Новый год наступил одновременно для дяди и племянника, только с разницей в сорок четыре года. Вивек начал новую записную книжку, выданную уже здесь, в армии, – под красной тканой обложкой обнаружилась наклейка: «Для вооруженных сил Его Императорского Величества, сражающихся на фронтах Европы», отпечатанная в типографии «Модел Пресс» в Анаркали, город Лахор. Записная книжка, как и солдаты, прибыла издалека и попала к Вивеку, который теперь отчаянно стремился домой.

Сидя в мрачных, промозглых казармах, индостанцы как могли старались подбодрить себя, отмечая праздник Лохри, которым в Пенджабе традиционно провожают зиму. В качестве приятного дополнения к солдатскому рациону они приготовили десерт пинни – смешали муку и топленое масло гхи и сдобрили все это орехами и кардамоном – и распределили получившиеся сладкие шарики среди бойцов всего индийского лагеря. Конечно, никто не запускал традиционные фейерверки, не рассказывал народные предания, не распевал песен. Но когда подошел черед Вивека заступать в караул, его согревали мысли о доме.

«Пожалуй, самый важный урок, который я вынес, сражаясь на войне, в том, что семья совсем не обязательно предполагает единство по крови. Или по вере. Когда продолжавшийся весь вечер артиллерийский огонь утих, сипай Теджа Сингх сел диктовать письмо семье убитого сипая Акбара Хана. Они с ним были земляки, вместе выросли в Аттоке. В письме Теджа обращался к матери друга как к собственной, просил ее не убиваться так по Акбару: не только потому, что тот, приняв мученическую смерть, попал в рай, но и потому, что один из ее сыновей все же остался в живых».

У Самира комок подступил к горлу. А как там, в Лахоре, сейчас? Какая жизнь ждет страну после раздела? Теперь едва ли так напишут; едва ли у сикхского сипая появится мусульманская мать. Шайка мусульман без зазрения совести поджигает дома индусов, банда индусов средь бела дня грозит расправой мусульманину из парфюмерного магазина. А любовь, длившаяся десять лет, похоронена.

Пора было ложиться; Самир с тяжелым сердцем закрыл дневник Вивека.

В феврале враг начал обстрел позиций союзников; в один из дней ближе к сумеркам с той стороны заработала тяжелая артиллерия, и продолжалось это не один час. Многих тогда ранило, очень многих поубивало. Вивек лишь чудом избежал смерти: от большого куска шрапнели его спас хавилдар[118] из резервистов. Который, однако, сам не выжил: под конец боя его без признаков жизни нашли под грудами обломков.

«16 февраля 1915

Издалека доносится канонада. Дым с улицы просачивается в госпитальную палатку, где и без того нечем дышать от смрада мертвых тел. На носилках рядом со мной лежит безжизненное тело молодого сипая Бхатты Сингха – пуля настигла его на нейтральной полосе в то самое время, как он пытался спасти товарища. Я часто писал за него в Сиалкот и читал ему приходившие оттуда письма. В последнем отец интересовался у сына, сколько раз тому случалось бывать на передовой, которую он называл „лам“; писал, что если тот погибнет на службе у саркара, то покроет себя неувядаемой славой, воссияв подобно солнцу, и попадет в рай. Отец наставлял его не страшиться смерти, дабы не уронить честь семьи, деревни, касты. Мол, и жизнь, и смерть – все в руках Всемогущего. Но, глядя на тело Бхатты Сингха, я думаю не о чести, не о беспримерной славе, не о райских кущах, а лишь о мальчике, который навсегда останется здесь, вдали от родной земли».

Четыре дня Вивек провалялся в госпитале, прежде чем вернулся на передовую. Через некоторое время сипаям вновь предстояло выступить маршем. «Впереди очередной город, очередной лагерь, очередной защитный рубеж, очередной бой», – сухо подытожил он. Боевые действия продолжаются, а между тем земля оттаивает, снег превращается в слякоть. С рассветом обе стороны принимаются забрасывать друг друга артиллерийскими снарядами, а ночью в непривычной тишине раздается лязг лопат – враг окапывается. Не видно конца-края разрушениям, не слышно и никаких новостей о скором возвращении домой. «Не успеешь оглянуться, как дни и месяцы обернутся годами», – записал Вивек.

Вскоре подразделению Вивека было приказано идти на помощь полку гуркхов в Нев-Шапель – сильно разрушенные во время боев оборонительные линии нуждались в укреплении. Работая лопатой, Вивек в дневнике потом скрупулезно отмечал все, что они делали; благодаря его записям Самир досконально разобрался в том, как все устроено.

Первым делом устраивают огневые позиции – там сосредоточены крупнокалиберные орудия, боекомплекты к ним. Дальше тянутся ходы сообщений: они связывают передний край и тыл, по ним эвакуируют раненых в полевой госпиталь. Затем идет вторая линия обороны – на случай если враг прорвется. Здесь оказывают первую медицинскую помощь, размещают полевые кухни. В подземных бункерах хранят продовольствие и боеприпасы, кроме того, они служат командными пунктами с проведенной телефонной линией.

Сами передовые позиции представляют собой траншеи, вырытые на глубину от двух с половиной до трех с половиной метров и шириной без малого два метра. Чаще всего на дне этих траншей скапливается немало дождевой воды, которая после бомбовых ударов превращается в грязевую жижу; чтобы не допустить заболачивания траншей, сооружают узенькие каналы для периодического отвода воды. Брустверы устраивают для того, чтобы можно было подняться к краю траншеи и наблюдать за противником. В ответвлениях траншей выкапывают блиндажи или небольшие укрытия, где бойцы отдыхают, если, конечно, выдается минутка. Предполагалось, что сипаи одну неделю пробудут на передовой, одну неделю – в тыловых окопах или в лагере. Но в последний месяц было не до отдыха, многих так и оставляли бессменно под шквальным огнем, и заканчивалось это для них либо победой, либо смертью.

Между передовыми позициями сражающихся тянется «ничейная» полоса, с обеих сторон ощерившаяся колючей проволокой. За эту бесплодную пустошь – где сорок пять, а где и все двести пятьдесят метров шириной, вязкую, бугристую от комьев земли и глины, всю в осколках снарядов, ошметках солдатской формы, гильзах, случайно брошенных винтовках, неразорвавшихся гранатах и горах изуродованных тел, – бились обе стороны, пытаясь овладеть ею.

Вивек начертил в записной книжке схему, и Самир принялся рассматривать ее, поворачивая страницы то так, то эдак, водя пальцем по линиям, обозначавшим траншеи.

Жизнь в Париже шла своим чередом, однако Самир словно выпал из настоящего, целиком погрузившись в дневниковые записи. Он снова и снова перечитывал отдельные страницы, на которых описывались события за неделю, месяц, пока не выучивал их наизусть. Зачастую он обращался к проложенному на карте маршруту, составлял списки населенных пунктов и отмечал в хронологическом порядке время их прохождения; он начал заглядывать в книжные магазины, интересуясь всем, что имело хоть какое-то отношение к тем местам, в которых воевал его дядя. Когда он не читал записные книжки, он обдумывал прочитанное в них, а поскольку работе это не способствовало, из больницы его в конце концов уволили. Не будь он так поглощен этой летописью войны, ему стало бы неловко за свое пренебрежение обязанностями, он бы сожалел. Но он воспринял увольнение просто, без лишних переживаний.

Однако Леа не могла не тревожиться, видя, как муж становится все более и более одержимым. Когда он, стоя у окна, баюкал Софи, то вместо колыбельной пересказывал ей истории, в которых были авианалеты и поля сражений, промерзшие окопы и военные лагеря. Леа видела, как дочь с интересом прислушивается к голосу отца; со стороны, если не знать, можно было подумать, будто Самир рассказывает ребенку сказки: об отважных рыцарях и страшных драконах, о далеких царствах и тридесятых государствах. Даже когда они всей семьей выбирались на прогулку или на пикник, Самир оставался рассеянным – она чувствовала, что без записной книжки в руках, ставшей уже привычной, беспокойство мужа только нарастало.

Она подозревала, что была в этом частично и ее вина, зря она так резко отстранялась: бывало, Самир хотел с ней поделиться прочитанным, но она выдумывала головную боль или принималась возиться с ребенком. Они все отдалялись друг от друга, но она тешила себя надеждой, что это временно. Что записные книжки кончатся и в тот же день муж стряхнет с себя наваждение и снова заживет настоящим, вернется в семью. Только на это Леа и надеялась.

Самир уже с неделю сидел без работы, когда мадам Бланше познакомила его с художником, недавно снявшим квартиру в доме: тому на время требовался помощник подготовить выставку. Всей-то и работы было натянуть холсты на рамы да развесить их. Плату обещали не ахти какую, но все лучше, чем ничего, к тому же Самир волен был распоряжаться временем по своему усмотрению.

Как-то раз Самир с дочкой отправились в магазин за овощами. Вернувшись домой, они сели на кровать: Софи затеяла игру с куклами, а он погрузился в дневниковые записи. Шел 1915 год. Была уже середина апреля, а по утрам Вивек, просыпаясь, видел, как все вокруг по-прежнему плотно накрывал густой туман. Днем он рыл окопы, ночами страдал, тоскуя по дому. Ничто вокруг его больше не радовало. Все, что было светлого, обнадеживающего, приходилось искать в себе. И он все больше жил прошлым, детскими воспоминаниями – когда то, чего теперь отчаянно не хватало, воспринималось как само собой разумеющееся. Настоящее вечно чем-то не устраивает, пока не становится прошлым.

В своих попытках забыть о войне Вивек, сам не зная почему, остановился на мире запахов. Он все меньше описывал окружающий мир и все больше писал о своих ощущениях; Самир усмотрел в этом момент рождения талантливого парфюмера, пусть и самоучки. Воспоминания Вивека отличались поразительной точностью: сладковатый запах кхаса, исходивший от занавесок, острый – маринованного манго, густой аромат сандаловой пасты… И чем глубже Самир проникал в природу мучивших дядю воспоминаний, тем яснее понимал, откуда у него этот интерес. Он вдруг припомнил то, что дядя сказал ему, мальчику, еще тогда, в лаборатории, и сказанное обрело смысл. Именно тоска по родине и тяготы военного времени пробудили в Вивеке воображение и интерес к искусству составления ароматов.

Когда полк Вивека стоял возле Нев-Шапеля, на передовую после четырех месяцев отсутствия вернулся Суча Сингх – в Брайтонском госпитале он лечил сломанную ногу. За это время для него накопился ворох писем из его родной деревни, а еще он получил от молодой жены посылку, в которой среди прочего лежала сандаловая палочка. У Сучи отлегло от сердца, когда он увидел Вивека по прошествии стольких месяцев живым и здоровым; на радостях он разломил палочку пополам и поделился с другом.

«И днем и ночью я думаю только об одном – о доме», – прочитал Самир заключительную фразу на странице; он вскочил и, боясь передумать, метнулся к шкафу, подставил скамейку и, встав на нее, дотянулся до саквояжа Вивека. Софи перестала играть и теперь с любопытством глядела на этот чемоданчик из потертой кожи. Едва уловимые, призрачные нотки духов тут же начали пробиваться наружу, но стоило Самиру открыть застежки, как комната словно ожила – ее наводнили яркие, выразительные ароматы.

Отыскав флакон с сандалом, Самир откупорил его и, поднеся поближе, глубоко вдохнул. И тут же очутился в перегонном цехе, где от сильно нагретых чанов поднималось жаркое марево. Самир опасался, что годы сознательного бездействия сказались на остроте его обоняния, однако с легкостью вспомнил язык, знакомый с детства. И с радостью отдался своему болезненному влечению – так однажды назвал дядя его чересчур живой интерес к запахам, попав в самую точку: Самир не в силах был сопротивляться этому всепоглощающему, скорее походящему на недуг чувству.

Из любопытства он предложил флакон дочке – она было потянулась к нему, но тут же потеряла всякий интерес и снова занялась куклами. Ей вот-вот исполнится четыре – тот самый возраст, в котором он, Самир, уже стремился понюхать все подряд. При мысли, что Софи могла и не унаследовать его дар, у него сжалось сердце, но он тут же порадовался: вот и хорошо, что эта своего рода болезнь не передалась от него следующему поколению.

Сделав еще один глубокий вдох напоследок, он закупорил флакон с сандалом, положил в саквояж, который и оставил там, где он стоял, а сам вернулся к чтению.

Рота, где служил Вивек, таяла на глазах, и к ним прислали резервистов из пограничных войск; именно тогда Вивек и познакомился с Икбалом Ханом, сипаем из Пограничной провинции. Самир, читая записи Вивека, понимал: все это он уже знает.

«Икбал происходит из семьи потомственных каллиграфов: раньше они расписывали цитатами из Священной книги мечеть Вазир-Хана, потом стали обучать учеников в каллиграфическом классе при этой самой мечети. Впервые с тех пор, как я приехал в вилаят, мне встретилась родственная душа. Кто сызмальства был окружен вещами изысканными и утонченными, будь то свитки с поэтическими произведениями или штуки тончайшего шелкового полотна, тому от природы чужд воинский дух. Икбал, как и я, оказался первым и единственным в семье, кто записался добровольцем из желания увидеть мир за пределами Индостана; я испытал облегчение, узнав, что не одинок в своих мечтах. Заметив у меня записную книжку, Икбал улыбнулся и достал из сумки, висевшей на кожаной портупее, в которой обычно носили боеприпасы, бутылек чернил и бамбуковое перо. Давно уже я не видел ничего столь прекрасного! Поднеся бутылек к носу, я с наслаждением вдохнул запах чернил – как будто снова на родине, а до дома рукой подать. Попросив у меня записную книжку, он по памяти начертал в ней поэтическую строку красивым каллиграфическим почерком».

«Субахро-роке шамхоти хей, шабтадапкартамамхоти хей – Как утро переходит в ночь, сквозь слезы я гляжу. А с ночи до утра – дрожу, покой не нахожу»[119], – прочел Самир газель, выведенную прекраснейшим, с украшениями, стилем – до сих пор ему доводилось видеть подобное лишь в исполнении Фирдаус и ее отца.

«Зафар», – прочел Самир внизу. Значит, Икбал потрудился написать даже имя поэта; Самир вспомнил, как Алтаф часто цитировал его газели и китаты. Бахадур-шах Зафар был последним падишахом империи Великих Моголов; после Восстания сипаев 1857 года британцы изгнали его из столь любимого им родного Дели, и остаток своей жизни этот немощный старик вынужден был провести в изгнании в бирманском Рангуне. И хотя в сочиненных им газелях поэт оплакивал Дели, строки его отзывались не только в душах Вивека и Икбала, переживавших тяготы войны, но и в душе Самира, обрекшего себя на добровольное изгнание.

Как же давно и далеко это было! Неужто уже тогда Вивек водил дружбу с одним из членов семейства Хан? Сделанное открытие так взволновало Самира, что он не в силах был читать записи дальше – тайн в них заключалось больше, чем он в состоянии был переварить.

Ночью, обнимая спящую Леа, в мыслях он был со своей возлюбленной Фирдаус. Вычитанное в дневниках заставило его задуматься, и он размышлял о том, что история их с Фирдаус знакомства, оказывается, старше их самих. Воспоминания о Фирдаус – как он ни старался убедить себя в обратном – становились бальзамом для его сердца, Фирдаус была ему роднее, чем Леа, хотя бы потому, что их отношения длились дольше. Интересно, думает ли она о нем? Он лежал в темноте и, уставясь в потолок, рисовал в воображении ее родинку, темную, как частичка сажи, изнывая от желания увидеть ее еще хотя бы раз. Потом с тяжким вздохом напомнил сам себе, что у него есть жена, и подавил фантазии, которым не суждено было сбыться.