Самир вскочил и побежал по улице Шах-Алми Базар, мимо школы Ранг-Махал, в сторону Кашмири Базара. Фирдаус! Точно, вот ради кого стоит жить! Темная родинка, фисташковые глаза, аромат роз и чернил. У Золотой мечети он свернул, спеша к ее дому. «Она должна узнать, – твердил он себе, – должна узнать, что произошло».

Очутившись перед дверью, он отбросил всякие приличия и заколотил что было силы. И стал ждать. Смахивая пыль с лица, заметил на руке следы крови – со лба стекала струйка – и манжетом вытер ее. Когда дверь наконец отворилась, через порог шагнул Алтаф, с головы до ног облаченный в черное.

– Устад-сахиб! – Самир бросился к нему и обнял, радуясь знакомому лицу. – Наш дом, устад-сахиб… наша мохалла… огонь… страшный огонь… – его голос пресекся. – Все кончено, все… все погибли. – Слезы текли у него по щекам и попадали в рот, когда он открывал его, судорожно хватая воздух.

Алтаф, сделав над собой усилие, оторвал ученика от себя.

– Кхудакиси аур ко эйсе дин кабхи на дикхайе, не приведи Господь кому пережить такое. – Он в самом деле сочувствовал, его сердце кровью обливалось, когда он услышал о несчастье, постигшем Самира, и все-таки он не смел встретиться с юношей взглядом.

– А Фирдаус? – забеспокоился Самир, заглядывая каллиграфу через плечо, туда, где в темноте коридора лестница вела наверх. – Как она? Во тхик хей? С ней все хорошо? – Он задрал голову вверх, к окну.

– У нас все в порядке, – ответил Алтаф и мрачно продолжил: – но увидеться с ней ты не можешь.

Молодой парфюмер смотрел на своего давнего учителя и не понимал его.

– Ты – индус, Самир-бета, – голос Алтафа прозвучал твердо, – а мы – мусульмане.

Он назвал его «бета». То есть «сын». Вот только теперь это слово ничего не значило.

– Посмотри, что творится вокруг. Это больше не твоя земля, здесь ничего твоего не осталось. Ты должен уехать из Лахора.

Перед Самиром был совсем не тот Алтаф Хан, кто учил их с Фирдаус выводить затейливые письмена, не тот, кто поощрял в нем, Самире, интерес к бумаге и коже, к их запахам. В тот день Алтаф Хан был мусульманином, а Самир Видж – индусом, и порог дома семьи Хан стал непреодолимой границей.

В отчаянии Самир перевел взгляд на окно. Оно было задернуто шторой. Подняв лицо к небу и закрыв глаза, он решил довериться самому ценному, что у него было, – своему чутью. Как можно глубже вдохнув – ребра выдались, живот сильно впал, едва не прилипая к спине, – он прислушался к запахам: курта Алтафа, сбрызнутая эссенцией уда, древесина оконной рамы с осевшими на нее частичками пепла… Нюхая самым нутром, Самир оставил без внимания запах яиц на сковороде, аромат заваренного чая и зеленых коробочек душистого кардамона, миновал дальние углы комнат со скопившимися в них, как в карманах, запахами, стремясь к возлюбленной. Отбрасывая все чуждое, он искал лишь аромат розы, апельсиновых корок на молоке и чернил. Нос подсказывал ему, что она где-то поблизости.

– Фирдаус! – в отчаянии выкрикнул он. – Фирдаус! – прокричал он уже громче, но она не показалась.

И все же она была там – он уловил ее запах. Она стояла за шторой, их разделяла лишь тонкая ткань. К окнам соседних домов прильнули: закутанные женщины наблюдали за происходящим. Бродившие возле Золотой мечети уличные торговцы с любопытством повернули головы в сторону дома каллиграфа.

– Фирдаус, – позвал он уже мягче. – Фирдаус? – еще тише, голосом, полным любви и страдания. – Фирдаус. – Хранителю рая уже нечего было терять, и, упав на колени, он прошептал в последний раз: – Фирдаус…

На мгновение все словно застыли. Алтаф стоял не шелохнувшись, хотя ему нестерпимо хотелось нагнуться к Самиру и поднять его. Зейнаб замерла возле двери в комнату дочери. Фирдаус же сделала шаг. Занавеска дрогнула, и она показалась в окне: Самир, еще с закрытыми глазами, наконец почувствовал запах своей возлюбленной. Однако фисташково-зеленые глаза девушки потускнели, и впервые Самир различил, как к хорошо знакомому запаху примешалось что-то незнакомое.

Слезы. Они катились из ее глаз, горьковато-соленые, смешиваясь со слюной и еще чем-то едким, и капали, исчезая в складках дупатты. Самир позабыл о разделявшем их расстоянии, о царящем вокруг ужасе, об обидных словах ее отца, он закрылся от всего мира, для него существовал только запах Фирдаус. Тот самый, который открылся ему в магазине иттаров, который за многие годы Самир успел выучить наизусть. Он сосредоточился на нем: будто знакомился впервые, будто прощался навсегда. Фирдаус и роза, Фирдаус и нутовая мука, Фирдаус и необычные нотки ванили с привкусом дымка. Это она, его Фирдаус. И когда он наконец открыл глаза, то увидел ее – краше, чем когда-либо, с родинкой на подбородке, в темных глубинах которой его так и тянуло утонуть.

Фирдаус хорошо подумала, прежде чем сказать то, что она сказала: жестокие слова матери не выходили у нее из головы, кружась, точно пыльная буря летом. «Ты в неоплатном долгу перед своим отцом», – предупредила она. Так ли это, спрашивала себя Фирдаус, и почему ее хрупкий мирок теперь рушится? Что такого ужасного в том, чтобы выйти замуж по любви? Она всегда была образцовой дочерью – скромной, послушной, трудолюбивой, всегда вела себя достойно. И ее единственная ошибка в том, что она полюбила юношу, который исповедовал индуизм.

«Но как можно оставить его? – укоряла она саму себя. – Он потерял все, а теперь теряет и меня?» Слезы брызнули сами собой, и она вытерла их концами дупатты. Ей вспомнилось детство. Отец спорил с матерью, он настаивал на том, чтобы дочь получила образование, стала женщиной независимой. Достойной его наследницей. Тогда Фирдаус не догадывалась, что это было и даром, и жертвой одновременно, теперь же поняла, что2 именно отдала взамен, когда впервые взяла в руки калам: свою свободу.

С тех пор будут в ее жизни и занятия историей, и чтение книг, и увлечение поэзией, но не будет ни свободы, ни любви. И изменившимся голосом она произнесла:

– Чале джао, Самир, ты должен уйти. Абба-джан прав.

Самир слушал ее и ничего не понимал, он ушам своим не верил. Не в силах двинуться, он так и стоял на коленях. Прошло несколько минут; наконец он встал и уже повернулся, собираясь уходить. Алтаф с тяжелым сердцем затворял деревянную дверь, когда Самир позвал его и передал свое последнее письмо к Фирдаус.

Тут словно дар с небес на него опустилась коричневая дупатта, вся в слезах Фирдаус, пропитанная знакомым ему запахом. «Это не то, чего ты хочешь, – будто бы говорил ее жест, – но это все, что я могу дать». Самир обернулся и увидел Фирдаус – десять лет он любил ее, десять лет он прожил в раю. Худенькая, с трогательно выпиравшими ключицами, заплаканная девушка. Она казалась такой беспомощной, и вид ничем не покрытых, растрепанных волос сулил беду.

Самир молчал, но его глаза говорили красноречивей слов. Он безмолвно умолял Фирдаус быть смелой, воспротивиться семье и отвоевать свое счастье, которое останется с ней на всю жизнь. Но он хотел слишком многого, он просил невозможного. В тот день двое сердец раскололись, как раскололась на части разделенная страна.

И все же частичка его останется с той, кого он любил, а она даже не будет догадываться, чем владеет. Потом уже, спустя много лет, в один прекрасный день эта частичка нежно коснется ее кожи, словно иттар, и перетечет в ее воспоминания, будто всегда была там.

Утро было в самом разгаре, солнце следовало за Самиром, который плелся, едва переставляя ноги, к магазину иттаров, в надежде, что хотя бы тот остался в целости и сохранности. Призрачная туча, местами серая, а где и черная, все еще висела над Шах-Алми. Молодой парфюмер шел посреди обезлюдевшего рынка, ни на что не обращая внимания: источник жизни в нем иссяк, а смерти он не боялся. Подойдя к магазину, он стал перебирать ключи в поисках нужного и наконец отпер дверь.

Его встретили знакомые, привычные запахи: роза, жасмин, ваниль, гвоздика, ветивер, лаванда, мелия. Но все переменилось, все ушло в прошлое, став воспоминаниями, став бледным подобием. Самир вспомнил, как в 1937 году, в день, когда его торжественно приняли в ученики парфюмера, отец повесил в магазине черно-белую фотографию; подойдя к прилавку, он снял ее со стены. Сдув налет пыли, пальцем потер ее: с фотографии на него смотрели счастливые лица. Знал бы кто тогда, что спустя каких-то десять лет от счастья не останется и следа.

Сунув фотографию под мышку, он прошел дальше, вглубь магазина. Он вспомнил мать: каждый день она поднимала стеклянные колпаки, стоявшие в центре магазина, и меняла под ними льняные салфетки с нанесенными на них духами, освежая аромат. Бродя по сумрачному, без света, магазину, он любовно касался предметов, созданных руками его семьи. Сколько красоты было в этом мире ароматов, который его дядя из мечты сделал реальностью. Кто теперь будет населять этот мир? Под краном возле лаборатории он смыл с себя грязь, кровь и налипший мусор. Подставив под струю воды ладони, утолил жажду. Впервые за день он вдохнул окружавший его мир и почувствовал лишь запах природы: сухая земля, пахнущая соломой и необожженными глиняными горшками.

Самир отпер лабораторию, и его атаковали мириады запахов. Вот уже много месяцев к парфюмерному органу, этому алтарю удовольствий, никто не притрагивался, каждый флакон стоял на своем месте, каждый инструмент находился там, где он должен находиться. Единственным новым предметом был чемоданчик, хранивший сокровища семьи Видж. Самир сгреб в охапку льняные полотенца, сунул их под голову вместо подушки и, растянувшись на полу, погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся, на него, подобно каплям дождя, падали тысячи разноцветных бликов, отражавшихся от пустых склянок, стоявших в ряд у витражного окна. Самир весь взмок, голова гудела. Действуя на удивление разумно для человека, потерявшего все, Самир собрал свои пожитки; он напомнил себе, что произошедшее вчера ему вовсе не приснилось. Все планы на будущее рухнули, неясно было, что делать, как дальше жить.

Сунув руку в карман, он достал портмоне и выудил оттуда черно-белую фотографию небольших размеров, как на паспорт. Уголки ее загнулись, но лицо художницы по-прежнему сохраняло красоту. Он прикоснулся к нему: дупатта, вышитая горловина курты, темная родинка на подбородке… Самир пристально вглядывался в лицо Фирдаус, и на секунду у него мелькнула мысль: что, если порвать фотографию? В глазах защипало от набежавших слез, и он сунул карточку обратно в портмоне. Что ж, выходит, они оба струсили, каждый по-своему.

В Лахоре его больше ничто не держало. Семья, дом, земля, любовь… у него отобрали все. По привычке он брал с парфюмерного органа один флакон за другим и нюхал, делая глубокий вдох, как будто прощался. Кое-что из этого он заберет, остальное оставит. Самир отыскал кожаный саквояж Вивека, напоминающий походную аптечку, с отделениями для пузырьков, и начал заполнять его своими любимыми ароматами, вставляя один флакон за другим. Он упаковал все те духи, что дядя придумал еще там, в земле вилаят, его шедевр «Амрит», все те сочетания ароматических нот, что они придумали вместе, и иттар из туберозы, созданный им для Фирдаус.

Открыв небольшой чемодан, который семья собрала не далее как в прошлом месяце, Самир осторожно уложил в него фотографию в рамке, сделанную в 1937 году, а еще – те обломки, что подобрал на пепелище. Затем, взломав выдвижной ящичек Вивека, так им оберегавшийся, он осторожно, из уважения к дяде, вынул его записные книжки, привезенные с чужбины, и положил их в чемодан вместе с пеналом, в котором лежал набор дядиных небольших инструментов. Не забыл захватить и свои парфюмерные записи.

Подобрав дупатту Фирдаус, Самир зарылся в нее носом. Его слабость одержала верх над разумом: свернув шарф, он упаковал его туда же, в чемодан. Окинув взглядом пустынный магазин, он только теперь почувствовал, что остался совершенно один, один во всем мире. Тут же он вспомнил о том, чему учила его мать: о ямке на сгибе локтя, которая виделась островом, надежно спрятанным от мира запахов. Он и представить себе не мог, что однажды сам станет островом, станет чужим городу, который считал своим домом. Его пронзило острое чувство одиночества. Он вышел из магазина и постоял перед ним, прощаясь, а на небе в это время так некстати сияло солнце, щедро делясь с миром теплом и светом.