Вечером 30 марта 1918 года Вивек, взяв Амбретту за руку, повлек ее на край поля с твердым намерением рассказать правду о своей жизни.

«Индостан. Она произнесла это слово медленно, старательно выговаривая все звуки. Индо-оста-ан. Звук „д“ получился у нее тверже, а „т“ – резче, она в типично французской манере едва обозначила „н“ на конце. Но даже при всем при этом слово вышло моим, родным. Это была моя страна. Индостан. И я сразу оказался дома, во что бы там этот дом ни преобразился».

Рассказывая Амбретте о своей родине, Вивек извлек из запасников своей памяти охристый цвет лахорской земли, бурый цвет уличной пыли, кирпичные стены отчего дома, резные наличники окон, выкрики торговцев вразнос и галдеж ребятни в переулках, запахи: острого перца, самосы, травы, неба, земли, дождя. Он описал все запахи, какие только смог вспомнить. Он видел, что пробудил в ней любопытство, что удивил, смутил и поразил своей неожиданной ностальгией по родине, внезапным желанием поделиться. Вивек заметил ее улыбку, похожую на изгиб лепестка розы, когда она задала ему вопрос. Это было всего одно слово, но его хватило, чтобы вызвать в его, Вивека, воображении совершенно родной и в то же время далекий теперь мир. Famille[132].

«И вот я рассказал ей: о маме и ее пристрастии к сандалу, о папе и магазине тканей… А Мохан, сколько всего я рассказал о Мохане! Я описал ей, как он выглядел подростком, рассказал о его мечтах, о том, какой он добрый. Я признался ей, что тоскую по дому, по ma famille[133], я делился с ней дорогими сердцу моментами из прошлого, рассказывая взахлеб, отчаянно жестикулируя. Амбретта кивала, будто бы понимая меня. Но что она могла понять? Она родилась в Грасе и никогда его не покидала. Ей не случалось тосковать по родным местам, говорить во сне на языке, оставленном на родине. Она не носила на себе, как улитка, свой дом, не прятала его, не скрывала, не пыталась забыть, заглушив всякие воспоминания о нем. Она попросту жила в нем всегда. Что она в таком случае могла понять?»

Если он собирался связать свою жизнь с Амбреттой, должен был рассказать о себе все – в любви нет места обману. И как он, Самир, в свое время объяснился с Леа, так и Вивек – с Амбреттой, поведав о своем прошлом все, без утайки.

«Лахор, Карачи, Аден, Суэц, Марсель, Орлеан, Вейтсхате, Ипр, Мессин, Эсар, Фестюбер, Нев-Шапель, Грас – я вспомнил все до единой земли, в которых мне довелось побывать. Я рассказал ей о черных водах океана, о друзьях, с которыми сражался плечом к плечу, о русской сахибе, об Икбале с фисташково-зелеными глазами и его бамбуковом пере, перешедшем ко мне, о военной форме, о ружьях и кинжалах, об аэропланах и бомбах… Я рассказал ей, каково это – быть погребенным под обломками. Я не опустил ничего: ни мертвых тел, ни братских могил, ни запаха обгоревшей плоти, ни призрачных в своем запустении городов… Ни звуков – звуков войны. Я рассказал ей о голосах и языках, об одиночестве в ночи, о загаженных окопах, о зловонии смерти, о вшах, о крысах… И о газе, ядовитом газе. Я выговорился полностью, ничего не оставил в себе».

Самир пытался представить, что почувствовала тогда Амбретта, каким человеком показался ей любимый. Кого она в нем увидела: труса? лжеца? Или просто слабого человека, который стыдился писать домой, кто бежал, дезертировал, скрылся, бесследно исчез? Но Вивек уже не мог остановиться, его прорвало, как дамбу в половодье. Самир, стиснув зубы, читал дальше.

«Я бы погиб. Если бы я не сбежал, я бы погиб. Я рассказал, как ввел себе под кожу ядовитые ягоды. Рассказал, как больно было, меня будто жгло огнем. Впрочем, все вышло так, как было задумано: заметив мою воспаленную шею, меня отправили с фронта в Марсель, где находился госпиталь для индийцев. И как только мои раны обработали, я выбрался оттуда и бежал, бежал, бежал. Я бежал долго, не один час, и наконец достиг спасительного лона Граса, его цветочных полей».

Насидевшись за целый год в окопах и блиндажах, Вивек наслаждался свободой и возможностью ходить куда заблагорассудится. Он наконец выпрямился в полный рост и вдохнул свежий, без всяких примесей воздух. Свое признание он закончил уже Грасом: как по-доброму отнеслась к нему мадам Полина, как взялся обучать профессии Розе-сахиб, как полюбила его она, Амбретта. Жизнь гражданская явила собой разительный контраст с жизнью военной. На войне душа человека грубеет, в мирное же время с готовностью откликается на малейшее проявление доброты. Вивек закончил свой рассказ, чувствуя себя внутри опустошенным.

«Прощаясь, она сказала одно лишь слово: „Demain“[134]. И я принялся ждать».

Самир перевернул страницу и прочитал, что, когда Вивек пришел на следующий день в перегонный цех, Амбретта уже была там, она сортировала дикую мимозу. Сваленные в кучу охапки пушистых цветков распространяли сладковатый запах миндаля и меда, огурца и фиалки. В Грасе мимозой называли мягкие, пушистые веточки желтых цветов, в Индостане мимоза была розовой. Вивек стоял в дверях и смотрел, как пальцы Амбретты выхватывали из кучи отдельный цветок и аккуратно помещали его на слой жира. Девушка многократно повторяла одно и то же движение, пока рама не оказалась заполнена; только тогда Амбретта, подняв голову, заметила его. Их взгляды встретились, но Вивек так и не разобрал выражения ее глаз. Остальные в цехе продолжали работать; она же встала и направилась к нему. Самир, читая, представил, как тонкие нити тычинок мимозы едва всколыхнулись потоком воздуха, когда она проходила мимо.

«Она протянула ему желтую веточку, будто совершая подношение. И спросила, c’est tout, это все? или есть что-то еще, что я должна знать? Качая головой, я ответил: c’est tout, это все, я выговорился до конца. Тогда она просто взяла меня за руку, как будто ничего и не было».

Через две недели они поженились. И вот он, Самир Видж, спустя десятилетия, когда уже никого не осталось в живых, обрел члена семьи, о существовании которого и не подозревал.

По всему Грасу снова цвела роза о сотне лепестков; к тому времени жизнь молодоженов уже устоялась. Каждое утро начиналось с того, что кипятили воду для чая. Вивек ставил рядом две чашки; они завтракали и после обычных дел по дому отправлялись пешком в перегонный цех. Иногда Вивек следил за процессом перегонки, в другое время работал в лаборатории. По вечерам пара рука об руку возвращалась домой. Если война несла смерть, а аромат – жизнь, то Вивек, находясь между тем и этим, стараясь удержаться на плаву, выбрал своим спасательным кругом Амбретту.

Летом Амбретта наконец спросила у Вивека то, о чем они до сих пор молчали: «Когда ты напишешь?»

Она имела в виду: когда он напишет домой? Когда даст знать семье? «Скоро, – обещал он, – скоро». Она спросила: может, он боится их осуждения, женившись на христианке, тайно, без их ведома? Но Вивек, взяв свою необыкновенную жену за руку, клятвенно заверил ее, что никакого страха у него нет и ничто не может повлиять на его чувства к ней.

Дальше в записной книжке шли страница за страницей парфюмерные формулы и списки ингредиентов: Вивек, вдохновляясь воспоминаниями о Лахоре, работал над духами. Похоже, не найдя в себе смелости сочинить письмо, он решил сочинить духи. В основу легли прожитые на родине годы, хронология предков, история отъезда и последующая тоска. Главным в духах он сделал аромат цветка, того самого, который протянула ему Амбретта, того самого, который по традиции считают своим и в Индостане, и во Франции. И этот самый цветок, ставший мостиком между культурами, вдохновил Вивека на духи под названием «Лахор».

И вновь Самир поймал себя на мысли о все том же кожаном саквояже в платяном шкафу. Ища среди старых, самых первых, флаконов, он наткнулся на ряд пробирок, каждая из которых была помечена надписью «Лахор». Он откупоривал пробирку за пробиркой, и ароматы хлынули наружу, точно невидимые потоки вина, заполнив все пространство. Самир надолго замер, дегустируя по чуть-чуть, небольшими порциями. Вдруг он, учуяв мимозу, мед, ирис, сандал, «кашемировое дерево»[135] и еще что-то животного происхождения, выпрямился и, закрыв глаза, жадно вдохнул. Призвав на помощь всю свою обонятельную фантазию, Самир представил нежность мимозы и мысленно добавил к ней ноту бергамота, капнул чуточку жасмина и аниса. «Когда пряные нотки в аромате раскрываются, – вспомнилось ему наставление дяди, – они создают объем». И рядом с записями Вивека о составе «Лахора», сделанными им в книжке не один десяток лет назад, он дописал карандашом на полях свои пометки.

Аромат – это нечто очень личное, он пробуждает воспоминания, его интонациям свойственна четкость, и в то же время в основе аромата лежит его способность удивлять, а это уже признак истинного искусства.

Осенью 1918 года все записи Вивека так или иначе касались обучения, он исписывал страницы формулами и измерениями, таблицами и диаграммами, опытами и их результатами. За все это время он лишь дважды черкнул пару строк о себе. Но записи эти были зашифрованными, и Самир с трудом их заметил среди обилия сведений технического характера, разобраться помогли лишь даты.

«Прошло четыре года, и тот корабль «Тиста», на котором нас перевозили, теперь видится картинкой из сна», – сделал он запись 25 августа 1918 года, отмечая очередную годовщину своего отъезда из Индостана.

Затем, спустя какие-то три недели, 16 сентября 1918 года, Вивек написал: «Сегодня – двадцать пять. Еще один год, еще один день рождения».

В начале ноября Гаспар отбыл в Париж, оставив Вивека одного с Розе-сахибом в лаборатории. Через несколько дней в газетах объявили: война закончилась, акт капитуляции подписан. И Вивека наконец отпустило. К тому времени он очень сблизился со своим учителем, часто его так и подмывало рассказать тому о своем опыте окопной войны, о том, как он пришел к парфюмерному делу. Но не решался. Слишком многое пришлось бы объяснять, слишком многое предавать огласке. Он признался Амбретте, и это далось ему нелегко, раскрыв же детали своего прошлого Розе-сахибу, он рисковал потерять место в лаборатории. Сейчас он всего лишь приезжий, а так сразу станет дезертиром, находящимся в розыске. И чем больше времени они проводили вместе за работой, тем больше подобные мысли мучили Вивека.

Вивек готов был противостоять явным, осязаемым последствиям войны, но он не подозревал, что опасность может исходить от невидимого противника, способного ударить в любой момент. Это выяснилось случайно, когда Розе-сахиб предложил вниманию молодого человека два маленьких, будто восковых кусочка, один черный, другой белый, оба – вариации одного и того же вещества, амбры. Едва прочитав, Самир уже знал, о чем идет речь. Абир, так называл его на урду Вивек; ароматические палочки из абира воскуряли еще при дворе могольского падишаха Акбара Великого.

«24 ноября 1918

Из двух разновидностей белый – гладкий и приятный. Это старая амбра, у нее землистый, мшистый запах сырого леса, приносящий умиротворение. Находясь в воде, амбра стареет, выцветает, приобретая дымчатый, как у сигары, аромат. Именно за этой разновидностью охотятся парфюмеры. Но свежая амбра, черного цвета, мягкая на ощупь, комковатая, пахнет отталкивающе, от нее исходит зловоние. Многим в ее запахе чудится древесная гниль, мне же он напоминает вонь разлагающегося трупа. Едва я вдохнул этот запах, как замер, грудную клетку будто сдавило. Розе-сахиб продолжал рассказывать, а я что было силы стиснул зубы: перед глазами замелькали безжизненные лица солдат, убитых в сражениях. Я спешно вернул кусочек амбры на стол и, пробормотав слова извинений, тотчас же покинул лабораторию. Я бежал до самого дома; там я, едва успев отдышаться, выложил все Амбретте. Я поверял ей свои переживания, а она слушала; сейчас она на кухне готовит ужин, а я пишу об этом».

Самир представил: вот дядя сидит при свете масляной лампы за письменным столом и изливает свою душу, покрывая убористым почерком страницу за страницей в своей записной книжке. Закрыв глаза, Самир вообразил соблазнительные ароматы, доносящиеся с кухни, запах лимона и крахмала, свойственный Амбретте… Интересно, знала ли она, о чем Вивек пишет? Спрашивала ли его? Читала ли записи? Мысленно он видел, как она, эта его далекая тетя, в фартуке, повязанном вокруг талии, время от времени выходит из кухни, оставляя ужин без внимания, подходит к дяде, массирует ему шею, запускает пальцы в его волосы, желая успокоить, шепчет ласковые слова, напоминает об историях из его жизни там, на родине, которые узнала от него же, своего мужа, человека непростой судьбы.

К концу года в записях Вивека все чаще и чаще упоминался Лахор; Самиру даже начало казаться, что дядя наконец соберется с духом и напишет домой. Он составил несколько ароматов, которые назвал «Решмия» и «Анаркали», «10 лет» и «17 лет»; поискав и найдя их формулы, Самир обнаружил, что в сердце каждого находились такие священные для каждого индостанца иттары, как ципреол, лотос, плюмерия, уд, шафран и сандал. Вивек перебрал содержимое всех ящичков Розе-сахиба в поисках компонентов, необходимых для того самого аромата, который напомнит ему о доме.

Затем, по прошествии года со дня свадьбы, произошло чудесное событие, которое заставило Вивека пересмотреть свое отношение к дому как к чему-то оставшемуся в прошлом: Амбретта ждала их первенца.