В августе 1914 года Вивек, которому к тому времени исполнилось двадцать, попрощался с семьей в Лахоре, вскочил на поезд и поехал вместе с остальными сипаями до Карачи, где они погрузились на борт корабля, шедшего на запад – туда, где им предстояло сражаться бок о бок с британскими солдатами. Многие товарищи Вивека, уже успевшие понюхать пороху, травили байки о том, как отличились в боях. Но никто ничего не знал о предстоявшей военной операции, о том, почему вообще эта война началась, кто в ней участвует. Вивек оставил «Видж Бхаван», напутствуемый молитвами семьи и вооруженный записной книжкой, которую Самир теперь держал в своих руках. В Карачи они пробыли на четыре дня дольше, чем планировалось; но как только корабли были готовы, порт сразу ожил – его заполнили сипаи и офицеры разных подразделений, а кроме того, прочие служащие: повара, погонщики мулов, носильщики, врачи, санитары, даже портные и водоноши. Для тех, кто родился в небольших селах и деревушках и жил на засушливых землях или у горных перевалов, бескрайние водные просторы были зрелищем впечатляющим. Одетые в летнюю, защитного цвета форму, они прохаживались по набережной залива с беззаботным видом солдат, которым еще не приходилось ходить в атаку, но которые уже в шаге от этого рискованного предприятия.

– Не узнаю своего дядю – как будто другой человек. – Самир, отрываясь от записей, глянул на Леа. Его поразило, до чего подробно писал Вивек. – Сколько я его помнил, он не отличался разговорчивостью, порой слова лишнего не вытянешь. И воспоминаниями никогда не делился. А тут… тут описывает каждый свой шаг.

– Неужели дядя никогда не рассказывал тебе этого? – удивилась Леа.

Самир вздохнул.

– Никогда. Ни мне, ни кому другому из нашей семьи. Я знал только, что он воевал, правда, я тогда был ребенком и не понимал, что2 на войне могут делать парфюмеры. А эти записные книжки… Я всегда думал, что в них одни только парфюмерные формулы. Вивек все время повторял, как важно заносить в тетрадь состав любой композиции.

– А что еще он пишет?

Самир стал читать дальше.

– Что на весь полк только двое грамотных, он и еще один индиец, и когда британское командование узнало, что он умеет читать и писать, назначило его писарем и определило ему соответствующее должности довольствие.

Леа придвинулась ближе к Самиру и стала рассматривать страницы с записями, в которых ничего не понимала. Так, увлеченные воспоминаниями Вивека, они провели всю ночь.

Британский корабль «Тиста»[109] повез три бригады лахорской дивизии к западу от Карачи, сделав остановку в Адене. В Суэце всех высадили: сирхиндскую[110] бригаду оставили охранять канал, солдаты же лахорской и джаландхарской[111] бригад снова погрузились на корабль; никто не знал, как долго еще им плыть и где именно находится эта страна вилаят. Самира поразило, до чего скрупулезно его дядя вел записи, иногда прямо по часам. Он описывал свои впечатления от ветра, моря, рассказывал о своих товарищах-сипаях, о мириадах звезд, усеявших ночное небо… Писал о самом разном: о том, как один из мулов, тащивших пулемет, издох на жаре, о ежедневной муштре, строевых смотрах и учениях… Кто-то коротал время за игрой в карты, другие читали книги со священными текстами. Вивек ближе познакомился с парнями из полка, в который входили роты из сикхов, догров, пенджабцев-мусульман и пуштунов.

11 сентября Вивек написал первое письмо – по просьбе лэнс-наика[112] Балванта Сингха, который был родом из Раджпутаны, области с богатой историей, и обращался к Вивеку не иначе как «катиб», «уважаемый писарь». Сам он вырос среди песков пустыни, и ему не терпелось рассказать в письме своим родителям об увиденной им небольшой рыбке, которая выныривает и летит над водой.

В день 16 сентября, когда сипаев ненадолго отпустили на египетский берег, Вивеку исполнился двадцать один год.

К 26 сентября они плыли уже двадцать семь дней.

«Двадцать семь раз загорался и гас день, двадцать семь раз всходило и заходило солнце, двадцать семь раз наступали сумерки. Все уже потеряли счет времени, но я продолжал отсчитывать. Каждый день – это тень следующего дня, и все же каждый день несет в себе обещание чего-то необычного».

Самир оторвался от чтения и глянул на Леа: она уже спала.

А к нему сон все не шел. Он вернулся к записной книжке и принялся изучать ее, листая как можно аккуратнее. Она была карманного формата, изрядно потрепанная за время морского перехода и сражений. Порой, водя пальцем по строчкам, Самир натыкался на слово, фразу, заметку, в которых узнавал своего дядю, и тогда с грустью улыбался. Изголодавшись по запахам, он жадно принюхивался к страницам: замызганным, пахнущим солью, отдающим чем-то зловонным, металлическим, незнакомым. С одной стороны, находка Самира порадовала. Ногтями он водил по старому переплету книжки, слегка оцарапывая его, – будто стремился глубже проникнуть в историю. Но чем больше вчитывался, тем больше досадовал на самого себя: что же он раньше не интересовался прошлым?

«26 сентября 1914

В утренний час, стоя на палубе, мы впервые заметили величественную землю вилаят».

Следующим утром, читая эти слова Леа, Самир задавался вопросом: мог ли Вивек предположить, что эта чужая земля изменит жизнь не только его, но и последующих поколений в его семье? Задумавшись, он повторял пальцем контуры небольшого наброска: корабли, стоящие на рейде в порту Марселя.

«Мы высадились в порту, где сразу прибавилось беспорядка: люди, животные, амуниция, провизия сгружались на телеги и в грузовики. Нас приветствовали солдаты и моряки в красных мешковатых штанах и синих мундирах; мы же построились ротами, одетые легко, совсем не по погоде. Белуджский полк двинулся первым, вступив на улицы города, мы последовали за ними, неся на левом плече ружья, нацеленные прямо в небо».

– Мар-сей, – произнес Самир название города, читая справа налево, соединяя слоги нараспев, как будто декламируя стихотворение. За буквой мим шла алиф, затем ре, дальше син и, наконец, барийе. «Мар-сей». От него не ускользнула необычность ситуации: вот он читает на родном языке, а ведь находится так далеко от родины.

Леа, наливая в одну чашку кофе, а в другую молоко, делилась воспоминаниями:

– В то время мой отец был еще подростком, он как раз стоял в толпе, встречавшей индийцев. Эту историю про такое знаменательное событие слышали все мы, кто вырос в Марселе. Бабушка часто рассказывала, до чего мужественно выглядели индийцы, маршировавшие по широким улицам под звуки волынок и барабанной дроби.

Положив раскрытую записную книжку обложкой вверх, Самир улыбнулся жене.

– А что еще она тебе рассказывала?

– Ну, зрелище было незабываемое! Представь: все пришли в восторг, аплодировали и выкрикивали «Vivent les Hindous!»[113] и «Vivent les Indiens!»[114], размахивая флажками и роняя вышитые платочки на булыжную мостовую.

Она засмеялась.

– Дети кинулись к солдатам и повисли у них на шее, женщины подбегали и вставляли им в петлицы розы. Французы благодарили индийцев за то, что те в трудную минуту пришли им на помощь.

На работе Самир каждую свободную минуту мысленно возвращался к первым впечатлениям дяди от Франции и сравнивал их со своими. По пути с работы домой он купил карту и дома разложил ее на кухонном столе, намереваясь следить за передвижениями Вивека.

На следующий день он прочел в заметках описания разных рот; каждая имела свои отличительные знаки. Сикхи, составлявшие 15-ю роту, были обладателями тюрбанов с прикрепленным по центру железным кольцом, к тому же на плечах у них имелись хлястики. Гуркхи ходили с традиционными изогнутыми ножами кукри. У Вивека к тюрбану защитного цвета крепилась слева темно-синяя полоса, свисавшая свободным концом. Брамины и джаты носили высокие тюрбаны, а их копейщики щеголяли еще и копьями с длинными флажками на концах. У пуштунов тюрбан дополнялся конусовидной шапкой кулла. Только гуркхи и гархвали ходили без тюрбанов.

Отметил Вивек и то, что в парке замка Борели лагерь индийцев устроили отдельно от лагеря британцев. Внутри индийского лагеря были отгорожены места для купания, приготовления пищи, имелись загоны для лошадей, мулов, коз и овец. Кухня для индусов и сикхов и кухня для мусульман четко разграничивались. Местные, которых Вивек именовал «франсиси», наблюдали за тем, как по вечерам на лагерном костре готовился ужин; в воздухе витали ароматы чапати и дала, мясных блюд и пряностей вперемешку с дымом сигарет и кальяна.

«27 сентября 1914

Стоит сухая, холодная погода; мне не спится, и я пишу при свете масляной лампы. Суча Сингх – парень, едва женившись, уехал от молодой жены Гул, оставив ее в деревне, – бренчит через несколько палаток на однострунном тумби. Ветер далеко, по всему парку, разносит его голос – он напевает на пенджаби проникновенную песню о несчастных влюбленных. Его горестные стенания отзываются у меня в душе, и я невольно молюсь: хоть бы он вернулся к своей Гул живым и невредимым».

«28 сентября 1914

При встрече франсиси то и дело жмут нам руки, приглашают зайти в кафе. Они светлокожие, как сахибы, но мужчины отличаются – щеголяют длинными, завитыми на концах усами. Некоторые женщины, видя сикхов, предлагают им сбрить их длинные бороды, думая, что те так обросли за время долгого пути по морю».

Нарезавшая в кухне помидоры и фенхель Леа подала голос: а вот ее бабушка всегда отмечала привлекательность индийцев, и вообще француженки с готовностью угощали индийцев – предлагали им фрукты, дарили цветы… Кое-кто просил пуговицу от униформы – на память. Не понимая, в шутку говорит жена или всерьез, Самир просто усмехался, про себя же подумал: если бы дядя не попал во Францию, он, Самир, тоже никогда бы здесь не оказался. Размышляя об этом, он подошел к кроватке, в которой лежала Софи, и сел рядом. И продолжил читать вслух: скорее дочке, чем жене.

«Мы не понимаем местных, местные не понимают нас, и все же мы находим общий язык. В лавках, желая узнать стоимость сувенира, мы попросту показываем на него. В почтовых отделениях возле марок проставлены цены. Так что мы приспосабливаемся. Сегодня, когда правоверных созывали на вечернюю молитву, я сидел в дальнем углу и смотрел, как сикхский сипай из Лахора, подросток не старше Мохана, протягивал миску с молоком кошке. Французские ребятишки обступили его и смотрели с интересом. Эта сценка, символизирующая встречу Запада и Востока, так естественна, в ней столько человечности! Парень действовал по велению сердца, а вовсе не по приказу, спущенному сверху каким-нибудь там чиновником-саркаром, ведь чувство сострадания свойственно всем детям на земле».

Леа, вдохновленная воспоминаниями о родном городе, припомнила бабушкин рецепт и приготовила на обед похлебку по-марсельски. Сдобренная пряностями похлебка считалась фирменным блюдом города, хотя поначалу была едой бедных моряков: в суп бросали овощи и рыбные обрезки, слишком костлявые для продажи. На обед позвали мадам Бланше, а она принесла к чаю только что испеченный лимонный пирог. В продолжение всего обеда Самир, макая хрустящий хлеб в похлебку и вдыхая знакомые ароматы шафрана и чеснока, улыбался про себя. Потом, когда Софи заснула, они вдвоем с женой уютно устроились в кровати, и Самир достал записную книжку и карту.

В последние дни пребывания Вивека в Марселе к ним в лагерь наведалась русская художница: ей интересно было побеседовать с индийскими солдатами и порисовать их. У большинства такая встреча вызвала острое любопытство: индийцы не привыкли видеть рядом с собой белую госпожу, свободную от предрассудков, связанных с цветом кожи и вероисповеданием. Они стекались из ближайших палаток: каждый хотел, чтобы нарисовали его, каждый свободно позировал, изображая все, что его ни попросят. Художница сделала набросок старшего офицера роты сипаев, выходца из пуштунского племени африди, отличавшегося изящной формой носа, и мускулистого лейтенанта из 59-й сикхской роты, чья курта защитного цвета развевалась на ветру. Изобразила она и солдат, собравшихся группками вокруг костров и занятых приготовлением обеда, при этом нарисовала даже огромные бочки с питьевой водой и стадо коз возле кухни.

К концу дня тетрадь русской мем-сахиб вся заполнилась рисунками с подписями. Вот и я рядом со своим портретом написал имя и номер полка; те же, кто не умел писать, попросту ставили отпечаток большого пальца. Сингхи, Ханы, Бахадуры… Интересно, к чему ей все эти восточные имена и лица?

«4 октября 1914

Три дня назад, в Марсее, нас посадили в поезд, и вот мы уже в Орлеансе на берегу реки Лоуары. Холодает, листья на деревьях теряют зеленый цвет. Сипай Рам Чанд диктовал мне коротенькое письмецо своему отцу в Фирозпур: о красотах Франции, о зеленых-презеленых пастбищах и синем-пресинем небе. „И как только на такие земли можно было пойти войной?“ – сокрушался он. Думается мне, сейчас, узнав страну поближе, все мы задаемся этим вопросом».

Вивек подробно писал о новых ружьях, которыми их снабдили уже во Франции, о новых друзьях, которых он завел в последнее время: с музыкально одаренным Сучей Сингхом они как-то сразу сошлись. Немало писал он и о джанрал-сахибе, англичанине: тот родился в Барауте, в Объединенных провинциях, успел поучаствовать в четырнадцати кампаниях и экспедиционных боях по всему Индостану и гордился тем, что стоит во главе многонационального Экспедиционного корпуса Индии, вобравшего в себя больше религий, народностей и языков, чем любая другая армия мира. В лагере тем временем собирались британские и индийские войска, и у Вивека возникла надежда: может, так Восток и завоюет Запад – через идеалы дружбы и верности, чести и братства? Может, участие индийцев в войне смоет позорное клеймо «цветных», которое так остро ощущается дома, на родине?

Хоть Вивек и стремился быть человеком мира, которого ничто не связывает, хоть он и переживал радостное возбуждение от знакомства с неизвестной страной вилаят, а все же в его письмах нет-нет да и мелькал родной Индостан. Образ дома отпечатался в линиях на его ладонях, сохранился в потайных уголках его сердца, безмолвно напоминая Самиру о его собственном затруднительном положении.

«14 октября 1914

Сегодня пришлось написать столько писем! Сипай Дайя-дин из Пешавара, прижимая священную книгу к сердцу, благодарил мать за высланный ему Коран. К тому времени, как он закончил диктовать письмо, мне и самому взгрустнулось: все-таки уже два месяца, как мы уехали из Индостана».

«16 октября 1914

Субедары, наши старшие офицеры, называют это „Джарман ди лараи“. Мы понятия не имеем, кто такие эти джарманы, почему они начали войну, но получен приказ выдвигаться завтра в северном направлении. Конечный пункт назначения неизвестен. Сегодня утром я отправил домой посылку – стопку газет за последние два месяца. Здесь, в этой стране, новости всегда свежие, а снимки с фронта публикуются чуть ли не на следующий день после события».

«18 октября 1914

Нас погрузили в автобусы красного цвета и повезли до самого Бельгиума, где сейчас идут бои. Я пишу, сидя на веранде дома в одной деревеньке, жители которой бежали, побросав все; наши называют этот населенный пункт Уайтшит[115]. Никто не знает, что будет завтра. Весь вечер до нас доносятся глухие раскаты орудийного огня. Война уже совсем близко».

– Война уже совсем близко, – задумчиво повторил Самир.