Собрание должно было состояться после полуночи за пределами Старого города. Задолго до того Самир, снедаемый желанием увидеть Фирдаус, услышать ее запах, сел у окна и принялся писать ей, как обычно писал каждую неделю. На следующий день он прокатится на велосипеде, проверит, не вернулось ли семейство Хан. Разговор с Притхви взволновал его, он теперь ясно представил будущее – его не должна потревожить никакая разделительная линия.

«21 июня 1947

Фирдаус, даже не помню, как жил раньше, без тебя, наверное, и не жил вовсе, а так… Отныне моя жизнь неразрывно связана с тобой, и только с тобой. С наступлением августа забрезжит новый свет, и для страны, и для нас. Я мечтаю жениться на тебе в свободном Лахоре, и неважно, отойдет ли он Индии или Пакистану. Эта земля по-прежнему будет нашей землей, эта история по-прежнему будет нашей историей. Ты и я, мы останемся прежними, по ту сторону или по эту.

Он сложил лист пополам, поцеловал его и надежно спрятал в портмоне. А потом все лежал на кровати, дожидаясь, когда пробьет полночь. Услышав, как тихонько звякнул о стекло камешек, брошенный в окно, глянул вниз: там стоял Притхви с велосипедом. Особняк «Видж Бхаван» затих, в небе взошла луна; босиком, держа туфли в руках, Самир выбрался из дома через боковую дверь и, оказавшись на куча Решмия, уехал с другом.

В тот же вечер Зейнаб протянула мужу письмо, попросив прочесть его. Оно было из Дели, его принесли сегодня утром. Зейнаб сидела рядом, тщательно счищая кожуру с яблока и разрезая его на четыре дольки. Откашлявшись, Алтаф начал читать вслух. Пока раздел страны еще только назревал, Мухаммад, брат Зейнаб, решил перебраться в Лахор и извещал сестру о том, что вся семья – жена Надира, сын Фахад и дочери-близнецы Сайра и Ситара – приедет в июле.

Зейнаб слушала письмо бхай-джана, и глаза ее заблестели.

– Мы так давно не виделись… До чего же здорово, что теперь они будут рядом! Знаешь, Хан-сахиб, о чем я подумала… Фахад с отцом занимаются коврами. Ему двадцать два, он ненамного старше Фирдаус. По-моему, они составят прекрасную пару. Что думаешь?

Алтаф тут же метнул взгляд на приоткрытую дверь в комнату Фирдаус и молча, одним жестом попросил жену говорить тише. Зейнаб отмахнулась; про себя она решила, что завтра же ответит на письмо брата. Алтаф, оказавшись меж двух огней безмолвного противостояния жены и дочери, горестно вздохнул.

Позже, в то время как Зейнаб ушла мыть посуду, Алтаф постучал к Фирдаус. Поначалу казалось, что девушка увлечена книгой, но стоило ей поднять голову, как по ее заплаканному лицу стало очевидно: она все слышала. Дочь в замешательстве посмотрела на отца, своего защитника, своего адвоката, вид у нее при этом был беспомощным. Но он отвел взгляд, перевел его на Золотую мечеть, видневшуюся в окне. В памяти его еще живы были воспоминания о жестокой расправе над Ризваном, он испытывал ужас, читая в ежедневных сообщениях из газеты «Рассвет» о жертвах среди мусульман.

– Аббу, – шепотом позвала дочь. – Самир…

– Знаешь, Фирдаус, пора тебе уже забыть о нем. Эта война, она сильнее тебя, сильнее его. – Алтаф скрестил руки на груди. – Не у всякой истории любви обязательно счастливый конец.

Фирдаус смотрела на него непонимающим взглядом: неужели поток истории безжалостно захлестнет ее, лишив надежды – сначала на время, а теперь насовсем? Она так старалась уберечь свой мирок, она охраняла его как святыню. Как же вышло, что хаос внешнего мира захватил и отца, изменившего своим убеждениям? Собравшись с духом, Фирдаус открыла было рот, но так ничего и не сказала. Она обвела взглядом комнату: ломкую, горчичного цвета гирлянду из высохших жасминовых цветов, теперь висевшую на стене, внушительных размеров коробку с любовными письмами, лежавшую под столом, отца, пол, луну в окне, ничем не скованную, свободную… Ее охватил гнев, но она не умела дать ему выход.

– Аббу, пожалуйста, – взмолилась она; на ее глаза набежали слезы.

Алтаф стиснул зубы.

– Но Фахад… Фахад-бхай… – она еще пыталась сопротивляться, но в голосе уже слышалось поражение. – Мы ведь близкие родственники.

– Фирдаус, не говори ерунды. Сама знаешь – такие брачные союзы заключаются сплошь и рядом.

Вот и все, конец: долгим годам учебы, самостоятельному выбору пути в жизни, отцовым принципам. Выходит, все это затевалось ради одного: чтобы в итоге принести в жертву самое дорогое. В тот день Фирдаус поняла, что потеряла все. Отец довершил предательство: слова срывались с его губ, отравляя незнакомым ядом.

– После всего, что мы для тебя сделали… это самое малое, чем ты можешь нам отплатить.

Проезжая через Старый город, Самир и Притхви крутили педали медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, украдкой пробираясь мимо патрульных, расхаживавших по улицам во время комендантского часа; наконец они выехали на широкое шоссе новой части города. К тому времени, как они миновали Государственный колледж, гигантские часы на его башне пробили час ночи. Притхви свернул на опустевшую Молл-роуд, Самир последовал за ним; они ехали уже довольно долго, и по лицу Самира скатывались бисеринки пота. Свернув с главной дороги, Притхви и Самир оказались у ничем не примечательного скверика, где уже собралось человек двадцать молодых людей; над деревьями ярко светила луна. Большинство собравшихся были студентами, одетыми в курты и паджамы из домотканой кхади, индусы носили топи как у Ганди, сикхи – тюрбаны. Молодой парфюмер, все еще держа велосипед при себе, остался с краю толпы, Притхви протиснулся в самую гущу.

Сундер стоял во главе группы, рядом с молодым человеком постарше в белой курте и белых же брюках паджама: похоже, тот был здесь за главного. Самир догадался, что это брат Сундера, Джагдиш. Молодого человека отличали высокий рост, худощавость, он носил тонкие усики, щеку прорезал шрам. Прошло с полчаса; наконец он встал на парковую скамейку и легко, с видом опытного оратора обратился к собравшимся.

– Достон, друзья, все вы, присутствующие здесь, верные сыны Лахора. Ваши семьи из поколения в поколение считали своим домом эту землю и мечтали о свободе для нее. Азади! И теперь свобода – вот она, стоит только руку протянуть. Но не для того веками терпели мы британское владычество, чтобы склонить голову перед мусульманским верховенством!

Толпа взорвалась аплодисментами.

– Мусульманская лига вознамерилась, разрубив мать-Индию, создать свой Пакистан! Разрезать Бенгалию и Пенджаб пополам! И забрать себе Лахор! Так не пойдет! Мы не согласны с разделом Индии! Мы не согласны с разделом Пенджаба! Мы не отдадим Лахор!

В толпе взметнулись кулаки:

– Лахор им не принадлежит! Мы не оставим Лахор!

– Да, мы не оставим Лахор! – с жаром выкрикнул Джагдиш. – Настал час, когда мы, молодежь, должны вернуть то, что принадлежит нам! Вернуть силой, а если придется, то и с оружием в руках! Раз им позволено дотла сжигать наши дома и магазины, швырять бомбы в наши больницы, то и нам можно!

Самир наивно полагал, что собрание будет мирным, но он ошибся. Это не что иное, как подстрекательство к экстремизму. Но Самир и представить не мог, что его одноклассники, Притхви, Сундер, те самые парни, которых он знал с детских лет, возьмутся за оружие, каким бы оно ни было.

Его размышления прервали грозные призывы Джагдиша.

– В День прямого действия они, мусульмане, устроили бойню, перебив наших братьев-индусов в Калькутте. В марте они напали на наших женщин в Равалпинди и избили их. А теперь намерены изгнать нас из Лахора. Позор Конгрессу, который согласился с планом раздела Индии! Мы с разделом не согласны! Мы не оставим Лахор! Мы не оставим Лахор!

Толпа принялась скандировать лозунг, и у Самира дыхание перехватило. Поначалу Джагдиш выдвигал требования независимости от британского правления, со временем стал выступать против раздела страны, ратуя за единую Индию, а теперь и вовсе воспылал ненавистью к «тем, другим», требуя для них мести.

Широко распахнутыми от ужаса глазами Самир оглядывал собравшихся; его мысли при этом были только о Фирдаус. Куда катится их мир?

А в «Видж Бхаване» семья пыталась заснуть. Раньше с наступлением лета они вытаскивали матрасы на крышу, где свежий воздух приносил облегчение, но сейчас, когда вокруг продолжались беспорядки, это было невозможно. Тем временем у ворот Шах-Алми банда из числа местных принялась действовать. Дождавшись, когда все масляные лампы и тусклые лампочки потухли, они проскользнули мимо часовых у ворот Шах-Алми, этой твердыни индусов и сикхов, протащив с собой две большие канистры с горючей жидкостью. И принялись обливать ею деревянные дома и магазины, мотоциклы, велосипеды – все, что попадалось им на пути. В разных местах они заложили самодельные бомбы, в сточные канавы залили керосин.

И вот когда куранты пробили час – Савитри еще ворочалась без сна в кровати, думая о своей семье в Шимле; Мохан, вытянувшись и лежа на животе, мечтал о том самом дне, когда Лахор вернет себе славу города, давшего приют самым разным религиям; Сом Натх, поджав ноги и свернувшись калачиком, вспоминал свою кареглазую Лилу; Вивек, чье лицо освещал лунный свет, погрузился в воспоминания: то о войне, то о любви, то о жасмине и растертых листьях лимона, – как раз в этот момент чиркнули спичкой.

Через несколько секунд весь густонаселенный, пронизанный лабиринтом улочек Шах-Алми уже полыхал. Языки пламени, словно дикий зверь, сорвавшийся с привязи, взметнулись, и огонь загудел, пожирая все на своем пути, улица за улицей. Темные без освещения переулки вспыхнули оранжевым заревом. В воздухе запахло пряностями, раскаленным маслом, горящими шинами, тканью… Поначалу сквозь рев бушевавшего пожара еще доносились крики и призывы людей, задыхавшихся от дыма, сгоравших в четырех стенах. Спасаясь от огня, одни ринулись на крышу, другие, черные от сажи, сумели выскочить из окон, но большинство погибло. Поджигатели издалека наблюдали за тем, как район Шах-Алми, этот бастион индусов и сикхов, рушился, рассыпаясь в прах.

Самир не заметил, с чего все началось, но вдруг толпу охватила паника. Только что Джагдиш грозился выдворить из Лахора мусульман, всех до единого, и вот уже кто-то кричал о пожаре возле ворот Шах-Алми. Самир посмотрел туда, где раскинулся Старый город, и увидел зарево до небес. Встревоженный, он мигом вскочил на велосипед и понесся что было сил по Молл-роуд к Старому городу; на подъезде в носу защипало от сильного запаха гари, в воздухе появились частички пепла, они кружились и оседали.

Огонь бушевал уже больше часа, он распространялся с неослабевающей силой, поглощая все, до чего мог добраться. Пламя, сворачиваясь в оранжевые кольца и внезапно вспыхивая синим, прошлось по всей мохалле. Строения в глубине еще оставались нетронутыми, но здания вдоль главной улицы Шах-Алми Базар, как следует пролитые горючей жидкостью, сгорели и обрушились. И так до самой Папар-Манди. Некоторые дома, построенные еще в прошлом столетии из непрочного кирпича и дерева, сгорели дотла.

Когда Самир наконец добрался туда, где раньше стояли ворота Шах-Алми, он увидел толпу: люди неотрывно смотрели на то место, где когда-то были переулки квартала и где теперь тлели одни головешки. Подъехали пожарные команды: гражданские и два военных расчета, но у них не оказалось воды.

– Ойе, путтар, не ходи! – попытался остановить Самира какой-то мужчина, когда тот направил свой велосипед в сторону пепелища.

– Там все еще полыхает, мундейя, вернись! – крикнул другой.

– Это же парень из семьи Видж! О-кхотейя, Самир, не глупи, погибнешь ведь, – пытался образумить его какой-то торговец из Анаркали. Он было ухватился за его велосипед, но Самир, вовсю давя на педали, промчался мимо. Проехав совсем немного, он отбросил велосипед и побежал сломя голову: рубашка выпросталась из брюк, подтяжки съехали с одного плеча. В отдалении прогремел выстрел, но Самира это не остановило. Улица представляла собой сплошь обугленные остовы, даже на месте сточных канав зияли воронки от взрывов. Пробираясь сквозь плотную завесу густого дыма, он закашлялся.

Добравшись до угла, на котором когда-то стоял их особняк, Самир остановился как вкопанный. Не в силах двинуться, он смотрел на горящие останки дома, смотрел и глазам своим не верил. Полы и стены обрушились, превратившись в груды почерневшего дерева, некоторые доски еще горели. От молельной комнаты не осталось и следа, не было больше ни жасминовых кустов, ни зарослей тулси. Повсюду валялись обломки, и трудно было определить, где что находилось. Где комнаты, кровати с висевшими над ними марлевыми сетками от москитов, резные окна джарокха, лестница? Где кухня? От ароматов, символизировавших собой домашний уют, – хны, сандала, розовой воды, чайной заварки, перца чили – остались одни воспоминания, везде теперь жутко воняло гарью. Ошеломленный Самир озирался вокруг; шагнув, он на что-то наступил, и оно хрустнуло у него под ногой. Что-то стеклянное. Оказалось, половина браслета. Зеленого, в копоти. Он наклонился подобрать его. А семья, где же семья? Он молил бога, надеясь, что они спаслись. И тут обмер: в нос ударил запах горелой плоти.

Упав на четвереньки, с черным от сажи лицом Самир принялся руками разгребать мусор, силясь отодвинуть большие каменные плиты. Остатки дома еще догорали, и пекло нещадно. Он долго, казалось, целую вечность, пытался поднять потемневший от огня камень, но все впустую. Никто посреди этого ада не выжил. В нескольких улицах от Самира ухнула бомба, и тут он пришел в себя.

Собрав то немногое, что попалось ему на глаза, – сломанный браслет матери, обгоревшую, вероятно, дедову книгу, обломок украшенных резьбой балконных перил, – он сложил все это, порядком закопченное, в кучку. Привалившись спиной к полуразрушенной стене, крепко зажмурил глаза, надеясь очнуться, стряхнуть с себя этот кошмарный морок. Прождав так несколько минут, открыл глаза, но ничего не изменилось. Итак, все погибли, и лишь он чудом остался жив. И чувство было такое, словно он вобрал в себя весь мир, вес которого, многократно умножившись, давил теперь на него изнутри. Его руки бессильно повисли, ноги будто налились свинцом, губы запеклись, лицо покрывала сажа. Но, как ни странно, Самир не испытывал гнева, руки не сжимались сами собой в кулаки в порыве бессильной ярости. Было только замешательство, непонимание и вопросы, много вопросов. «Что произошло? – шептал он едва слышно, обращаясь к медленно струившемуся дымку. – Что здесь произошло? Как это случилось? Кто это сотворил?» Внезапно его сердце забилось сильнее: «А где в это время был я?» Он проклинал Притхви и собрание на Молл-роуд, раздел страны и политику, Неру, Джинну, Ганди и Маунтбеттена. «Если бы я только был здесь, если бы я был здесь, – твердил он самому себе, – я бы спас их, я бы их вытащил».

Вдали возник шум: приближались люди, техника. Он снова закрыл глаза и на краткий миг перенесся во времени: несколько лет назад, когда стояла жара, они всей семьей вынесли свои матрасы на крышу. Уютно устроившись под открытым небом с сияющей луной, вертя в руках душистый цветок, Самир слушал деда – тот рассказывал ему сказки. И теперь, обнимая опаленную огнем книгу, точно сокровище, Самир спросил: «Даду, помнишь, что ты тогда сказал? Ты сказал: что бы ни происходило в мире, этот особняк – наше убежище. Наш дом. Помнишь, даду? А что теперь? Куда мне податься?»

Самир просидел без движения несколько часов. Наконец ночной сумрак рассеялся, забрезжил рассвет. Утром явились наряды полицейских, военные, прибыли представители местной администрации оценить причиненный ущерб. Но никто не заметил живое, дышащее существо, распластавшееся на куче мусора. И только когда раздались пронзительные выкрики толпы, настойчиво скандировавшей «Аллаху акбар!» и вслед за тем «Пакистан зиндабад!», Самир разлепил глаза.

У него мелькнула мысль: может, принести себя в жертву этим приверженцам Лиги? А иначе как жить дальше, если он никогда уже не увидит, как мать разрисовывает руки хной, как отец застегивает пуговицы на жилетке, надетой поверх курты, как дед вытаскивает из старого гроссбуха на свет божий засушенную розу? А дядя, его величайший учитель… Никогда уже он не задаст дяде вопрос, ничему у него не научится, не увидит, как тот оживляет, как по волшебству, незримый мир запахов. Зачем тогда жить? Чувство вины переполняло его, как вдруг сердце екнуло.

Он должен найти ее.