С приходом августа Дели, так же как в свое время и Лахор, наводнили слухи, начались беспорядки. В газетах обсуждали предполагаемые границы раздела, шли дискуссии о том, какую часть Индостана отрежут, отдав Пакистану. Мусульманские семьи, из страха оказаться на чужой территории, начали выезжать из города; они стекались к железнодорожному вокзалу или искали спасения в лагере беженцев Пурана-Кила, где, как их заверяли, безопаснее, нежели в родных кварталах. Оставленные ими дома вскоре заняли индусские и сикхские переселенцы, покинутые владельцами лавки и магазины присвоили те, кто рассчитывал начать с чистого листа.

Однако семья Эхсана, как и миллионы других мусульман, решила остаться в Дели, на земле предков, где родилось и умерло не одно их поколение. Они с чувством распространялись о патриотизме и преданности родине, которую называли «ватан», а Самир, присутствуя при всем этом, с тоской вспоминал деда.

Когда 15 августа 1947 года – Самир как раз слушал по радио первую речь пандита Неру на посту премьер-министра – часы пробили полночь, Индия пробудилась к независимости, к жизни и свободе. Так совпало, что тогда же шел священный для мусульман месяц поста, и в семье Эхсана отмечали не только День независимости, но и Ночь предопределения. На мгновение Самиру вспомнились Алтаф и Ид-ул-адха, до которого оставалось всего несколько дней. Каждый год из дома семьи Хан в это время передавали в парфюмерный магазин щедрые порции сладкого вермишелевого пудинга севиян, кхира, бирьяни и шербета с миндальным орехом. Но многое с тех пор кануло в небытие.

В последующие дни газеты пестрели самыми разными материалами на тему раздела страны: тут и декларация о независимости и суверенности, и истории мигрантов, и схемы с очертаниями новых границ… В один из таких дней, уже под вечер, Самир сидел в чайной на рынке Читли-Кабар и слушал радио. Вокруг приемника собралось несколько мужчин, они напряженно ловили каждое слово: по какую сторону границы окажутся их родные деревни?

– Гурдаспур – Индия… Лахор – Пакистан… Амритсар – Индия… Нанкана – Пакистан… Калькутта – Индия… Читтагонг – Пакистан… – голос диктора то и дело пропадал, забиваемый помехами; сразу по окончании сообщения повсюду зашептались. То, что раньше было единой страной, Британской Индией, теперь стало Индией, зажатой с обеих сторон двумя Пакистанами. Области, в которых большинство составляли мусульмане, были отданы Индии, буддийский горный район отошел Пакистану, место рождения первого сикхского гуру теперь находилось на мусульманской территории, недоступное его почитателям. Часть населения Пенджаба на западе и Бенгалии на востоке, где самые разные религии тесно переплетались, теперь жила слухами и пребывала в неведении, лишь разобщавшем их. «Оставаться или же спасаться бегством?» Даже беженцы, прибывшие в Дели, ничего толком не могли сказать. Им удалось выжить среди мятежей, разорений, поджогов, изнасилований и убийств, пришлось долго идти пешком, посчастливилось сесть на поезд, который привез их к новой жизни, но и среди них мало кто представлял, какова она, жизнь при новых порядках.

Хозяин чайной, перекрывая гомон, обратился к Самиру; тот сидел, а перед ним все стояла кружка с чаем, который он так и не пригубил.

– Ты ведь оттуда, парень, а? – громко спросил он, угощая юношу слоеным пирожным. – Хоть ты объясни, что происходит? Все эти чертовы новости, эти Джинны, Ганди, Неру… я в этом ни шиша не смыслю. Скажи, отчего страну дербанят?

Что тут ответишь? Самир промолчал.

– Неужто всем нам придется убираться подобру-поздорову? – все сокрушался хозяин чайной. Его род из поколения в поколение жил в районе Читли-Кабар, его предки все похоронены в Дели, его прадед был свидетелем заката Великих Моголов, его отец открыл эту чайную…

Но Самиру нечего было ответить. Его словно ветром мотало туда-сюда, он безвольно плыл по течению жизни. Как и его дядя, днями напролет до одури слушавший по радио сводки о Второй мировой, Самир тоже начал просиживать часы у приемника, невидящим взглядом уставясь перед собой, ни с кем не вступая в беседы, никого не утешая.

Переселение – хотя оно не объявлялось и даже не обсуждалось на официальном уровне – началось буквально в одну ночь. Принуждаемые кто силой, кто сложившимися обстоятельствами, а то и по доброй воле, индусы и сикхи бежали в Индию, а мусульмане – в Пакистан. Вокруг Читли-Кабара было полно беженцев, среди которых и раненые, и голодающие, одни еще прижимали к груди умерших у них на руках, другие уже оплакивали своих покойников. Беженцы тянулись вереницами, с семьями или без семей, кто-то оставил детей дома, у кого-то дети погибли прямо на его глазах. Но сколько бы скорбных, леденящих душу историй Самир ни выслушал, он по-прежнему задавался все теми же вопросами: «Почему это произошло?», «Как такое могло случиться?», «Что же мы сотворили друг с другом?»

Пенджаб и Бенгалия оказались разделены. Семьи – разделены. Радость и горе – разделены. Как и предрекал Муштак-чача, лишь печаль умножилась. Огромная территория Индийского субконтинента в одночасье распалась на два независимых доминиона: индийский с городом Дели и пакистанский с Лахором.

Британское правительство спешно выехало, завещав жителям Индийского субконтинента азади, свободу. Ночью Самир, глядя на черно-белую фотографию мужчин семейства Видж, снятых в парфюмерном магазине, проводя рукой по их лицам, все размышлял о смысле свободы. Когда-то дед связывал это слово с мечтами о лучшей жизни, теперь Самир жил в мире, где оно оказалось лишено всякого смысла: так, пустой звук. Не ощущал он никакой свободы ни в мыслях, ни в чувствах, не слышал ее и в рассказах окружавших его беженцев.

Далеко-далеко, в Пакистане, в первый день независимости страны, Фирдаус проснулась на рассвете от азана, призыва к молитве. Вот уже который день никому не разрешалось выходить из дому, по округе разъезжали машины, с которых объявляли о том, что в городе по-прежнему действует комендантский час. Она слышала, что напуганные семьи индусов и сикхов, спешно покидавшие хавели, оставляя в них все как есть, наивно полагали, что однажды вернутся к своим до поры до времени запертым домам. Но на многих из этих особняков, оставленных и наполовину сгоревших, уже висели объявления: «Здание является собственностью Пакистана», а в качестве денежных знаков теперь использовались индийские банкноты с наскоро проставленным поверх штампом: «Правительство Пакистана». Раздел страны состоялся недавно, и слово «Пакистан» пока еще мало что значило, оно только-только набирало вес.

Фирдаус выбралась из кровати, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Сайру и Ситару, сестер-близнецов из Дели, которым постелили на ночь в ее комнате. Пока они приходились ей двоюродными сестрами, однако вскоре, после ее замужества, станут золовками. Солнце взошло, и Фирдаус выглянула из окна. Она подумала о небе – том, что выше неба видимого, выше нежно-розовой глади, золотистых проблесков солнца и слегка припудренной голубизны, – где, как Самир обещал ей, им всегда найдется место. То небо словно выцвело, казалось бледнее обычного и на недосягаемой высоте.

Фирдаус поняла: случается и такое, что она не в силах изменить. Теперь правила жизни будут диктовать лидеры нации и местной общины. Теперь и он, и она окажутся в разных странах. И он, и она станут жить по разные стороны этой искусственной, сотворенной человеком границы.

Она останется по эту сторону, а он – по ту.

В конце 1947 года Муштак Алам написал родне в Дели письмо, в котором интересовался: что Самир – к тому времени парню уже исполнилось двадцать лет, – не вернулся ли к прежней работе? Однако в последнее время молодой человек намеренно держался от мира ароматов подальше, он хватался за любую поденную работу – от продажи угля на вокзале до торговли перьевыми ручками на рынке Чандни-Чоук, – влача жалкое существование. Эхсан, вдохновленный письмом дяди, повез парфюмера в магазин «Гулабсингх Джохримал», где занимались перегонкой и продажей пробуждающего воспоминания иттаракадамбы: им снабжали Рашида Аль-Асгара на лахорском рынке Дабби Базар. Самир покорно шел за Эхсаном по переулкам вокруг улицы Дариба Калан; вдруг в нос ему ударила невообразимая вонь. Вместо розы, сандала и плюмерии Самир почувствовал смрад отбросов и немытых, обернутых в лохмотья тел. Развернувшись, он тут же бежал, оставив Эхсана в недоумении.

Настрадавшись за последнее время, Самир отчаянно стремился избавиться от прошлого, как змея стремится сбросить с себя старую кожу. Ему необходимо было оставить Лахор, распрощаться с детством, забыть любовь, вообще сменить обстановку. И уехать как можно дальше, оставив все хоть сколько-нибудь знакомое позади. Он думал было разыскать родню матери, обосновавшуюся в Шимле, или родственников по линии деда в Амритсаре. Однако в душе понимал: начать новую жизнь сможет лишь там, где никто ничего не знает – ни о нем, ни о том мире, в котором он жил.

В начале 1948 года он уехал на поезде в Бомбей, затерявшись среди людских толп, мигрировавших из разных уголков провинции Синдх. Оставшись без крыши над головой, без помощи, они заполонили подступы к пристани, напоминая молодому парфюмеру о его собственном затруднительном положении. И снова на выручку пришел Муштак Алам – он связался со своим старым приятелем, и тот помог Самиру с жильем, пока молодой человек ждал документы для путешествия и места на ближайшем корабле, отплывавшем на запад. Корабль должен был перевезти его через черные воды в Британию, а оттуда он переберется во Францию – единственное, кроме Лахора, место, о котором дядя отзывался с теплотой.

Именно в Бомбее Самир узнал об убийстве Ганди и наблюдал, как последний десантный корабль, минуя «Ворота Индии»[101], увозит обратно на родину 1-й батальон Сомерсетской легкой пехоты. Через несколько недель Самир с билетом в руке уже стоял на пирсе, ожидая посадки на королевское почтовое судно «Каледония V»; он поклялся, что никогда больше нога его не ступит на землю, которая отняла у него все, оставив разве что возможность дышать.

И как раз в тот самый момент, когда Самир произносил нерушимую клятву, Фирдаус выходила замуж за Фахада.