Утром 10 августа 1916 года Вивек проснулся, и первой его мыслью была мысль о войне. Но день разгорался, Вивек, собирая цветы на жасминовой плантации, начал входить в привычный ритм работы и перестал о чем-либо думать. Днем его внимание вдруг привлек сильный, густой запах лимона и свежести. Он тут же представил белье, отбитое и выстиранное на берегу Рави, мыльную пену, осевшую на камнях у мелководья. Он завертел головой, озираясь, он отчаянно стремился найти источник запаха и внезапно почувствовал его совсем рядом: мимо несла корзину с лепестками девушка с коротко остриженными темными волосами, убранными под бежевую косынку.

И снова стиль письма Вивека чуть изменился: Самиру даже на мгновение показалось, будто тот описывает их с Фирдаус первую встречу. Ему стало еще любопытней. День за днем Вивек наслаждался несущим успокоение ароматом свежести, гадая, кто же эта девушка. Он никогда не видел ее раньше; заметив, как медленно, с опаской она передвигается среди растений, боясь повредить цветы, Вивек решил, что девушка из новеньких. Он понятия не имел, как ее зовут, откуда она. «Но рядом с ней я буквально возрождаюсь к жизни. И я решил: вот кто будет моей женой».

Прочитав это смелое заявление, Самир понимающе хмыкнул: как все это ему знакомо! Когда-то и он был так же очарован запахом, так же охотно отдался в его власть. Был ли то аромат розы, исходивший от Фирдаус, или солоноватый запах слез Леа в больничной палате, он хорошо помнил, каково это – полностью подпасть под влияние запаха, не иметь сил противостоять ему. При мысли о Леа ему стало неловко, и он отложил записную книжку.

Иногда Самиру казалось, что он живет с совершенно незнакомым человеком: бывали моменты, когда ни он, ни она не знали, как вести себя друг с другом. Случалась ли между ними близость, радовался ли один успехам другого – все происходило без души, из чувства супружеского долга. Одно время Самир недоумевал: неужели это трудности на работе так отдалили жену от него? Потом всерьез забеспокоился: может, в их отношениях что-то не так?

Но он никогда бы не догадался, что все дело в дневниковых записях его дяди, ведь Леа даже виду не подавала. Она ни словом не обмолвилась, что все еще любит его и лишь сила любви поддерживает в ней надежду на ответное, хотя и невозможное чувство; что муж ее, сам того не замечая, стал заложником прошлого. Их брак, пусть и в совершенно разных смыслах, оказался омрачен воспоминаниями о тех, кого уже нет в живых, и сейчас канат, за концы которого они тянут с разных сторон, тугой как струна, и любой малости хватит, чтобы его порвать.

Самир снова принялся за чтение, грустно вздохнув: оказалось, что в то время, как здесь они друг от друга отдаляются, там двое сердец, наоборот, сближаются.

«28 августа 1916

В знойный день эфирные масла поднимаются над цветочными полями, окутывая все вокруг сладким ароматом; к середине утра наши корзины уже наполнены восковыми цветами жасмина, и мы встречаемся в середине поля. Она, как и другие женщины, ходит в длинном платье с длинными рукавами, спереди повязан фартук, на поясе корзина. У нее приятный овал лица, светло-карие глаза и острый носик; коротко стриженные волосы схвачены косынкой. Утомившись, она рукой отирает пот со лба. Улыбается мне и произносит одно-единственное слово, вгоняющее меня в ступор: „Bonjour“».

Насколько Самир знал, его дядя никогда не был женат, у него не было возлюбленной, ни с кем из женщин он тесно не общался. Может, причиной тому была она? Самир представил, как Вивек, обуреваемый новым чувством, нанизывает собранные в полях жасминовые цветки в гирлянды – когда-то в Лахоре он и сам собрал такую для Фирдаус. Записи влюбленного Вивека должны были напомнить Самиру о жене, но на деле вернули его в гораздо более далекое прошлое. В тот день он впервые с тех пор, как приехал в Париж, отыскал в глубине чемодана дупатту Фирдаус.

16 сентября, в день, когда ему исполнилось двадцать три, Вивек вышел в поля на работу с единственной целью – узнать наконец имя своей возлюбленной. Уже половина сезона миновала, а он так и не решился заговорить с ней. В тот день Вивек подготовился и отрепетировал фразы на французском: эта его сборная солянка далеко превосходила начальный уровень владения языком. Девушка трудилась в полях совсем недавно, и он намеревался поведать ей о том, как почитается цветок жасмина в тех краях, откуда он родом. Он не собирался вести с ней разговоры ни о чем; он хотел вложить в свою речь частицу собственной души, свои истинные чувства. Но чем ближе подходил к ней, тем сильнее его отвлекал аромат, и вот уже он плохо помнил, что хотел сказать. Она смотрела на него в замешательстве, а он мямлил что-то, мешая английский с ломаным французским. Наконец, совсем запутавшись, умолк и в установившейся неловкой тишине поспешил вернуться к работе. Однако уже в сумерках, собрав последнюю корзину, она подошла к нему, стоявшему у кромки поля.

– Excusez-moi?[129] – начала она; Вивек удивленно обернулся. – Toutes mes excuses, mon anglais n’est pas bon[130]. – Его утреннюю речь она поняла с трудом, и все же какая-то необъяснимая сила притягивала ее к нему.

«Она посмотрела мне прямо в глаза, она говорила со мной, как говорят давно любящие друг друга люди – молча, без слов. Амбретта. Ее звали Амбретта, так называется эфирное масло со сладкими нотками, отдающее мускусом, ведь все и вся здесь, в Грасе, вращается вокруг мира ароматов и связано с ним. Я учусь произносить ее имя так, как это делает она, но французский мне пока не очень дается – плохо ворочается язык. Поэтому я зову ее иначе, по-своему: Амрит, что значит „бессмертная“».

Самир закрыл записную книжку; его по-прежнему терзали сомнения. Вот уже второй раз, читая дневниковые записи, он чувствовал себя непрошеным гостем – как будто подглядывал за совершенно незнакомым человеком.

«Значит, Амбретта – это не только парфюмерная эссенция, это еще и девушка. И она действительно существовала».

Дальше Самир узнал, что Амбретта была из местных, ее отец зарабатывал на жизнь тем, что стирал белье, чем и объяснялся характерный запах свежевыстиранного белья и лимона. Они с Вивеком начали встречаться; так прошел год. Они гуляли рука об руку по узким улочкам города, разговаривали, мечтали, с наслаждением вдыхали ароматы Граса. Вивек с тех самых пор, как дезертировал, все порывался написать домой, но так и не собрался. Не смог. Их с Амбреттой отношения развивались, и в своем дневнике он говорил о том, что хочет написать о ней матери. Читая, Самир болезненно поморщился: однажды он слышал от отца то, о чем Вивек, писавший эти строки, еще не знал – что в самый разгар войны его мать умерла. Сом Натх сообщал Вивеку, но тот, бежав из расположения своей части, так и не получил письмо. И ничего не подозревая, мечтал о невозможном.

Как-то под конец сезона сбора жасмина Вивек пришел в поля задолго до рассвета. Было еще сумрачно; он прилег под деревом возле ковра из белых цветов и прислушался к возне пробуждающихся от сна птиц, поражаясь тому, что такие прекрасные творения живут, а где-то идет война. Достав из кармана сандаловую палочку, подарок Сучи Сингха, он положил ее на ладонь. Сразу повеяло родным домом. Тут он услышал за спиной шаги и обернулся: позади стоял не кто иной, как Розе-сахиб, он принюхивался к землистому запаху сандала.

Между ними произошел разговор, из которого Самир понял, что сандаловое дерево во Франции не растет – потому-то парфюмер и удивился, увидев сандаловую палочку в руках у молодого человека. Вивек, тщательно обходя тему войны, рассказал о матери, о ее любви к сандалу, который в их доме почитали. Парфюмер, с интересом выслушав рассказ о далеких землях, откуда сборщик цветов прибыл, поделился своими воспоминаниями. Он еще с детства запомнил этот аромат: бабушка, мадам де Розе, держала на прикроватном столике сандаловую палочку, оставленную одним путешественником с Дальнего Востока. Ее так привлекал этот необычный аромат, что с него она начинала свой день и им же заканчивала.

Вивек смотрел, как хозяин плантаций потер палочку о свою ладонь, теплую, маслянистую, охристо-коричневую, – вокруг еще сильнее запахло жасмином, запах будто стал гуще. Оба все говорили и говорили, пока не начали потихоньку собираться другие сборщики; закончилась же беседа тем, что Вивек получил повышение – де Розе предложил ему место мастера в перегонном цехе. Каждый день в цех доставляли бесчисленные корзины с лепестками туберозы, и трое мастеров, включая теперь и Вивека, управлялись с перегонными аппаратами. Вивек описывал, как все происходит: цветы рассыпают по полу жемчужным ковром, затем взвешивают и наконец загружают в перегонные аппараты, чтобы получить эфирное масло.

«30 октября 1916

Существуют два способа перегонки. К тем цветам, что продолжают благоухать еще долго после того, как их собрали, например, к жасмину, мимозе, туберозе и чьи лепестки слишком нежные, чтобы перегонять их с водяным паром, – применяют способ холодного анфлёража (Вивек написал: ан-фла-радж). Большие стеклянные пластины в рамах – они зовутся chassis[131] (у него вышло шасис) – смазывают толстым слоем животного жира и дают отстояться. Затем цветочное сырье аккуратно раскладывают поверх слоя жира, и аромат цветков постепенно, часов за двенадцать-четырнадцать, переходит в жир, делая его душистым.

Лучше всего с этой работой справляются женщины, они сидят посреди вороха свежих растений, тщательно выбирают цветок за цветком и выкладывают на слой жира. Их движения отработаны, ничего лишнего, их руки двигаются будто в отрепетированном танце: от вороха к раме и обратно, они кладут цветок на пластину, слегка вдавливают в жир, удерживают. На эту работу затрачивается немало времени, впрочем, парфюмерное дело – искусство, требующее выдержки. Другой способ, при помощи которого извлекают эфирные масла из таких цветов, как роза, фиалка, флердоранж, стар как мир – это горячий анфлёраж. Цветки погружают в большие емкости с животным жиром и нагревают. В течение нескольких часов смесь необходимо помешивать, потом процедить и заложить новую партию цветков – до тех пор, пока сам жир не пропитается цветочным ароматом. В конце получившуюся массу отфильтровывают через тонкую ткань в несколько сложений».

Дядя всегда обращал его внимание на разные способы перегонки – одни предпочитали на Востоке, другие – на Западе, – но Самир никогда не видел никаких других устройств, только дегх и бхапку, с которыми его научил работать Усман. Теперь он понял, что эти записные книжки – настоящий клад, и ему стало ясно, почему Вивек берег их как зеницу ока.

«10 ноября 1916

Вечером мы с Амбреттой шли домой, держась за руки, и я невольно думал о том, что такие отношения едва ли возможны у меня на родине. Здесь же, вдали от родных мест, я обрел свободу, я волен жить и поступать как хочу. Совершив побег, я только выиграл. Местные жители не разносят слухи и не сплетничают, для них не важна принадлежность к касте или религии. И мужчины, и женщины сами выбирают, с кем им дружить, даже с кем породниться узами брака. В армии у нас бывали подобные случаи: некоторые сипаи вступали в отношения с женщинами из местных, некоторые даже женились на таких женщинах. Но в письмах домой они плели всякие небылицы, боясь признаться в содеянном, как будто домашние сочтут их нечестивцами. Теперь, когда я вижу Амбретту, я понимаю, что стыдиться тут нечего. Мне нет дела до цвета ее кожи, до религии, которую она исповедует, и уж меньше всего меня волнует то, что она из местных, франсиси. Важно лишь, что меня тянет к ней».

Со временем Вивек обучился всем тонкостям процесса перегонки. Однажды Розе-сахиб заглянул в перегонный цех и махнул Вивеку рукой, приглашая следовать за собой. Они спустились в подвал; оказывается, там разместилась самая настоящая лаборатория: стояли рядами пробирки с разным содержимым, от прозрачного до окрашенного во все цвета радуги.

Лаборатория стала его новым местом обитания, он поступил в ученики к самому Эдуарду де Розе. Уговор между ними не был делом обычным: как правило, парфюмеры не брали в ученики человека с улицы, тем более такого перекати-поле, как Вивек. Но Розе-сахиб быстро разглядел в нем способности. И Вивек, стремительно преодолев путь от простого сборщика до перегонщика, начал работать в лаборатории и теперь проводил дни среди склянок и флаконов, штудируя книги и делая выписки, обучаясь парфюмерному делу на практике. Он заметил, что некоторыми парфюмерными формулами мадам де Розе – а среди них были и такие, что относились к середине прошлого столетия, – семья по-прежнему охотно пользовалась. Вскоре Вивек познакомился со своим будущим товарищем по учебе, Гаспаром де Розе, старшим сыном Розе-сахиба. Будучи примерно одного возраста, они подружились и порой ставили в лаборатории совместные эксперименты.

Иногда, глядя на Розе-сахиба и Гаспара за работой, Вивек вспоминал, как трудился бок о бок с отцом в их текстильном магазине; несмотря на то что теперь он имел дело с флаконами и мерными пипетками, его руки все еще помнили ощущения от прикосновения к шелку и льну. Они с отцом тогда без слов понимали друг друга, одним взглядом определяя количество ткани в штуке, наизусть помня длину материи, необходимую на тюрбан.

«Человек от рождения наделен способностью двигаться и не может вдруг забыть, как это делается – его мускульная память необыкновенно крепка», – записал Вивек. Прочитав это, Самир посмотрел на свои руки. Интересно, а они еще помнят, как ловчее схватить огромный сосуд куппи, как обмазать глиной дегх, как узнать, что процесс перегонки сандалового эфирного масла завершился? Выходит, – если, конечно, он правильно понял Вивека, – его, Самира, тело должно помнить все нюансы профессии парфюмера?

Вивек все меньше писал о себе и все больше уделял внимания своим ощущениям от того или иного запаха. Появились столбцы эссенций и парфюмерного сырья; он начал заносить в книжку формулы, делать пометки, составлять ароматические палитры… Розе-сахиб предоставил в распоряжение двух своих учеников всю мировую сокровищницу ароматов, и Вивек, которому к тому времени исполнилось двадцать четыре года, прилежно заносил бесценные знания себе в записные книжки.

«22 декабря 1917

Обоняние главенствует над всеми остальными чувствами. В дальних странах, где земля и человек сливаются воедино, запах значит не меньше, чем язык, на котором говорят, – это нечто важное, сокровенное, зачастую даже возвышенное. Запах обладает чувственностью, он объемный, он раскрывается, расцветая. А поскольку невидим, являя собой плод желаний и воображения, не связан никакими границами».

«Так и есть», – подумал Самир про себя, листая записную книжку, – но дальше шли только заметки про компоненты, объемы… Он что-то неважно себя чувствовал – голова тяжелая, мышцы одеревенели, трудно было соображать, – но все же перерыл остальные книжки, пока не нашел ту, что была помечена 1918 годом. И открыв, сразу увидел ее.

Какое-то время Самир молча смотрел на пожелтевшую от времени фотографию, на которой Амбретта стояла рядом с его дядей. У девушки большие красивые глаза – его мать назвала бы такие «мригнаяни», глаза лани, – она в длинном, в пол, белом платье с длинными рукавами. К волосам она приколола две белые розы. На ней не было никаких украшений, кроме кольца на левой руке. Самир поднес фотографию ближе, чтобы как следует разглядеть его. «Обручальное кольцо?!» Он тут же стал разглядывать дядю, который выглядел точно пакка-сахиб, каким он его и помнил: темные брюки, белая сорочка, пиджак. В петлице цветок – белая роза. Вивек обнимал Амбретту сзади, его правая рука покоилась на ее талии. На безупречно выбритом лице Вивека запечатлелась какая-то особенная улыбка – таким жизнерадостным, умиротворенным Самир не видел дядю никогда, тот весь прямо светился от счастья. Так улыбается человек, которого не гложут никакие тайные мысли. Самир перевернул фотографию и разобрал на обороте надпись на французском:

«Амбретта и Вивек Видж, 13 апреля 1918 года, Грас, Франция».