С раннего детства, сколько Самир себя помнил, ему рассказывали про океан. Он никогда его не видел, и воображение переносило его недалеко, всего лишь к берегам Рави. «Это еще больше, чем пятьдесят таких рек, как наша Рави, вместе взятых», – однажды сравнил его дядя; при этом он раскинул руки так широко, как только мог, демонстрируя безбрежность океана. Вивек обещал племяннику, что однажды тот увидит океан. Может, так оно и должно было случиться: океан с его черными водами – загадочный, необъятный, позволяющий людям с их мечтами оказаться в заморских странах, – станет для Самира проводником в глубины прошлого, откроет ему истину.

Стоя на борту «Каледонии V» и держась за поручни, Самир глянул вниз, на причал, откуда родные и близкие махали своим на прощанье, и почувствовал стеснение в груди. Борясь с минутной слабостью, он торопливо зашагал к своей каюте. Предполагалось, что плавание займет три недели: из Бомбея в Ливерпуль с остановками в Карачи, Адене, Порт-Саиде и Гибралтаре.

Самиру полагалась двухместная каюта с двумя раздельными койками; войдя, он обнаружил, что его попутчик уже размещается со своим багажом. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, худощавый, смуглый, волосы чуть тронуты сединой, на щеках редкие отметины после перенесенной оспы. Он был хорошо одет: сшитые на заказ брюки, пиджак, галстук. Судя по сноровке, с которой он разложил вещи, Самир решил, что мужчина совершает путешествие не впервые. Попутчик отрекомендовался как господин Саид Али, к Самиру он обращался не иначе как «господин Видж». О роде своих занятий, о цели путешествия он не обмолвился ни словом, а сразу погрузился в чтение газеты; Самир же принялся осваиваться на новом месте. В каюте имелся иллюминатор; сама она была довольно узкой, только чтобы двоим разойтись, из обстановки – раковина для умывания, шкафчик с выдвижными ящиками, зеркало, прикрепленный к стене вентилятор и бутыль с питьевой водой.

Наконец все пассажиры взошли на борт, багаж был погружен, и корабль, двигаясь задним ходом, отчалил, выходя на просторы Аравийского моря. Самир, почувствовав движение, инстинктивно схватился за край койки; его спутник, заметив это, поинтересовался: случаем, не в первый ли раз он путешествует морем? Вскоре он предложил Самиру прогуляться на воздухе, и молодой парфюмер с радостью согласился. Вдвоем они вышли на прогулочную палубу, где уже совершали променад другие пассажиры, индийцы и британцы: они также выбрались из своих кают, чтобы осмотреть корабль.

Господин Али расположился за одним из столиков кафе: на носу очки, от сигареты поднимается тонкая струйка дыма; Самир тем временем стоял у открытого ограждения палубы. Его поражало, как такой огромный корабль удерживается на воде, подобно перышку. Глубоко вдохнув соленый морской воздух, он смотрел, как массив суши все отдаляется, пока совсем не скрылся из виду.

Наступила вторая ночь пути; Самир лежал на койке, не в состоянии заснуть. Когда корабль покидал порт Бомбея, вода была спокойная, но теперь, с приближением к Карачи, началось волнение. Как и всегда, нос предупредил Самира – он почувствовал приближение шторма раньше, чем тот разразился; вот только на этот раз никакой радости Самир не испытал, наоборот, натерпелся страху. Эта буря не была похожа на ту, что каждый год благословляла его в день рождения: она отдавала солью и оставляла неприятный привкус во рту, с примесью металла и минеральных веществ. Когда корабль впервые ударило волной, лежавший на койке Самир в испуге резко сел. Он глянул на противоположную койку: Саид Али крепко спал. Опираясь о стену каюты, Самир добрался до чемодана и расстегнул его. Разыскал в недрах коричневую дупатту и, зарывшись в шарф лицом, вдохнул. Так сладко повеяло розами, так похоже, один в один, пахли соленые слезы Фирдаус и соленый воздух, что Самир, окруженный хорошо знакомыми призраками прошлого, невольно успокоился.

Весь следующий день штормило, и Самир жестоко страдал от морской болезни. Господин Али встал рано и отправился завтракать, а когда вернулся, обнаружил Самира на койке: бледного, в скрюченной позе. До сих пор они так толком и не познакомились, лишь обменялись парой фраз, но тут его спутник подошел к нему с небольшой медной коробочкой.

Вынул из нее стручок тамаринда и вручил Самиру:

– Я всегда вожу его с собой. Помогает от тошноты.

Приняв стручок, Самир со стоном сел на койке. Раскрыл твердую оболочку стручка – наружу показалась сочная мякоть. По давней своей привычке Самир сначала понюхал кислую мякоть и только потом положил в рот – терпкий вкус вызвал в нем приступ ностальгии. Он был уверен, что стоит только зажмуриться, и возникнет халваи Бхагван Дас: вот он сидит на низенькой табуретке на рынке Анаркали и присматривает за огромным котлом, в котором пузырится кипящее масло. За ним стоят вереницей мальчишки, они заполняют начинкой из толченого картофеля и овощей со специями конверты из слоеного теста, которые сразу окунают в масло, где эти пирожки – самосы – жарятся до аппетитной золотистой корочки. В воздухе носится аромат маринованных овощей, лука и гороха, зиры, зеленого перца чили и чатни из кисловатого тамаринда, при одной мысли о котором уже слюнки текут. Самир понял, что забыть дом будет не так-то просто.

– Вы здесь сами по себе? – поинтересовался господин Али, прерывая мечты Самира.

На этот, казалось бы, простой вопрос последовало молчание, прерываемое лишь звуком бьющейся о борт волны.

– Я один, – наконец ответил Самир.

Джентльмен удивленно приподнял бровь:

– Где же ваша семья?

– Они… их больше нет, – признался Самир. – У меня нет семьи, нет дома, а теперь я покидаю и родину. – И голосом, в котором сквозила горечь утрат, прибавил: – Я один.

Господин Али посмотрел в глаза Самиру. Он не стал расспрашивать, видимо, поняв, что молодому человеку и без того плохо.

– Да, Самир, хуже нет, чем остаться одному, – сказал он. – Чувствуешь себя подавленным, отрезанным от всего мира, особенно когда остался один не по своей воле. Бичхинно, так у нас говорится на бенгальском. Значит, вы предпочли бежать от всех по воде? Тоже способ отгородиться от всего мира.

Самир почувствовал уже знакомое стеснение в груди, но на этот раз не был уверен, печаль это или просто-напросто морская болезнь.

– Даже недавние события уходят в прошлое и со временем стираются из памяти. Вот увидите, время лечит.

«Когда? – хотел спросить Самир. – Когда же наконец это произойдет?»

Господин Али продолжал:

– Я был еще очень мал, когда пришлось пойти работать, чтобы помогать семье. Это был изнурительный труд, совсем не для ребенка. Мне пришлось уехать далеко от дома, от Силхета[102], я избороздил не один океан, в каких только землях не жил, хлебнул горя. В детстве часто снилось всякое, но прошли годы, и уже давно не мучают кошмары, давно не преследует прошлое.

Он поднялся, все еще держа в руках коробочку с тамариндовыми стручками, и повторил:

– Вот увидите: время лечит.

Каждый день после завтрака, пока господин Али проводил время в библиотеке или в отведенной для написания писем каюте, Самир обходил весь корабль и устраивался на верхней прогулочной палубе. Не имея чем занять себя, он всматривался в океанскую даль, обдумывая планы на будущее. В середине дня шезлонги рядом с ним неизменно занимала группа пожилых индийских дам, выглядевших безупречно в сари и накинутых на плечи платках; они не переставая вязали. Кое-где собирались компании: одни играли в карты, другие – в палубный теннис или шаффлборд[103]; позднее начинались шотландские танцы. Ужин подавали дважды: первый раз, в шесть часов, можно было поесть запросто, без всяких церемоний, а к ужину в восемь пассажиры обязаны были явиться должным образом одетыми. Молодой парфюмер чаще выбирал неформальный ужин, во время которого предлагали широкий выбор блюд европейской и индийской кухни. После он возвращался на палубу и глядел во все глаза на бесконечное звездное небо. Время шло, и, как и предрекал господин Али, мысли Самира о стране, которую искромсали на части, постепенно таяли в безбрежном океане.

Они были в пути уже две недели, когда корабль наконец вошел в Суэцкий канал: по обеим сторонам потянулись пески, изредка оживляемые одиноким пальмовым деревом. Корабль бросил якорь в Порт-Саиде; его тут же облепила стайка лодок, с которых пассажирам предлагали по сходной цене всякие сувениры, забрасывая их прямо на борт. Египетский маг Гали-Гали поднимался на корабль, чтобы развлечь детей своими трюками: под крики детворы «Гали, гали, гали!» он выдувал огонь изо рта и показывал фокусы с исчезновением предметов. Самир и господин Али наблюдали за представлением с дальней части прогулочной палубы; в какой-то момент они отвернулись и посмотрели за борт: невдалеке струил свои прекрасные голубые воды Нил. Вытирая пот со лба, Самир пригладил бородку, отросшую за последнее время. И подумал: интересно, узнала бы его в таком виде Фирдаус?

Неожиданно порыв ветра швырнул в сторону корабля песок – Самир принялся энергично тереть глаза. В этом солоноватом воздухе они и без того зудели, а теперь в них еще и песок попал. Всего два раза в жизни Самир испытывал подобное жжение в глазах: когда впервые поднялся в перегонный цех и Усман разжег огонь под чанами, заполненными розовыми лепестками, и в тот день, когда выгорел дотла их особняк «Видж Бхаван». Крепко зажмурившись, Самир стал тереть еще сильнее, стремясь избавиться от песка, а еще – от воспоминаний.

Поведение господина Али удивило Самира: он недовольно прищелкнул языком и, покачав головой, отвел его руки от лица. Выставив перед собой ладонь и тем самым как бы говоря: «Одну минуту!», господин Али вынул из внутреннего кармана пиджака что-то крошечное, цилиндрической формы, со стеклянной пипеткой внутри.

Это был флакон духов.

– Что… что это такое? – запинаясь, спросил Самир.

– О, ничего особенного, всего лишь розовая вода, гулабджал, но ваши глаза перестанет щипать. Это еще одна вещица, без которой я теперь не отправляюсь ни в одну поездку.

Самир с опаской протянул руку. Он рассмотрел флакон со всех сторон, поглядел его на свет, постучал по стеклу флакона пальцем и поставил его на поручень между собой и господином Али: так его дядя много лет тому назад поставил флакон с туберозой на берегу Рави. Затем откупорил флакон, выпуская сладкий аромат розовой воды.

И тут на него нахлынуло. Вспомнились четыре дочери падишаха Бабура, получившие имена в честь нежной розы, Нур Джахана и ее ванна с розовым маслом, рдеющие розовым румянцем поля Паттоки, Усман и процесс перегонки розовой эссенции, розовые лепестки, дождем осыпавшие пандита Неру, когда тот в 1929 году проезжал по улице Анаркали Базар, засушенная роза, его, Самира, ровесница, душистый двор мечети Вазир-Хана, Алтаф и рукопись «Алифлейлы» и… Фирдаус – «Фирдаус, Фирдаус, Фирдаус» – с ее запахом розы, стойким, потому что розу ничем не перебьешь.

Открыв глаза пошире, Самир закапал в них божественную розовую воду, выдавив две капли. И мгновенно испытал облегчение.

– Знаете, молодой человек, а вы занятный. – Господин Али, стоявший вполоборота, посмотрел на него с любопытством. Затем, оторвав взгляд от линии горизонта, рассказал Самиру свою историю: историю семьи и флакона с духами.

– Когда я в первый раз покидал дом, валида, моя мать, дала мне с собой флакон розовой воды. Сама она родом из Калькутты, ее семья жила возле огромного цветочного рынка, где розы продавались в изобилии. Но вот она вышла замуж и переехала в Силхет, где никаких роз не было. В память об этом цветке она назвала мою младшую сестру – Роза. – Он печально усмехнулся. – И вот, когда я оставлял родной дом, она, упросив старого, беззубого хакима купить для нее флакон с розовой водой, дала его мне. Она свято верила, что чистая розовая вода исцеляет все: морскую болезнь, сыпь на коже, порезы, лихорадку… даже разбитое сердце.

Самир повернулся к господину Али – взгляд того по-прежнему был устремлен вперед, перед собой.

Коснувшись лица там, где из глаз, точно слезы, стекали капли розовой воды, Самир сказал:

– …Все, кроме разбитого сердца. Розовая вода способна исцелить все, только не это.

Позднее в тот день господин Али отправился с группой пассажиров осматривать египетские пирамиды, а Самир вернулся в каюту. Вытащив кожаный саквояж дяди и положив его на койку, он некоторое время смотрел на него, не отрывая взгляда, потом пробежал пальцами по грубой коже на уголках, по холодным металлическим застежкам. Радуясь, что остался один, Самир открыл саквояж.

И тут же каюта обернулась магазином иттаров. Ароматы струились, возводя несущие столбы, деревянные полки, стены, стеклянные витрины. Духи, стелясь шлейфом, пропитывали ковер на полу, постельное белье. Что это, амбра? А как в саквояже оказалась лаванда? Он не помнил, чтобы брал ее. Откупоривая флаконы, Самир жадно вдыхал жасмин, морковную эссенцию, кедр, цветочный мускус, хотя при этом воспоминания жгли душу. Закрыв глаза, он позволил себе это удовольствие – снова на короткий миг стать парфюмером, – которое впоследствии будет позволять нечасто. Потому что с воспоминаниями о магазине иттаров неизбежно приходили и воспоминания о пожаре. Получалось, что удовольствие от прогулки по миру ароматов доставалось ему слишком дорогой ценой.

– Взгляните, – господин Али показал туда, где отчетливо виднелось слияние двух потоков воды. Корабль дошел до узкого Гибралтара, где в закатных лучах, окрасивших все в оранжевые и багровые тона, воды морские встречались с водами океанскими. В мелкой котловине Средиземного моря вода была солонее, чем в глубоком Атлантическом океане, и, когда оба потока проходили через узкий пролив, соединяясь, их волны понуждали корабль то вздыматься, то опадать.

Корабль стало раскачивать; Самир схватился за поручни и спросил:

– Как по-вашему, возможно ли провести границу по воде?

Господин Али ничего не ответил, и Самир продолжил:

– Существуют ли в океане какие-либо границы? Если любое обозначение тут же поглотит волна, приливы и отливы, как разметить границу, как понять, что пересекаешь ее? Восходящее солнце в равной мере освещает оба берега, волна катится от одной водной глади к другой, птица пролетает над землями без… – Он не договорил. – Только люди связали себя ограничениями. Даже оставаясь свободными, они на самом деле не свободны.

– Откуда вы родом, Самир?

До Ливерпуля оставалось всего несколько дней хода, а попутчики так до сих пор ничего о себе и не рассказали.

– Ниоткуда, – резко бросил Самир, но тут же, устыдившись своей резкости, поправился: – Лахор… я из Лахора.

– А, легендарная земля! Где правили великие цари прошлого!

– …и где затеяли пресловутый дележ территорий.

– Вон оно что! – воскликнул господин Али, как будто ему наконец стало ясно, что Самир имел в виду, говоря обиняками. – Благодаря этому разделу Восточный Пакистан прирос Силхетом, в котором живет моя мать, а вот родные ее остались в Калькутте, по ту сторону новой границы. Семья одна, кровь одна, а оказались разведены по разные стороны.

Самир прикусил губу.

– А вы? Где живете вы?

– Я решил не примыкать ни к тем, ни к этим, – признался господин Али. – Почему и предпочитаю водную гладь. Здесь можно не определяться с тем, где одно заканчивается и начинается другое: вода не имеет границ.

В тот вечер Самир, решив, что господин Саид Али – человек со связями и знакомствами по всему миру, открылся ему: он хотел бы добраться до Франции, но не знает как. Его попутчик, не задавая лишних вопросов, достал из чемоданчика довольно потрепанный, сложенный в несколько раз лист. И когда Самир развернул его, перед ним как на ладони раскрылся весь мир. Города на карте были надписаны черным, возле некоторых стояли даты, другие были соединены линиями, обозначавшими железнодорожные или морские пути; в разных уголках карты были нацарапаны кое-какие пометки, а в самом верху отмечены годы. Этот ценный документ был свидетельством всей жизни господина Али: от самого первого путешествия и до нынешнего. Самир вел пальцем по карте, повторяя маршрут от города к городу и путешествуя таким образом по всему миру.

– Париж, – сказал господин Али, указывая на столицу Франции. Рядом стояла надпись «1916», а затем – «1943»; это значило, что он побывал в городе во время обеих мировых войн. – У меня там друг, Патель, он поможет вам устроиться.

С тех пор как парфюмер, потеряв всех родных, оставил Лахор, прошел не один месяц, но впервые ему встретилась родственная душа, близкий человек. Аккуратно сложив карту по линиям сгибов, он протянул ее владельцу. Господин Али несколько мгновений колебался, глядя на нее, и наконец с тяжким вздохом отказался от своей собственности.

– Оставьте ее себе на память, – наконец произнес он.

В порту Ливерпуля парфюмер и загадочный джентльмен расстались, каждый пошел своим путем, чтобы никогда больше не встретиться. Сидя на скамейке рядом с чемоданом и дорожным саквояжем, Самир Видж провел пальцем по переносице. Сделав глубокий вдох, он принюхался к своим рукам в ложбинках между пальцами. От того теплого, отдающего землей запаха, с которым он взошел на палубу корабля там, в Индостане, не осталось и следа, теперь руки пахли йодом и серой. Они огрубели, от них исходил соленый запах рыбы, а еще водорослей.

Есть ли смысл горевать о прошлом? Все его воспоминания – о том, чему был свидетелем он сам, о том, что знал по рассказам, – теперь нагоняли тоску, словно неудачные духи. Долгое время Самиру казалось, что именно с гибелью семьи и расставанием с Фирдаус началась его одинокая жизнь. Теперь же, сидя на причале в городе, где у него никого не было, где его никто не знал, где все было совершенно чужим, он понял – вот оно, настоящее одиночество.