Фирдаус лежала без сна; рядом безмятежно спал муж. Они были женаты вот уже три недели, а она по-прежнему держалась замкнуто, даже когда оставалась с Фахадом наедине.

После пожара события разворачивались стремительно, одно за другим: была назначена дата свадьбы, подготовлено приданое, решено ее будущее, а любое упоминание о парфюмере запрещено. В оставшееся до свадьбы время Зейнаб и Надира своими руками сшили свадебный наряд: розовую курту, гхарару из шелка и к ним – дупатту, отделывая ее по всей длине серебром. Из своего собственного приданого Зейнаб завещала дочери комплект драгоценностей из золота, сделанных вручную и украшенных рубинами и бирюзой; когда-то все это принадлежало ее матери. Наступила весна 1948 года, однако поток беженцев все не иссякал, перетекая через новую границу, и было решено провести никах скромно, в присутствии семьи и имама, который должен был узаконить церемонию. После свадьбы Фирдаус переселилась в дом, который родители Фахада сняли в районе ворот Бхати.

Мухаммад, брат Зейнаб, а теперь и свекор Фирдаус, сразу же ясно дал понять: ему претит, когда женщины его семьи выходят из дому, на работу ли или на учебу. Так что Фирдаус, которой к тому времени исполнилось девятнадцать, пришлось уйти из колледжа насовсем. Она давно уже, со времени пожара в Шах-Алми, не бывала в каллиграфическом классе отца и вообще почти не разговаривала с ним, за исключением тех случаев, когда того требовали элементарные правила приличия. В отсутствие дочери Алтаф вынужден был, за неимением выбора, нанять в качестве помощника одного из учеников группы; при этом он снова вспомнил о Самире. Хотя предлог для этого вовсе не требовался: в мыслях каллиграф то и дело возвращался к молодому человеку и его семье, терзаясь угрызениями совести.

В темноте Фирдаус повернулась лицом к Фахаду: он спал сном младенца, его грудь мерно вздымалась и опадала. Это был высокий, стройный мужчина, он лежал на спине, одна рука покоилась на животе, другую он подложил под голову. На лице никаких родинок, короткая бородка аккуратно подстрижена. Острым носом он пошел в мать, светло-карими глазами – в отца. Они с Фахадом были знакомы с детства: вместе запускали змеев на крыше его дома в Дели, вместе покупали джалеби его сестрам. Закусив губу, она отвернулась.

Показалась луна, как никогда яркая, и Фирдаус, спустив ноги на каменный пол, выбралась из кровати. Немного подумав, она сняла с пальца золотое обручальное кольцо и тихонько опустила его на пол рядом с собой. Затем обеими руками вытащила тяжелую коробку, которая лежала в сундуках среди ее приданого, и дупаттой смахнула с крышки пыль. Подперев ладонями щеки, она долго смотрела на закрытую коробку. Потом перевела взгляд на Фахада – тот о ее прошлом и не догадывался. И одним движением бесшумно открыла коробку.

В коробке хранились засушенные листья, хрупкая цветочная гирлянда, флакон с иттаром и письма, письма, письма, уложенные рядами. Их было триста восемьдесят восемь, каждое в отдельном конверте и простым, без изысков почерком на урду надписано: «Фирдаус Хан». Ей так хотелось взять письмо, прикоснуться к странице, исписанной рукой Самира, окунуться в мир, сотканный из его слов. Но она не смела, чувствуя за собой вину. Она ничего не знала о том, куда он уехал, жив ли. И в то же время он оставался рядом, он ужался до размеров коробки, он поместился среди ломких, горчичного цвета лепестков высохшей гирлянды, его присутствие ощущалось во флаконе духов, в сложенных листках любовных писем.

На глаза навернулись слезы, когда она вдруг поняла: а ведь весь ее мир – бумажный. Да, это утонченный мир, изысканный, прекрасный. Но что такое бумага? Довольно язычка пламени, и… все обратится в пепел.

– Аллах ка шукар хей, что мы уехали из Дели до начала беспорядков, – с облегчением сказал Мухаммад, свекор Фирдаус, обращаясь к Алтафу; при этом он воздел руки к небу. Фирдаус впервые после замужества навещала родительский дом; мужчины расположились в бейтхаке, женщины же готовили на кухне обед. – Сколько мусульманских семей еще бедствуют в лагерях беженцев, ожидая поезда, автобуса, хоть чего-нибудь, чтобы перебраться через границу в Пакистан.

– Однако среди мусульман немало и тех, кто предпочел остаться в Индостане, разве нет? – возразил Алтаф. – И таких гораздо больше, чем тех, кто переехал в Пакистан.

Мухаммад в ответ недовольно цокнул языком.

– Но что это им даст, бхай-джан? Что с ними будет? Оставят ли их в покое, позаботятся ли о них, не выйдет ли так, что они окажутся мишенью в обществе, где большинство составляют индусы? Пакистан создан для нас, мусульман, здесь мы живем свободно, чтим наши традиции, наши обычаи, нашу религию. Возьмем, к примеру, Лахор: раньше куда ни ступи, везде наткнешься на сикха или индуса, в каждой лавке, в каждом государственном учреждении. Где все они теперь? Бежали в Индостан, потому что понимают: там им самое место, там их земля. А Пакистан – наша.

Услышав это, Фирдаус выглянула из кухни. Отец в ответ ничего не сказал: ни про погромы, которые вынудили их соседей бежать, ни про ужасные пожары, с помощью которых тех согнали с насиженных мест, но она заметила, как заходили у него желваки. Если бы правила приличия допускали, она перебила бы свекра, возразила ему: Лахор без индусов и сикхов все равно что человек без рук, без ног. Но она осталась в кухне: молчаливая невестка, голова покрыта дупаттой, в ушах раздражающе огромные золотые серьги. Она опустила глаза и посмотрела на руки, недавно разрисованные хной, которая уже начала выцветать: непривычно выделялось обручальное кольцо на пальце. Она больше не узнавала свои руки, она больше не узнавала саму себя.

А в гостиной тем временем в беседу вступил третий:

– Да, нам повезло, абба-джан, что мы нашли убежище в Пакистане. Но ведь в Индии мусульмане отличаются от индусов и сикхов только верой, в остальном же все у нас общее: мы вместе выросли на общей земле. Разве до сих пор все мы не были индийцами?

Фирдаус выглянула: это сказал ее муж. Слова его отозвались у нее мурашками по коже, сердце бешено заколотилось.

– Разве не Бакши-чаче, обещавшему присматривать за домом, оставили мы ключи? Разве не он под покровом ночи отвез нас к железнодорожной станции? Разве не его жена уложила нам в дорогу лепешки и пикули? – Фахад говорил с чувством, совсем не так, как его отец, зато как когда-то говорил его тесть.

– Конечно, бета, сынок, конечно… без помощи Бакши-сахиба нам, наверно, пришлось бы туго, – признал отец. – К счастью, мы с ним знакомы еще по колледжу. Да, он был хорошим другом, и все же, как ни крути, а он сикх. Ну а в трудные времена всяк сначала думает о себе. Взять хотя бы Ганди, Неру, Пателя… никто из них нас не защитил. Мусульманам угрожали даже в их собственных домах – нападали, зверски убивали; приходилось искать спасения в лагерях беженцев. Сколько могил возникло за городом: целые семьи вырезали, когда те пытались бежать из Дели. Это и в новостях было, а некоторых убитых я знал лично. Бета, ты еще слишком молод, поэтому поверь на слово – хоть мы и родились на одной земле, разница между нами все-таки есть. Всегда была.

Все умолкли; наконец Фахад нарушил неловкое молчание:

– Конечно, аббу, прости… Все дело в том, что там у меня осталось слишком много друзей, слишком много воспоминаний.

Фирдаус видела, как в ответ Мухаммад протянул руку и потрепал сына по щеке: вроде и по-отечески любовно, но в то же время покровительственно.

На кухне мать и свекровь тушили в котлах обильно приправленное мясо, перемешивали плов. Фирдаус вновь занялась соусом: помешивая йогурт, всыпала в него сушеную мяту, кориандр и соль. Добавляя зернышки граната, невольно, по привычке принялась выкладывать их в виде узора, каким оформляют рукописные тексты. Закончив узор, она почувствовала облегчение – перед ней мелькнул пускай и слабенький, но лучик надежды.

На следующий день Алтаф проснулся до рассвета, чтобы поспеть к молитве фаджр, но, помолившись, против обыкновения снова лег. Зейнаб сонно зашевелилась, но так и не проснулась: ни когда он вставал, ни когда ложился. Свернувшись на своей половине кровати калачиком, каллиграф вспомнил вчерашний вечер: дочь впервые навестила их со своей новой семьей. Да, от той жизнерадостной девушки, какой она стала в пору их с Самиром знакомства – а Самир в течение десяти лет заботливо пестовал в ней это новое состояние ее души, – не осталось и следа, хотя времени прошло всего ничего. Впрочем, чему тут удивляться: она держалась отстраненно, как предписывала традиция, ведь формально переступала порог уже не отчего, а совершенно чужого дома.

Он вспомнил, как свекровь взяла кончиком пальца капельку сурьмы с уголка глаза Фирдаус и нарисовала ею черную точку на ее щеке: назар-батту, оберег, призванный защитить от сглаза.

– Машалла, – напутствовала она свою невестку; Фирдаус стояла потупившись.

С уходом дочери в семью мужа Алтаф вконец измучился угрызениями совести. Когда союз с Фахадом был обговорен, Фирдаус лишь безмолвно согласилась. Когда ей собирали приданое, она сама никак в этом не участвовала, целиком и полностью положившись на вкус матери. Перед обрядом никаха она стояла словно деревянная, позволив Сайре и Ситаре набросить себе на голову розовую с серебристой вышивкой дупатту. Она не рассмеялась, не улыбнулась, никак не показала своих чувств, но в семье решили, что для невесты это естественно: она переживает, сознавая всю серьезность шага. В продолжение всей свадебной церемонии Фирдаус нарушила молчание лишь однажды. «Кабул хей, – произнесла она в ответ на вопрос, заданный имамом. – Я согласна».

Пытаясь отогнать мучившие его мысли об упорном молчании Фирдаус, Алтаф повернулся к жене. Протянув руку, он погладил ее по щеке, но сделал это скорее по привычке, чем от нежных чувств.

– Салам, Хан-сахиб, – пробормотала она в полусне.

– Салам, – откликнулся он рассеянно.

– Что такое, кьяхуа? – спросила она.

Он ответил не сразу. Зейнаб спрятала его руку в своих ладонях. Наконец она открыла глаза.

– Батаие, скажи, что случилось?

– Знаешь, Фирдаус… – начал он. – Тебе не показалось вчера вечером… Она будто была сама не своя?

Зейнаб усмехнулась.

– Хан-сахиб, ап бхи на, ну что ты! Фирдаус теперь замужняя женщина, у нее появились обязанности – перед мужем и его родителями. А для нее все это пока еще в новинку. Ничего, со временем обживется в новой семье, приноровится к новым порядкам.

Согласно кивнув, Алтаф все же отнял руку. Он подумал: а в самом ли деле жена верит в то, что говорит, неужели ее не тревожат воспоминания о недавних событиях? С того самого утра после пожара Алтаф все задавался одним и тем же вопросом. Разве он не понимал с самого начала: общество, в котором они живут, никогда не допустит, чтобы Самир и Фирдаус были вместе? Если понимал, почему поступал иначе? Он позволил их отношениям зайти слишком далеко, даже одобрял их, и дочь верила ему. И это доверие он должен был сохранить, так или иначе.

Он часто вспоминал предание о Зебуниссе, дочери падишаха, и слова Зейнаб о том, как кончилась эта история: что никакой не враг и не завоеватель, а собственный отец, падишах Аурангзеб, посадил Зебуниссу под замок на всю оставшуюся жизнь. Несмотря на отеческую любовь, падишах обрек дочь на заточение. Разве он, Алтаф, не поступил со своей дочерью так же?

За ужином Фирдаус лишь на мгновение пересеклась с ним взглядом, но он не смог разобрать выражение ее глаз. Это была уже не его дочь, не та девочка, что появилась на свет в январе. Не та, что собирала листья и любовные послания, что слыла знатоком истории и поэзии. Нет, это был совсем другой человек, повзрослевший и замкнувшийся в себе. Это была женщина с разбитым сердцем, снедаемая изнутри гневом и сожалением. И тоской.

– Бегум, – позвал он Зейнаб; она промычала в ответ что-то нечленораздельное. Тогда он повернулся к ней и прошептал:

– Я вот все думаю… Самир…

Жена тут же проснулась: ее серые глаза посмотрели на него в упор.

– Так вот ты о чем. Ну и что же Самир? Он ведь уехал, разве нет? Они все уехали, убрались в свой Индостан. А ведь пытались захапать и Лахор… ишь ты! – Она презрительно фыркнула. – Нет, прав Мухаммад-бхай – нам повезло, что у нас есть наш Пакистан.

– Что ты несешь! Кьякехрахихейн ап? Ты в своем уме?

Раньше Алтафу импонировала смелость, с какой жена высказывала свои суждения. Но с тех пор, как Зейнаб своими глазами увидела те ужасы, что сопровождали раздел страны, она переменилась – в ней обнаружилась воинственность. И эту воинственность Алтаф никак не мог принять.

– Говорю как есть, Хан-сахиб! Говорю правду – это больше не Индостан. – Сев в кровати и набросив на голову дупатту, она заговорила жестко, будто чеканя каждое слово. – Апнаалагмулк, это наша и только наша страна. Апнахисса, апнизамин, апна мазхаб, апне лог. Это наша доля, наша земля, наша религия, наш народ. Именно что наш.

– Что значит «наш»? А Видж-сахиб разве не был «наш»? А Самир? Разве десять лет дружбы не сделали их «нашими»? Посмотри, что с ними стало. Посмотри, что стало с городом: бунты, поджоги, погромы, мародерство. Посмотри, к чему этот раздел привел!

Повысив голос, Алтаф сорвался на хрип. И ведь понимал, что спор этот ни к чему, что не было никакого смысла затевать его, а все же не удержался.

Зейнаб ничего не ответила. Встав, она принялась сворачивать одеяла.

– Хваб хи декхтерахе ап, и все-то ты витаешь в облаках, Хан-сахиб. Все у тебя какие-то фантазии. Спустись на землю.

Алтаф тяжко вздохнул. Может, и так. Только уж больно не нравится ему этот реальный мир, уж лучше фантазии.

– Понимаешь, бегум, я даже не знаю, где он, где Самир… Не знаю…

Она покачала головой, концы одеяла выскользнули у нее из рук, упав на пол. Ей жаль было мужа с его идеализмом, его безусловной добротой. Приняв верное решение в отношении будущего своей дочери, он все никак не мог с этим смириться.

Много лет назад, когда Зейнаб впервые усомнилась в том, стоит ли поощрять встречи Фирдаус и Самира, он не только не прислушался к ней, а еще и высмеял, назвав ее страхи напрасными. Ей хотелось напомнить ему об этом, обвинить в том, что это он вовремя не вмешался, не уберег дочь от страданий, но она пожалела мужа – ему и без того нелегко. Снова опустившись на кровать рядом с плачущим мужем, она обняла его – жест сострадания, совсем между ними не принятый.

– То, что случилось с семьей Видж, просто немыслимо. И врагу такого не пожелаешь. Но разве возможно было это предотвратить, разве возможна была свадьба между Фирдаус и Самиром? Даже такой идеалист, как ты, Хан-сахиб, должен понимать это.

Она убеждала его, что со временем Фирдаус обретет в браке с Фахадом счастье, но Алтаф знал: едва ли дочь станет по-настоящему счастливой. И хотя он не возражал жене, утешавшей его, вытиравшей ему слезы, он чувствовал: им с Зейнаб друг друга не понять. В своих взглядах на жизнь они разошлись – так расходится порванное надвое полотно, и как было, его уже не сошьешь. Они, как и страна, не избежали разрыва.