цвета морской волны держит в руках первое письмо Самира. Представляя все это с закрытыми глазами, он размышлял: возможно ли запечатать эти мгновения повседневной жизни во флаконе и сохранить их? Почему дядя не рассказал ему, как это сделать? Он поколдовал бы в перегонном цехе и получил бы заливистый смех любимой во время поездки на велосипеде к ресторану «Стандарт», прихватил бы вечернее небо из того дня, когда она впервые заговорила с ним в каллиграфическом классе, добавил бы к ним цвет ее глаз; он придумал бы композицию и поместил бы туда ее теплое дыхание, ее нежную кожу, плавные движения рук, свободно ниспадающие волосы, даже голос.

Открыв глаза, Самир резко захлопнул записную книжку; сердце еще гулко стучало, отдаваясь где-то в области горла. Стряхнув наваждение прошлого, Самир написал письмо жене, вложив в конверт стебли с цветками, и на следующий же день отнес его на почту.

Когда в то утро Самир вернулся с прогулки по городу, Эдуард де Розе сидел за столом, ожидая его к завтраку. Старый парфюмер уже не мог ходить, да и обоняние его подводило – возраст как-никак брал свое, но он по-прежнему оставался непревзойденным рассказчиком и умел так подать историю, как когда-то это делал Сом Натх.

Мир дважды едва не сгорел в горниле войны, однако оба раза Грас выстоял. Мужчины уходили добровольцами далеко, на фронт, погибали в боях, но на юге страны не пролилось ни капли крови, потому Грас и стал убежищем для таких, как Вивек. После Первой мировой город сделался культурным центром, домом для художников, писателей, музыкантов со всего мира. Даже парфюмерное дело развивалось: американские солдаты, во время войны находившиеся на территории Франции, увозили с собой на родину флаконы с французскими духами, способствуя тем самым их распространению по миру. Процветала торговля знаменитой розой. Во время Второй мировой Грас играл роль пристанища для беженцев: со всех оккупированных территорий Франции население стекалось в этот маленький городок. Розе-сахиб скрипучим голосом рассказывал историю Граса, его трагедии и триумфа, и она не слишком отличалась от истории города на другом конце света, который оставил Самир.

Как-то утром за завтраком, состоявшим из яиц и круассанов, молодой парфюмер задал Розе-сахибу тот же вопрос, что когда-то и своему отцу; ответ старого парфюмера удивительным образом совпал с ответом отца.

– Когда наш мир, наша свобода оказываются под угрозой, что делать парфюмеру? Какова его роль? Чем он может помочь?

Чем дальше Розе-сахиб рассказывал, тем больше убеждался Самир в том, что во Вторую мировую опасность нависла не только над странами и континентами, угрожая их существованию, а и над самим понятием человечности. Война лишила миллионы людей права на самоопределение, уничтожила тех, «других», кого сочли таковыми, причинила немало горя и страданий… И взять тот же Индостан, разделенный надвое, – его судьба не сильно отличалась!

– Вон оно что! – Старик пристально посмотрел на Самира через очки в золотой оправе. – Oui, были и те, кто сражался на передовой, bien sur[144], например, такие, как твой дядя. Сражались с оружием в руках: одних призвали, другие пошли добровольцами. – Его немощная рука, сжатая в кулак, чуть поднялась. – Но были и такие, кто воевал в Сопротивлении. Мы были воинством красоты и искусства. За все время войны, когда пули летели градом, когда кровь поливала землю, когда все чувства, все помыслы каждого сводились к одному – как там отцы и братья, наша служба заключалась в ином: мы преобразовывали мир. Мы наполняли флаконы воспоминаниями, мы рисовали в воображении людей картины рая, мы вели летопись того, о чем все уже и думать забыли, мы переводили мир вокруг нас на язык ароматов… мир, на который позднее, возможно, будут смотреть иначе, с других позиций. Видишь ли, мы служили мостиком к утраченной цивилизации. Наш труд может показаться незначительным, ведь мы не кололи врага штыками, и все же он тоже был важен. Ведь в чем заслуга изобразительного искусства, музыки, парфюмерии – в трудные времена они обнадеживали человека, поднимали его дух. Создавая свой особый мир, переносили в него людей, влачивших жалкое существование посреди суровой действительности.

Розе-сахиб повел рукой над столом, изображая волны: как будто корабль плывет, перевозя людей из одного места в другое; он говорил совсем тихо, почти шепотом, словно доверял Самиру величайшую тайну.

– Значит, мы переносим людей в другой мир… – повторил за ним Самир.

– Oui, exactement[145].