«15 апреля 1916

Все началось с цветка о сотне лепестков, с центифолии. Он рос в палисаднике возле беленого домика с красной черепичной крышей, стоявшего на окраине городка, который угнездился между горами и морем. Здесь, в Грасе, с его солоноватым воздухом и свежим альпийским ветерком, Розе-сахиба выращивала цветок столь прекрасный, с таким чудесным ароматом, что, как говаривали, достаточно только раз вдохнуть, и все печали как рукой снимает. Стоя посреди плантаций этого цветка, могу подтвердить: аромат кружит голову. И если бы существовал рай на земле, он был бы здесь».

Самир снова и снова перечитывал первую запись в новой записной книжке и ничего не понимал: казалось, ее написал вовсе не Вивек, а кто-то совершенно незнакомый. Не было больше в заметках кровавой войны, отбрасывавшей на все мрачную тень, не свистели пули между строк, не тянуло удушливым запахом смерти. Напротив, стиль письма стал на удивление легким. Но слишком многое выпало в промежутке между осенью 1915-го и весной 1916-го, никаких записей за этот период не было, как будто все это время Вивек сидел тише воды, ниже травы, стараясь не привлекать к себе внимания, и только оказавшись здесь, в Грасе, возродился к жизни. Самир хотел было позвать из соседней комнаты Леа и поделиться с ней этой разительной переменой в жизни дяди, но передумал. Она ясно дала понять: записные книжки – бремя его, и ничье больше.

За последнее время на него обрушилось слишком много тайн и загадок. Оказывается, так много в его жизни случилось еще до его рождения: знакомясь с событиями, которые успели произойти за все эти годы, он даже повзрослел. И в то же время Самир понимал: жизнь составляют не одни только события сами по себе, свою роль играют и те, кто повествует об этих событиях, а также те, кто их слушает, кто управляет временем, придавая ему форму, живя с ним в согласии или борении. А еще – те, кто в итоге наследует архив.

Похоже, Вивек прибыл в Грас налегке: ему было всего двадцать два года, и единственным его желанием был покой. Однако за то время, что он, бывший солдат, проведет там, ему каким-то непостижимым образом удастся посеять семена будущего, которые дадут всходы, а урожай соберет уже его племянник. Если и искать ответы на вопросы, то именно в них, в этих самых записях, сделанных в парфюмерной столице мира.

Из первых заметок 1916 года Самир понял, что Вивек подрядился сборщиком цветов на плантациях семейства де Розе. Попутно он познакомился с историей Граса, которую его дядя изложил во всех подробностях, начиная еще с тех отдаленных времен, когда городок был центром кожевенного производства. На улицах тогда стояли сыромятни, и зловоние от них распространялось по всему городу. Предание гласило, что французская махарани[126] обожала кожаные перчатки, но пахли они отвратительно, и она велела кожевнику по фамилии Gallimard, «Галлимар», надушить кожу. Вскоре крестьяне принялись специально для этих целей высаживать на полях цветы. Они начали разводить розы: аромат этих прекрасных цветов перебивал естественный и довольно сильный запах звериной шкуры. Со временем кожевенное производство угасло, но крестьяне продолжали выращивать розы и, чтобы ценное растение не пропадало, нашли ему применение. Так возникло новое производство – парфюмерное. В 1747 году Жан де Галлимар открыл в этих местах первую парфюмерную фабрику.

Вивек, к своему удивлению, обнаружил определенное сходство между той жизнью, какую решил оставить, и той, какую хотел начать. Оказалось, что в 1830 году, примерно в то самое время, как его семья начинала свое текстильное дело в Лахоре, мадам де Розе занялась производством парфюмерии, назвав предприятие своим именем. Недавно овдовев, она теперь проводила время в саду, ухаживая за цветами. Когда-то посаженная единственная роза разрослась: сначала в несколько кустов, потом заполнила собой весь сад, и, наконец, ее стали выращивать в полях. Ко времени основания предприятия «Парфюм де Розе» пустоши по обе стороны от домика превратились в плантации душистых роз. Именно этим плантациям она и обязана своей фамилией: мадам де Розе, или же Розе-сахиба, как называл ее Вивек. От других сборщиков он узнал, что ее сын Антуан умер молодым и она воспитала внука Эдуара. После ее смерти он стал называться месье де Розе или Розе-сахиб; детей у него было много, но лишь старший, Гаспар, стал «носом», унаследовав профессиональное чутье.

Одним из самых ценных ароматов в Грасе считался «отто» розы. Самир произнес это слово вслух, дивясь его необычному звучанию, но по мере того, как читал дальше, все больше и больше улыбался.

«Поначалу, впервые услышав слово, я не узнал его. Но сборщики часто его повторяли, и меня вдруг осенило: да ведь это „отто“ – не что иное, как наше „аттар“ или „иттар“, которые произошли от „итир“ на фарси, а „итир“, в свою очередь, – от арабского „итр“».

С раннего утра и до позднего вечера Вивек пропадал на душистых полях, стремясь как можно лучше узнать эту землю. В дневниковых записях он ничем не выдавал своего страха или дурных предчувствий, ни словом не обмолвился о сожалениях по поводу бесславного конца своей воинской службы. Складывалось впечатление, что переход от воина-сипая к сборщику цветов свершился мгновенно, что никакого дезертирства не было и в помине.

«Сейчас пора цветения майской розы, и мы заняты дни напролет», – писал он. Работая от восьми до двенадцати часов в день, сборщики умудрялись собирать по шесть килограммов розовых лепестков в час; потом корзины с лепестками доставляли в город в перегонный цех. Вечером сборщики стекались к кромке поля, где им выдавали дневную плату. Среди сборщиц было немало цыганок, и звались они Ла Флёр, то есть Цветочек, что, по мнению Вивека, им очень даже шло.

Вивека, этого иностранца, прибывшего с востока, в Грасе знали все – городок был маленький, и новости разносились по нему мгновенно. Но Вивек никогда не упоминал о друзьях из числа сборщиков, не называл никаких имен – только мадам Полину, свою квартирную хозяйку. Он подыскал рядом с перегонным цехом де Розе комнатушку со скудным набором мебели: кровать, стол и шкаф. Квартирная хозяйка, когда-то сама трудившаяся сборщицей, не только готовила для Вивека, но и помогла ему устроиться на работу. Трудясь в полях из года в год, из сезона в сезон, она в свое время прочно овладела профессией и теперь принялась обучать молодого человека тонкостям дела.

«17 мая 1916

Мадам Полина говорит, что парфюмерное дело – это своего рода язык, le parfaett uhn longaage[127]. Грас не был бы Грасом без цветов. Год больше не означает для меня смену летней одежды на зимнюю, смену дождя снегом, я не слежу за новостями. Год для меня – это смена сезонов цветения».

«Кхушбу эк зубан хей», – повторил Самир, сам себе напоминая. Он читал обо всех этих прелестях вольготной жизни, а из головы не шла практическая сторона дела: отсутствие у Вивека денег, военная форма как единственная одежда, его винтовка и прочее вооружение, трюк с членовредительством, никудышное владение языком… К тому же можно только догадываться, какие небылицы дядя сочинил, чтобы жители Граса его приняли. Да и потом, он здорово выделялся: смуглый среди моря светлых лиц. Но ни о чем таком в дневниковых записях не было ни слова. И вообще ничто в них не указывало на военное прошлое Вивека.

Прожив целый год в полевых условиях, участвуя в жесточайших сражениях, Вивек писал о том, что в Грасе показалось ему удивительным: величайшей ценностью здесь считается именно земля. Читая страницу за страницей, Самир стал замечать, как Вивек постепенно избавляется от коросты войны, которая, отпадая, раскрывает его истинные желания. Из всех способностей, какими наделен человек, Вивек решил положиться на обоняние.

«20 мая 1916

Ни один бутон здесь не пропадает зря. Вдали, за городом, тянется бесконечными рядами лаванда, покрывая землю роскошным сиреневым ковром. Что это за зрелище! Если сорвать стебель, потереть его, а потом вдохнуть, запах покажется насыщенным и острым, как лезвие бритвы. Лаванда пахнет как капур, камфара, а еще ее можно сравнить с первой пригоршней холодной воды, которой обдают лицо утром, умываясь. Путешественникам, сбившимся с маршрута, часто дают совет: держитесь сиреневых полей, и вы непременно попадете в Грас, знаменитый своими плантациями лаванды».

Впервые Вивек, чья жизнь до той поры подчинялась строгой воинской дисциплине, дал волю чувствам – отныне они определяли его путь. Он писал, как с удовольствием блуждает по узеньким улочкам, то и дело натыкаясь то на арку, то на дверной проем, открывающие перед ним вход в парфюмерную лавку или магазинчик, это средоточие божественных ароматов.

Вивек стремился к новой жизни, держась как можно дальше от военных действий, однако в местных газетах по-прежнему печатали сводки с фронтов. С помощью мадам Полины он подучил французский и уже схватывал общий смысл некоторых разговоров, особенно если они велись среди семей, проводивших мужа или сына на войну. Наблюдая их переживания за родных, он признавался в дневнике, что не представляет, каково его семье: они не знают о нем ровным счетом ничего. «Я понимаю, что должен написать, но у меня просто-напросто нет слов…»

Хотя в Грасе война почти не ощущалась, мадам Полина часто зачитывала вслух новости из крупных городов. В Париже, например, Большой дворец приспособили под военный госпиталь, ввели ограничения на продажу яиц, муки, молока и прочих товаров первой необходимости; мужчины уходили сражаться, а женщины заступали на их место, подменяя на самых разных работах: водили общественный транспорт, трудились на фабричном производстве. Самир так и представлял, как Вивек слушает эти новости, сидя за завтраком или обедом, состоящим из небольшого кусочка хлеба и чашки чая, а сам места себе не находит: ему не дает покоя чувство вины. И оказался прав: через полгода страхи дали о себе знать.

«До Граса не доносится грохот боев, в воздухе не пахнет смертью. Здесь царит мир ароматов, за которым городок укрылся как за каменной стеной. И все же я по-прежнему оглядываюсь, я боюсь, что однажды откроется моя постыдная тайна. Мадам Полина случайно роняет на пол металлический дуршлаг, а у меня душа уходит в пятки. Я хорошо знаю, что ожидает тех, кто дезертирует… Я помню, что рассказывали: одного наика, младшего сержанта, приговорили к пяти годам заключения, сикхских сипаев прилюдно высекли… Едва ли меня выследят, едва ли схватят. Но каждый день я со страхом открываю газету, боясь обнаружить там обращение властей: разыскивается индийский сипай, дезертировавший с поля боя. Каждое утро я просыпаюсь в поту: вдруг мадам Полина, наводя порядок, наткнулась на мою военную форму и ранец – вещи, которые следовало бы сжечь, улики, которые следовало бы уничтожить, целый год, который следовало бы стереть из памяти. А вся правда в том, что человек спасает свою жизнь любым доступным ему способом. Человек обязан сохранить вместилище своей души, и именно это я и сделал».

К июлю – как раз шло крупнейшее сражение на реке Сомма – Вивек превратился в комок нервов, стал бояться всего. Сначала он боялся черной воды, окопов, смерти, потом боялся стать дезертиром, теперь боялся, что его разыщут.

Охваченный страхами, он вспомнил о Поле, том солдате из Граса, который первым рассказал ему о парфюмерном городе. Шагая мимо очередного дома, Вивек разглядывал его, мысленно сравнивая с тем домиком на черно-белой фотографии. Он представлял, что вот Поль возвращается с войны изможденный, может, даже раненый, случайно встречается с ним на булыжной мостовой или среди цветочных плантаций, и правда выплывает наружу. Но за все то время, что Вивек провел в Грасе, не вернулся ни один солдат, да и до завершения войны было еще далеко. Однако в конце концов Вивек попросил мадам Полину не читать ему новостные сводки, совсем.

«Я больше не хочу думать об этом, не хочу думать о войне», – взмолился он.

Он перестает упоминать о своих страхах, тщательно обходя эту тему стороной, а пишет лишь о приятном. Под конец 1916 года ему удалось возвести глухую стену между собой и войной: сначала он перестал о ней говорить, затем – думать, а под конец – вспоминать. Давалось это ему нелегко, но он проявлял упорство. Всякий раз, когда интересовались его происхождением, он отвечал кратко: кочевник.

Во время войны дневниковые записи стали для Вивека отдушиной, теперь же он писал редко, только когда происходило что-нибудь знаменательное. Читая разрозненные записи – Вивек либо что-то узнал, либо чему-то порадовался, – Самир пытался связать их воедино, стараясь вообразить ту жизнь, которой жил его дядя. Дезертирство Вивека с поля боя оказалось и ужасающим проявлением трусости, и в то же время актом самосохранения. Когда Самир задумался об этом, ему вдруг пришло в голову, что сейчас они с дядей как никогда близки: оба бежали от того, что не в состоянии были понять и пережить, оба не задумывались о последствиях своего побега. Интересно, искал ли кто-нибудь Вивека? Искала ли его, Самира, Фирдаус? Теперь он об этом никогда не узнает.

Дочитав до половины, Самир прервался: история дяди действовала на него угнетающе. Он подумал: что, если трусость тоже передается по наследству? Что, если помимо чувствительного носа дяди он также унаследовал и его робкое, боязливое сердце?