Лето 1946 года подходило к концу. Фирдаус приступила к занятиям в Исламском колледже и уже не могла, как прежде, бывать у отца в каллиграфическом классе. Родители наняли тангу, и каждый день возница, правя по улицам новых кварталов, сначала отвозил Фирдаус на Купер-роуд, а потом забирал оттуда, и эта поездка была для нее словно глоток свежего воздуха. Каждое утро занятия в колледже начинались с собрания, на котором руководство призывало студенток бороться за Пакистан, исполняя свой гражданский долг. Часто на собрание приглашали активисток из женского комитета при Мусульманской лиге; те произносили зажигательные речи, пытаясь воодушевить студенческий и преподавательский состав. У Фирдаус появились подруги. Однако многие девушки предпочитали свободное время посвящать делу Лиги, продавая значки или раздавая листовки. Ее поражало их свободное, без соблюдения пурды, поведение, их общение с людьми на улицах, но более всего тревожило то, что любой разговор они сворачивали на тему Пакистана: страны, чье географическое положение оставалось туманным, однако чья идея вырисовывалась все четче. Все вокруг продолжали судить да рядить, гадая о месте предполагаемой линии раздела, но Фирдаус и Самир редко заговаривали на эту тему. Да и вообще, покидая каждый день Старый город, Фирдаус оставляла позади горькие слова матери, а сразу после занятий, пока еще не приехала танга, встречалась с Самиром – он дожидался ее возле ворот колледжа, опершись о велосипед.

Как-то в конце августа Алтаф, отпирая после молитвы аср свой каллиграфический класс, услышал шум возле мечети Вазир-Хана. Недоумевая, что бы это могло быть, он прошел до главного входа и увидел на ступенях толпу мужчин: многие еще не сняли молитвенные шапочки, некоторые держали в руках большие фотографии Джинны-сахиба, шумно переговариваясь между собой.

– Бхай-сахиб, – остановил он шедшего в сторону толпы, – что происходит? Что за собрание?

– Устад-сахиб, есть новости из Калькутты. Пойдемте, присоединяйтесь к нам!

Алтаф нехотя сошел по ступеням и остановился у подножия лестницы, с ужасом наблюдая, как толпа все ширилась, шум нарастал, вошедшие в раж мужчины истово вскидывали сжатую в кулак руку.

«Пакистан ка матлабкья? Ла илахаиллаллах! Что означает Пакистан? Нет бога, кроме Аллаха!» – скандировали они: только их лозунги и было слышно.

«Маренге, мар джайенге, лекин Пакистан банайенге! Мы убьем, мы умрем, но в Пакистане построим наш дом!»

Калькуттское отделение Всеиндийской мусульманской лиги обратилось к рабочим-мусульманам города с призывом начать всеобщую забастовку. Процессии, намазы, митинги завершались всеобщей мобилизацией, призванной оказать давление на британское правительство: люди требовали разрешить наконец вопрос с Пакистаном, ведь уже год как война закончилась. День 16 августа 1946 года был выбран Днем прямого действия. Мусульман – а их в Бенгалии большинство – всколыхнула обращенная к ним страстная речь; поняв слова «прямое действие» буквально, как призыв к нападению, они несколько дней бесчинствовали, совершая акты чудовищной жестокости во имя защиты воображаемого Мусульманского государства.

В итоге Калькутта, отстоявшая от Лахора на 1700 километров, оказалась разорена. Тысячи мужчин с палками и камнями, с тем же фанатичным огнем в глазах, что Алтаф видел в тот самый день, рыскали по городу, поджигая и убивая. Кварталы, где жили индусы, были сожжены, лавки и магазины разграблены и разрушены, из домов и контор вынесено все, что было ценного.

Утром 17 августа, когда забрезжил восход, город на берегах реки Хугли, усеянный трупами, затянуло зловонным запахом смерти. И с этого акта насилия фактически, на государственном уровне, началось уничтожение складывавшейся веками традиции мирного сосуществования. И речь шла уже не о том, чтобы примкнуть к Индийскому национальному конгрессу или к Всеиндийской мусульманской лиге, выбрать Индостан или Пакистан, дело было даже не в идее отдельного государства. Нет, красивую обертку содрали, и обнажилась самая суть, с ножами и топорами, палками и камнями: уродливая и откровенная первобытная форма неприятия.

Индусы или мусульмане, «мы» или «они».

Прошел год, наступил март. Как-то Зейнаб Хан сидела у окна, задумчиво глядя на разложенную на коленях узорчатую ткань. Полотно по всей длине прочертила одна-единственная прореха. Соединив обе половины как можно точнее, Зейнаб попыталась выровнять их края по рисунку и сшить.

«Уф йеладки на», – в сердцах пробормотала она.

Это случилось в начале недели: Фирдаус выходила из комнаты, и шаль защемило дверью. Попытавшись выдернуть шаль, Фирдаус с силой потянула ее и разорвала посередине. Зейнаб заправила края дупатты за уши и повернулась к свету. Ярко-зеленую, как оперение попугая, шаль отец подарил дочери совсем недавно, на ее день рождения. Сотканная вручную и затейливо вышитая по всему полю розовым атласом в кашмирском стиле, шаль обошлась Алтафу в целое состояние. Но все-таки – дочери исполнилось восемнадцать лет. А дочь по своей небрежности возьми да и порви дорогой подарок на самом видном месте. И конечно же, спасать положение должна она, мать. Зейнаб со вздохом подумала: лучше бы Фирдаус отложила все эти рукописи да занятия в колледже да выучилась какой-никакой работе по дому. Все хорошо до поры до времени, но уж и детство прошло, и юность того гляди кончится, а к новым обязанностям Фирдаус совсем не готова.

Сердясь и качая головой, Зейнаб вдела в иголку зеленую шелковую нить и начала зашивать, медленно и аккуратно. Она клала стежок за стежком, и получавшийся шов напоминал ей реку. Торчавшие нити неровных, с махрой, краев Зейнаб старалась загладить, прижимая большим пальцем, но без особого успеха. Да, если уж рвется, ровного края не жди. Она сшила половину шали, когда внимание ее привлек внезапный шум на улице. Быстро поправив дупатту, она глянула в окно.

Возле Золотой мечети собралась огромная толпа: мужчины, женщины, молодежь; кроме того, многие наблюдали, оставаясь в стороне. На весеннем ветру трепетали сотни флагов со звездой и полумесяцем – эмблемой Мусульманской лиги. Плакаты, портреты лидеров, палки и кулаки взметывались в воздух под быстрое скандирование «Пакистан зиндабад!» и «Джинна-сахиб зиндабад!».

Британское правительство, по причине беспорядков, вспыхнувших по всему северу Индостана, а также послевоенного банкротства компаний, объявило о своем намерении передать власть индийцам уже в следующем, 1948 году. Однако эта новость лишь спровоцировала новую волну протестов и насилия, теперь докатившихся до самого Лахора. Магазины и конторы то закрывались, то открывались, манифестации стали привычным делом. Агрессивные настроения в Лиге возросли до такой степени, что даже юнионист Кхизр Хайят Тивана, премьер-министр Пенджаба, настроенный решительно против раздела страны, накануне вечером подал в отставку. Похоже, собравшаяся толпа, шедшая к Молл-роуд, праздновала его уход.

Зейнаб видела, как на Дабби Базаре владельцы магазинов один за другим закрывали ставни. В соседних многоэтажных домах женщины прилипли к стеклам закрытых окон, подглядывали через опущенные жалюзи, некоторые поспешили на крышу, с которой открывался лучший обзор. «Леке рахенге Пакистан!» – «Пакистан будет наш!» – выкрикивала толпа; людей становилось все больше, они кричали все громче.

И… это случилось: зеленый, белый и ярко-оранжевый потускнели, все залило кроваво-красным. До сих пор Зейнаб приходилось слышать лишь досужие сплетни лоточников на базаре да пересуды женщин у мечети, но теперь она убедилась воочию: начинается битва за Лахор.

Из переулков показалась группа мужчин с закрытыми лицами, они были вооружены палками и ножами-кирпанами[99]. «Джо мангега Пакистан, усе милегакабристан! Кто требует отделения Пакистана, того отправим к праотцам!» – что есть силы вопили они. В ответ толпа мусульман зашумела еще громче, оглушая. Оскорбления и ругательства – «кафир, неверный» и «Кхизр дала хей! Покончим с Кхизром, этим грязным политиканом!» – раздавались то в одной группе, то в другой. Внезапно мужчина из группы поменьше выхватил нож и ударил другого, из более многочисленной группы. Зейнаб, наблюдавшая за столкновением из окна, вскрикнула и попятилась.

Она тяжело опустилась на пол и привалилась к стене, все еще прижимая к себе порванную шаль. Она смотрела расширенными от ужаса глазами, во рту пересохло и появился неприятный привкус. Медленно расправив шаль, она положила ее на пол рядом с собой.

Две половины. Вот оно, будущее Индостана, внезапно поняла Зейнаб. А ведь в той толпе были женщины, были дети, там могли оказаться ее муж, дочь. Убийства и поджоги теперь случались и средь бела дня. Так или иначе, но судьба каждого отныне была связана с судьбой родной земли. Сидя на полу, Зейнаб услышала, как к месту происшествия примчалась полиция. Толпа схлынула к Делийским воротам, безжизненное тело осталось лежать в луже крови. В тот день Зейнаб зареклась: что бы там муж ни говорил, какое бы свободное воспитание Фирдаус ни получила, встречаться с этим индусом она больше не будет.

Если уж рвется, ровного края не жди.

А на другом конце Старого города, в той его части, где находился рынок Анаркали, над магазином иттаров повисла плотная завеса сандалового аромата. Процесс перегонки эфирного масла длился вот уже который день; Самир чувствовал, как жар от нагретых медных чанов собирался бисеринками пота по всему телу. Теперь всякий раз, как он чувствовал запах сандала, тут же представлял бабушку – красивую женщину, от которой веяло сандаловым ароматом, – хотя ему и не довелось ее знать. В течение дня, когда случались передышки между напряженной работой, он все размышлял о духах с ароматом тулси и сандала, и кое-что пришло ему в голову. Он думал о земле и зелени, вспоминал услышанные истории, в которых было столько нежности.

Самир бросал в огонь коровьи лепешки, когда услышал, как снаружи стала собираться толпа. Обтерев лицо полотенцем, он подошел к краю открытой площадки перегонного цеха и глянул вниз. Рядом возник Усман, заглянул через плечо. Было видно, как группа мужчин в тюрбанах, индусы и сикхи, продираясь через толпу покупателей, стремительно движется в сторону старой части Анаркали.

Как раз в это время прибежал мальчик-посыльный из обувного магазина Бхаллы; судя по его запыхавшемуся виду, было очевидно, что они не первые, у кого он успел побывать.

– Тара Сингх… Господин Тара Сингх… – выпалил он, задыхаясь. – Капуртала-хаус… Он выступает с речью, прямо там!

Мальчик с минуту посидел на корточках, переводя дух, и помчался дальше извещать других.

Стоя посреди сладковатого аромата сандала, Самир с Усманом переглянулись и стали спускаться. Арифу и Джамилу они поручили следить за перегонным процессом. В самом магазине Вивек и Мохан уже собирались.

– Путтар, останься, приглядишь за магазином, – велел отец сыну тоном, не допускавшим возражений.

– Но я тоже хочу пойти! – настаивал возмущенный Самир. В последнее время многие его друзья активно участвовали в организациях и партиях, выступавших против раздела страны, и ему не хотелось оставаться в стороне. – Если речь о едином Индостане, я тоже хочу быть там! Я хочу сражаться!

Вивек положил руку ему на плечо.

– Вот потому-то ты и останешься. Хватит уже сражений с нашей семьи. Усман, ап айе, пойдем с нами.

Внутри Самира все кипело, однако он смолчал.

Усман неуверенно двинулся за своим начальством; приглаживая бороду и снимая шапку топи, он с тревогой размышлял о возможных последствиях этой самой речи.

В тот день Ариф и Джамил собрали свои пожитки и ушли домой раньше, опасаясь стать невольными участниками каких-нибудь беспорядков. Лишь Самир – словно раздосадованный алхимик в окружении батареи склянок – остался в магазине. Он не сомневался, что его друзья убежали слушать речь, не говоря уж о Сундере с братом Джагдишем, сколотившим студенческую группу, выступавшую против раздела страны. Самир не хотел торчать в магазине, его так и тянуло туда, к ним. Спустя два часа братья Видж вернулись в пустой, без единого покупателя, магазин. Изо всех сил торопя Самира, они поймали свободную тангу и поспешили в Шах-Алми. А когда добрались до дома, Вивек тут же тщательно запер двери и окна особняка. И семья собралась в комнате деда обсудить события дня.

– Итак, премьер Кхизр Тивана подал в отставку, – объявил Мохан семье. – Поначалу Мусульманская лига, возликовав, устроила праздничную процессию, однако возле Золотой мечети произошло столкновение.

У Самира екнуло сердце.

– Что за столкновение? – выпалил он, боясь за Фирдаус.

– Средь бела дня кого-то из процессии ударили ножом. Сразу примчалась полиция, но оказалось, что это только начало. Еще утром Тара Сингх, лидер сикхов, произнес на Пенджабской ассамблее в районе Гархи-Шаху речь перед рассерженной толпой, выступая против образования Пакистана. Потом, вместе с членами Индийского национального конгресса, он повторил то же самое в Анаркали, дав обещание покончить с Мусульманской лигой. С нами был Усман, но он быстро исчез. Как я понял, уже после толпа напала на ни в чем не повинных мусульман, владевших лавками в Бансавала Базаре, сразу за Шах-Алми, и избила людей палками.

Мохан сделал паузу, давая всем время переварить услышанное.

– Баба, – обратился он к отцу, – день ото дня становится все хуже. Сачи бат батаван. По всему Пенджабу творится страшное: индусы и сикхи по одну сторону, мусульмане – по другую. Все будто с ума посходили, я такого еще не видел.

Сом Натх одного за другим обвел всех членов семьи взглядом: на лице каждого читалась тревога.

– Но ведь это не решение! Разделить страну… Да такое попросту не поддержат!

– Даже если это и так, – несмело заговорила Савитри, – даже если так, баба, в Лахоре сейчас может быть опасно, подумайте. В Амритсаре, всего в часе езды, у нас родственники. Можно переждать там.

– Если мир вокруг изменил тебе, не оправдав твои надежды, самое последнее, что ты можешь сделать, – это изменить самому себе. В такие времена мы должны стоять за правое дело, – тихо произнес Сом Натх. – Путтар, Савитри, аб сади галсун, послушайте, что я вам скажу. Я скорей выйду к этой беснующейся толпе, я принесу себя в жертву, но дом не оставлю. Курбан хо джаванга, лекинисгхар ну нахи чхорунга!

Он помолчал, а когда вновь заговорил, в его голосе звучала непреклонность и вместе с тем печаль.

– Я здесь родился, сюда после свадьбы привел жену, здесь она умерла, и я тоже умру здесь. Можете ехать куда хотите, туси джаначанде хо то джао, а я остаюсь.

Воцарилась тишина.

Сердце Самира все сильнее сжималось от страха, он уже не мог спокойно сидеть и, вскочив, бросился к выходу. Как она там? Не пострадала ли ее семья? Неизвестность мучила его.

Остальные четверо членов семьи молча посмотрели на него.

– Там… в перегонном цехе… сандал… – запинаясь, пробормотал Самир, на ходу изобретая предлог, чтобы выйти. – Надо проверить чаны, не то вся партия испортится.

– Оставь, – махнул рукой Вивек. – Сегодня никто не покинет дом.

Правительство, озабоченное тем, как быстро накалялась обстановка, объявило комендантский час, неукоснительно соблюдавшийся с восьми вечера и до семи утра: ночами тихие, пустынные улицы города нагоняли жуть. На некогда оживленной Молл-роуд теперь разве что пробегали один-два прохожих, и прежде роскошный бульвар стал напоминать проселочную дорогу где-нибудь в сельской местности. Жители Старого города в страхе сидели по домам, магазины в Анаркали по-прежнему стояли закрытые, а та партия сандала наверняка испортилась.

Когда Мохану удалось выскользнуть из дома – он хотел связаться с родственниками в Амритсаре, – оказалось, что телефонные провода на почте безжизненно повисли; Савитри, навестив родню в Вачовали, узнала, что они уезжают в гористую Шимлу, где пробудут несколько месяцев; Вивек слышал, как соседи утверждали, будто в городскую воду подсыпали яд, по мохалле носились слухи о том, что сточные канавы залили керосином и он в любой момент может вспыхнуть. Древний Лахор накрыла зловещая тишина, время от времени нарушаемая вспышками насилия. И вот посреди этого хаоса на должность вице-короля присягнул Луис Маунтбеттен, на которого была возложена обязанность передать власть от британцев индийцам.

Все то время, что длился комендантский час, Самир, как и многие другие, отрезанный от внешнего мира, маялся в удушающей атмосфере. Дни тянулись мучительно долго; он то скучал у окна, надеясь получить весточку от друзей, то писал Фирдаус – обыкновенно раз в неделю.

В соседней комнате Вивек сидел запершись, не решаясь выйти и столкнуться лицом к лицу с внешним миром. Однажды, подойдя к шкафу, он вынул оттуда небольшой сверток, завернутый в льняную ткань. Положив сверток себе на колени и бережно развернув его, он извлек бамбуковую тростинку и провел пальцем по остроконечному перу со следами чернил. Перед ним вспыхнули и погасли лучистые фисташково-зеленые глаза Икбала Хана на лице, забрызганном грязью и кровью. В отдалении сыпало градом снарядов, еще опускалась к земле зеленоватая дымка газа, удушающе пахло перцем и ананасом.

Прошло без малого тридцать лет, а Вивек все жил воспоминаниями об этой мало кому известной дружбе и уж совсем неизвестной смерти. Бамбуковый калам, который по праву должен был перейти к другому, находился не в тех руках. Вивек завернул калам и сунул тряпичный сверток обратно в шкаф, затолкав его как можно дальше. Он столько времени потратил, стараясь забыть о войне, и вот она снова у них на пороге. Ему казалось, что это было в прошлой жизни: пересекая черные воды океана, он вместе со многими мечтал, что однажды британскому владычеству придет конец. Но никто тогда и думать не думал о том, какой ценой достанется свобода.

Теперь же все делились на «тех» и «этих», а ведь еще недавно составляли единое целое. Как будто тело рассекли надвое, и эти две ненасытные половины пожирали одна другую. Столкновения участились, испещрив красными отметинами замысловатую городскую карту: единичные цветки то тут, то там распускались, образуя кровавые букеты. В своем роде поле битвы. На котором каждый первым стремился «застолбить» территорию. Вот только победителя не будет. «Красный, багряный, пурпурный, киноварный, бордовый, ржавый, бурый». В марте 1947 года фестиваль Холи запомнился не многоцветьем порошковых красок, как раньше, а пролитой кровью, оставив несмываемые пятна в памяти и рассказах тех, кто выжил и запомнил эти события.