Прошло уже порядочно времени с тех пор, как Самир нашел тулси. Однажды за завтраком он кормил с ложечки Софи, и Леа услышала, как отец рассказывает дочери всякие истории из своего детства: мол, когда он был мальчиком, то ухитрялся срезать целое море веревок у змеев своих противников, запущенных в небо на праздник Басант. Заслушавшись, Леа даже вышла из кухни. Вскоре она вернулась и как ни в чем не бывало продолжала готовить завтрак, невольно улыбаясь.

Самир продолжал время от времени делиться с ней своими историями, не торопясь выкладывать все сразу, а так, между делом, как будто даже и нехотя. Леа слушала внимательно, подмечая, в какой момент муж останавливался, какие эпизоды его радовали, какие воспоминания отзывались невыносимой болью. В их разговорах стали мелькать названия городов, о которых она прежде не слышала. Хотя Самир никогда не говорил при ней на урду или пенджаби, некоторые слова, которые он часто повторял в своих рассказах, начали наполняться для нее смыслом. Леа догадалась, что «дхуп» означало солнечный свет, «митти» – землю, и время от времени вставляла их в свою речь. Она запомнила слова «Шах-Алми» и «Паттоки», знала, кто такие Вивек, Мохан, Савитри, Сом Натх и Лила, даже научилась у хозяина иранского кафе заваривать чай с тулси. Мир духов и ароматов еще какое-то время оставался темой запретной, но между прошлым и настоящим уже установилось определенное равновесие.

Между тем зима уже вступала в свои права, дни потихоньку становились короче. Как-то раз вечером Самир отправился в одну из своих дальних прогулок. Выйдя из дому, он сунул зябнущие руки в карманы. И пошел к берегам Сены. Он бродил вдоль реки около часа и набрел на ряды букинистических лавок, все как одна выкрашенных в темно-зеленый цвет. На прилавки были выставлены деревянные ящики с книгами.

История гласит, что еще в шестнадцатом веке здесь, по берегам Сены, разгуливали торговцы мелочным товаром, предлагая книги и брошюры. В семнадцатом веке торговцев стало больше, и, наконец, в девятнадцатом веке им позволили торговать официально. Поначалу товар свой они развешивали на поручнях причалов, но потом обосновались в знаменитых зеленых лавках, установленных рядами вдоль реки. В наше время лавки протянулись от набережной Лувра до моста Мари по правому берегу и от набережной Вольтера до набережной Турнель по левому, представляя собой этакие книжные полки длиной в три километра, где продавались книги, антиквариат, карты, журналы, марки и даже старые номера газет. Самир редко любопытствовал, что в этих лавках, но сегодня, идя неспешно вдоль книжного рынка, представил, будто прогуливается по восточному базару.

– Bonjour, monsieur[104], – встретил Самира владелец лавки, человек среднего возраста, когда тот поравнялся с его лавкой. – Je peux vous aider?[105] – Он обвел рукой книги.

– Non, non, merci[106]. – Самир дал понять, что он всего лишь смотрит.

Он окинул взглядом подборку книг: в основном на французском, выставленных аккуратными рядами, корешками кверху, чтобы видно было название. Перебрал без всякой определенной цели томики в мягкой обложке и перешел к стопкам карт. Были среди них и почтовые открытки с видами вокзала Орсе, и прекрасные гравюры Восточного вокзала и городских видов начала двадцатого века с изображениями собора Парижской Богоматери и моста Сен-Мишель, Триумфальной арки и Елисейских Полей, а также карет, запряженных лошадьми, женщин в пышных платьях и мужчин в цилиндрах. В самом низу прилавка, в ногах, стояла подставка с газетами. Газеты – пожелтевшие, с полустертым шрифтом, местами порванные – были напечатаны без малого сто лет тому назад. Наклонившись, Самир принюхался: от газет веяло знакомым запахом затхлости и еще чем-то сладковатым, напоминавшим ваниль; он стал просматривать номера и вдруг наткнулся на знакомое изображение.

На обложке журнала «Ле Мируар» – издания под номером 138 от 16 июля 1916 года – Самир увидел фотографию, имевшую отношение к Первой мировой войне: четверо мужчин – трое британских офицеров и один индиец в тюрбане с развевающимся концом – перед отправкой в действующую армию. Мужчина в тюрбане, «генерал-лейтенант сэр Пратап Сингх, индиец», был, по-видимому, достаточно важной персоной, раз удостоился обложки французского журнала. Самир заинтересовался и стал просматривать другие издания: а вдруг найдется что-нибудь о его дяде. О войне он не знал ничего, только слышал в семье мрачное, зловещее «джанг». Еще он обнаружил издание от 29 июля 1917 года, также с фотографией на обложке: король Георг V инспектирует войска Восточного фронта. Но и только.

Самир спросил продавца в очках, нет ли у него еще каких газет того времени. Продавец ответил, что едва ли, но все же порылся в коробках в глубине лавки и откопал кое-что столь же древнее.

– Вы по-английски говорите? – спросил у Самира продавец.

– Oui, то есть да, – кивнул Самир.

– Тогда у меня для вас это, voila1[107]. «Война в иллюстрациях», британский военный журнал.

Продавец вручил Самиру внушительной толщины издание, это была подшивка материалов разных выпусков.

Поблагодарив его, Самир положил увесистый том на прилавок. Он перевернул его – журнал с глухим шлепком опустился на деревянную поверхность – и принялся листать задом наперед, рассеянно переворачивая страницы с фотографиями солдат европейских армий, пока его внимание не привлекли до боли знакомые сценки. Темнокожие солдаты маршировали рядами по улицам, разбивали лагерь, устанавливали орудия, позировали для кадра с французскими ребятишками, сидели на корточках вокруг костра… Самир принялся озираться, ища продавца, но тот был занят с покупателями: одна молодая женщина изучала кляссер с марками, а рядом пожилой человек проявил интерес к печатной машинке – его пальцы бегали по клавиатуре, как по клавишам пианино.

«Повседневная жизнь наших доблестных индийцев во Франции» – гласил заголовок; материал был помечен 8 мая 1915 года. На одном снимке трое индийских сипаев в тюрбанах, в плотно обернутых вокруг ног обмотках полоскали свое белье в фонтане на городской площади. Были на странице и другие фотографии плохого зернистого качества, с подписями: одинокий часовой в тюрбане, сипай, утоляющий жажду из фонтана, двое индийских поваров. На одном снимке сипай держал на руках французского малыша: оба вовсю хохотали. Самир с грустью провел пальцем по лицу сипая.

Он пролистал журнал к самому началу: первые подразделения сипаев только-только прибывали во Францию. Заголовок от 10 октября 1914 года пояснял: «Индийский контингент прибывает к театру военных действий», под ним располагались несколько снимков. Ткнув указательным пальцем рядом с первым снимком, Самир вполголоса прочел: «Легкие в передвижении, стремительные, в полной боевой готовности, индийские войска находятся на борту корабля, взявшего курс на Марсель; впоследствии войска высадятся на берег, где им предстоит боевое крещение – они примут участие в тяжелых боях на севере Франции». Над текстом фотография: сипай на борту корабля держится за ограждение. На первый взгляд все индийцы выглядели на одно лицо, но Самир всмотрелся и заметил, что тюрбаны у них замотаны по-разному, у некоторых имелись знаки различия и нагрудные бляхи, кое-кто носил солидную бороду. Да, это был его народ. И тут его внимание привлекло одно лицо.

Самир смотрел на фотографию, не в силах отвести взгляд. Тысячи мыслей завертелись у него в голове, но все обрывками, ни одной связной. Внезапно Самир с шумом захлопнул тяжелый том. Заплатив за него, он скорей потащил увесистый журнал домой, едва разбирая дорогу.

Леа стояла на кухне возле горшка с тулси и нюхала его листья, укачивая на руках Софи. Увидев вошедшего мужа, она тотчас же положила девочку в колыбель и подошла к нему. Самир что-то бормотал себе под нос, бережно прижимая к груди тяжеленную, в кожаном переплете книгу, которую Леа с трудом забрала у него, так крепко он в нее вцепился. Самир выдавил из себя лишь: «Страница 173». Пролистав книгу, Леа дошла до группового снимка индийских сипаев. Самир дрожащей рукой показал ей на мужчину в центре кадра, тот еще повернул голову вправо, чтобы попасть в объектив фотокамеры. Изображение неважного качества, но на нем явно запечатлен его дядя, Вивек Натх Видж, тот самый, который очертя голову бросился в омут войны и запомнил полученный опыт на всю жизнь.

Леа пошла в спальню и сравнила этот снимок с висевшей там фотографией 1937 года: хотя сделаны они были в разное время, на них очевидно был один и тот же человек. Самир тем временем рылся в шкафу в поисках и наконец вытащил – впервые в присутствии жены – кожаный саквояж. И тут же квартира наполнилась изысканным букетом ароматов, перед которым невозможно устоять. Восхищенная Леа не понимала мужа: как можно было добровольно отказаться от всего этого? Видимо, лишь сильная боль способна искоренить сильную любовь.

Она смотрела, как он принялся один за другим вынимать флаконы, проверяя каждый уголок саквояжа.

– Что ты ищешь, mon amour?[108] – спросила она.

– Даже не знаю. Хоть что-нибудь, – ответил он сокрушенно, и тут обнаружил на самом дне саквояжа отделение, в котором хранились стопкой записные книжки. Собираясь уже вытащить их, Самир вдруг засомневался: он помнил, как дороги они были его дяде, как оберегал он их от чужих глаз.

– Понимаешь, он всегда хранил их под замком, – признался Самир жене, – говорил, что утрата их станет настоящей трагедией, что они важнее любой формулы духов.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Самир поднес книжки к самому носу и глубоко вдохнул. Все книжки были одинаковыми, выделялась лишь одна – размерами поменьше, коричневая. Она оказалась совсем небольшой, как в длину, так и в ширину, с рельефным тиснением на обложке: «Видж и сыновья, основано в 1830 г. в Лахоре». Эта же самая надпись была напечатана и на гроссбухе, внутри которого покоилась высушенная роза деда. Самир выбрал из всех ее, предположив, что с нее все и началось, однако первые страницы оказались заполнены сплошной цифирью: какие-то мерки и детали заказов. Конечно, ведь это была книжка еще тех времен, когда семья торговала тканями.

Он стал листать дальше и обомлел: «Вилаят, 1914». Только это, больше на странице ничего. Самир все смотрел и смотрел на надпись, сделанную рукой дяди на урду: чернила от времени и непогоды успели выцвести.

– Вилаят, – повторил он вслух, чувствуя тепло, которым повеяло от родного языка.

– Что это значит? – спросила Леа.

– Чужая земля.

И Самир принялся читать вслух, переводя для жены.

«26 августа 1914

Мы плывем уже два дня, Индостан давно остался позади. Вообще-то я не боюсь большой воды, но прошлой ночью было такое… думал, уже не выживу и некому будет рассказать о пережитом. Огромные волны разбивались о корабль, некоторые из них были выше нашего „Видж Бхавана“. Людей качало точно пьяных – на ногах не устоять. Грохотал гром, палубу поливало как из ведра. Ужасный ветер подбрасывал нас на волне, и мы в страхе замирали, пока корабль снова не опускался. Я спрашивал себя: если так жутко в океане, что же будет на поле боя? Никто из нашей семьи не забирался дальше Пенджаба, не говоря уж о том, чтобы переплыть безбрежный океан. Я – первый. И не только в этом, а и во многом другом».

Захлопнув записную книжку, Самир прижал ее к груди. Так это вовсе не журнал учета заказов на ткани, и никакие это не секретные формулы духов. А дневник человека, идущего на войну, человека по натуре своей замкнутого, чьи записи не предназначены для других. Самира кольнуло чувство вины: он заглянул в прошлое, туда, куда не имел права соваться. Но тут же он вспомнил о суровой действительности: не осталось никого, кто мог бы поведать обо всем этом, ни деда, ни родителей. Тем более дяди, ведь именно он мог пролить свет на историю, которую долгие годы замалчивали: как семья в конце концов занялась парфюмерным делом. И вот в руках у Самира ключ к разгадке. Они с женой переглянулись, однако никто не нашелся что сказать. С минуту-другую Самир раздумывал. Наконец, набравшись смелости, вновь открыл записную книжку. Он сидел с одной стороны кровати, Леа – с другой, а между ними лежала записная книжка, с которой и началась история Вивека Натха Виджа.