В это утро Фирдаус отмыла руки дочиста, избавившись от малейших следов чернил и краски на пальцах и под ногтями. Она перекинула волосы на одну сторону и, как обычно, стала заплетать. Заплетя косу до половины, Фирдаус остановилась. Из зеркала на нее глядела худенькая невзрачная девушка. Белый сальвар-камиз из хлопка, который она выбрала для особого случая, не очень-то шел к ее бледной коже, и она подумала, что, может быть, розовая дупатта спасет положение. Вздохнув, Фирдаус не стала заплетать косу, а распустила волосы: они свободно легли по плечам, обрамляя лицо. «Так лучше, женственнее», – подумала она.

Потом потянулась за бронзовым флаконом с сурьмой, который мать когда-то купила для дочери; она ею почти не пользовалась. Отвинтив крышку, Фирдаус вынула длинную палочку сурамчи для нанесения сурьмы. Приблизив лицо к зеркалу и приоткрыв губы, Фирдаус аккуратно нанесла сурьму на веки. И глаза, обычно светло-фисташковые, с подведенным нижним веком преобразились в темно-зеленые. Стерев лишнее, Фирдаус даже удивилась: такой пустяк, а как украсил! Когда Фирдаус была маленькой, мать подводила ей глаза. «Сурмагин» – так называла она дочь: «Насурьмленные глаза».

«Понравится ли ему? – мучительно раздумывала Фирдаус. – Заметит ли вообще?»

Шел 1946 год; этим летом она поступила в Исламский колледж для девочек на Купер-роуд, находившийся за пределами Старого города, где преподавали исламскую литературу. Фирдаус станет первой в семье женщиной, которая пойдет учиться в колледж; задумав отметить это событие, девятнадцатилетний парфюмер заручился согласием отца Фирдаус, чтобы повести ее на прогулку одну, без сопровождения. Что тоже происходило впервые. Это был обдуманный шаг, говоривший о серьезных намерениях.

Она плотнее завинтила вдетую в нос серьгу-гвоздик с бриллиантом, надела два серебряных браслета и покрыла голову и плечи розовой дупаттой. Прежде чем выйти из дома, опустила в свою тканую сумочку маленький белый конверт. Всю дорогу, все десять минут, что отделяли их дом от мечети Вазир-Хана, она шла, улыбаясь. И вроде день как день, но все вокруг казалось не таким, как обычно. Солнце светило ярче, крупные красные цветы хлопкового дерева усеивали землю, и она походила на красное море, даже шум и гам рынка Кашмири Базар звучали как жизнеутверждающая симфония.

Когда Фирдаус вышла к мечети, Самир уже дожидался ее. Одетый в коричневые брюки и белую рубашку с подтяжками, он держал рядом с собой велосипед и беседовал с ее отцом. Она подошла к ним; они к тому времени закончили говорить. Отец, улыбнувшись дочери, потрепал ее по щеке; он велел Самиру привести Фирдаус домой до призыва к молитве магриб.

Чувствуя на себе взгляды со всех сторон, Самир и Фирдаус молча пересекли пыльную площадь-майдан перед мечетью и вышли на улицу, которая вела к Делийским воротам. Фирдаус теребила конец дупатты и посматривала украдкой в сторону Самира; наконец ее насурьмленные глаза встретились с его глазами.

– Что же ты, так ничего и не скажешь? – поддразнила она его. – А в письмах такой красноречивый.

– Сегодня у меня нет слов, – признался он, все еще не веря, что день принадлежит им.

Алтаф стоял у входа в мечеть и смотрел вслед Фирдаус и Самиру, пока они не скрылись из виду. Он все никак не мог решить, рад он этому свиданию или нет, и медленно побрел назад к классу, отгоняя тревожные мысли. Ризван Алам, видевший молодую пару, ворвался к каллиграфу, застав его врасплох.

– Алтаф-миян, что же это ты творишь?

– Что такое, устад-сахиб?

– Твоей дочери уже семнадцать, невеста на выданье. Кто возьмет ее в жены, когда узнает, что она шлялась по городу. И с кем, с индусом! – выпалил он, точно ядом плюнул.

Возмущенный Алтаф резко втянул носом воздух.

– Декхие, устад-сахиб, мы с тобой по-разному смотрим на эту ситуацию. Лучше оставим все как есть.

– На эту ситуацию, говоришь? Ситуация серьезней, чем тебе кажется, миян. И твой отец согласился бы со мной. Если англичане все-таки дадут нам независимость, эти кафиры не допустят, чтобы у нас, мусульман, было что-то свое.

«Кафиры», неверные. Иными словами, те, другие.

А Ризван Алам все распалялся:

– Вот увидишь, они нас прикончат. Хамари салах ло, последуй моему совету: голосуй за Пакистан. Присоединяйся к Мусульманской лиге. Присоединяйся к своим. – Он жестом показал на толпу вокруг мечети.

Оставив замечания старого каллиграфа без ответа, Алтаф холодно кивнул и вернулся в класс. Оказавшись в тишине, среди бумаг и чернил, он с облегчением выдохнул, как будто только что был на волосок от опасности. Но он боялся признаться даже самому себе, что в сердце у него уже поселился страх и начал медленно, как опухоль, расти. Слова Зейнаб и вторящие им эхом слова Ризвана слились в один мощный предостерегающий глас. Но Алтаф надеялся, что все же принял верное решение.

Дойдя до каменной арки Делийских ворот, Самир запрыгнул на велосипед и придержал его для Фирдаус. Никогда еще расстояние между ними не сокращалось настолько, и когда он помогал ей забраться на велосипед, у нее дух перехватило. Ее сердце стучало так громко, что, казалось, он услышит. Она села боком позади Самира, поправив камиз и вытерев о ткань холодные и влажные от пота ладони.

– Куда едем? – спросила она, заткнув края дупатты за уши.

Самир загадочно улыбнулся:

– Увидишь.

Они выехали за пределы Старого города, и вот уже их приветствовал новый, современный Лахор с оживленным, в три полосы, дорожным движением. Велосипед катился, рассекая знойный воздух; дупатта слетела с головы Фирдаус, и ее волосы развевались на ветру. Она засмеялась. Впервые за всю свою жизнь она почувствовала: ничто ее не сдерживает, она свободна как птица, как облако, как сорвавшийся с ветки лист. До сих пор она сидела с руками, сложенными на коленях; теперь же, чтобы не упасть, решилась положить их на плечи Самира.

Вскоре они подъехали к Молл-роуд: эту длинную дорогу проложили еще в 1851 году, соединив Анаркали с мавзолеем суфийского святого Миана Мира. Фирдаус поражалась тому, как просторны улицы в новых районах по сравнению с тесными, запутанными улочками старых кварталов, где она выросла. Они ехали, обгоняя повозки, верблюдов, лошадей; рядом, по широким тротуарам, прогуливались люди. Они проезжали мимо английских мем-сахиб[97] и сахибов, которые восседали в машинах с шофером, мимо статуи королевы Виктории, салонов с выставленными на продажу автомобилями, величественных зданий в колониальном стиле, кинотеатра «Ригал Синема» и, наконец, оказались на месте.

Модный ресторан «Стандарт» открылся в 1939 году, его посещали как индийцы, так и англичане. Пока Самир возился с велосипедом, Фирдаус ждала, нервно теребя конец дупатты. Она огляделась по сторонам: местность оказалась знакомой – совсем недалеко находился ее колледж. Наконец Самир надежно пристроил велосипед возле стены, и они вместе вошли в ресторан. Их проводили к столику в самом конце зала, подальше от обычных для этого времени посетителей.

«Десертная тарелка» за фиксированную цену включала в себя столько чашек чаю, сколько посетитель мог выпить, и столько пирожных, булочек, бутербродов и пирожков, сколько он мог съесть. Самир улыбался всякий раз, как Фирдаус пробовала что-нибудь новенькое: кусок шоколадного пирога, сэндвич с огурцом, фруктовую корзиночку. Этот мир за пределами мира традиционного, ограниченного бумагой и чернилами, мечетью и каллиграфическим классом, показался Фирдаус обещанием той новой жизни, какая ожидает их с Самиром в будущем. Улыбка не сходила с ее лица; она взяла чашку отпить чаю с молоком и встретилась с Самиром взглядом.

В ответ он вынул из кармана бархатный мешочек и, положив на столик, придвинул к ней.

Взяв мешочек, она поинтересовалась, что в нем.

– Ну… в общем, это тебе, – волнуясь и запинаясь, пробормотал он. – Духи из туберозы, я работал над ними не один год.

– Не один год?! – поразилась она.

Развязав тесемки мешочка, Фирдаус вынула флакон духов, непохожий ни на один из тех, что ей до сих пор встречались. Он был изысканной формы, весь покрытый золотой филигранью. Изящные цветы, изогнутые листья и переплетенные стебли завораживали, и она невольно провела кончиками пальцев по выпуклой поверхности флакона.

Самир, сидя напротив, смотрел на нее с улыбкой. Несколько недель назад он, не будучи уверен в том, как оценит его работу дядя, решил сначала показать духи матери. Савитри, едва вдохнув, сразу поняла: этот аромат с сильной цветочной нотой сердца предназначен для любимой девушки. Для Фирдаус. Спустя несколько дней она зашла к Самиру в комнату с изящным, ручной работы, золотистым флакончиком, достойным вместилищем для его духов; это был старинный сосуд, ничего подобного у них в магазине не продавалось. Гадая, где это мать раздобыла такую вещицу, Самир с радостью принял флакон.

Время шло, а Фирдаус еще даже не отвинтила крышку флакона. Самир нахмурился, нервничая.

– Это самые первые мои духи, – сказал он. – Я придумал их для тебя.

Она из вежливости открыла флакон и послушно втянула носом.

– Чудесные, просто чудесные! – выпалила она, вспомнив, как мать отзывалась об иттарах из магазина семейства Видж.

Самир пристально посмотрел сначала на нее, потом на флакон.

– Не понравилось. – От обиды его голос прозвучал сдавленно. – Ничего, я придумаю другие. – Он вспомнил аромат, перебивавший запах убтана, которым пользовалась Фирдаус. – Тебе больше нравится роза. Угадал?

Фирдаус, в отличие от других девушек, была равнодушна к цветочным ароматам. Она не любила розу, да и роза ей не шла. Но она знала, что Самир выделяет этот цветок из прочих, и молча кивнула. Юный парфюмер, ни о чем не догадываясь, просиял.

Фирдаус жалела, что не оправдала надежд Самира, ждавшего от нее восхищения; она положила руку на столик и, преодолевая робость, медленно придвинула к нему. Будь она смелее, зашла бы дальше, коснувшись его руки, но из присущей ей скромности она остановилась на полпути – между ними естественной преградой пролегла салфетка. Однако Самир тут же устранил всякое препятствие – он двинулся ей навстречу, и теперь их руки оказались рядом. И никто из окружающих не возмутился, никто даже не заметил. Фирдаус ощущала его легкое прикосновение; волоски на его руке были тонкие и мягкие. «Словно тончайшие ворсинки льна в бумаге ручной выделки», – подумала она про себя. Они молчали, их руки по-прежнему слегка касались, и Фирдаус подумала: запомнятся ли ей эти ощущения? Сможет ли она, вернувшись домой и перенесясь мысленно к этим мгновениям, отчетливо вспомнить прикосновения его руки?

– Почему ты так на меня смотришь? – смущаясь, спросила Фирдаус.

– Просто я… – он замолчал, подбирая слова, – я пытаюсь запомнить тебя.

А разве она, Фирдаус, скрываясь все эти годы под покровом молчания, не делала то же самое? На память тут же пришел тот самый удивительный вечер, когда она разглядывала лицо Самира, насчитав на нем шестнадцать родинок.

Самир вдруг встал из-за столика и, обогнув его, сел рядом с ней. Они сидели в самой дальней части ресторана, скрытые от глаз посторонних, и Самир тихонько попросил ее закатать длинный рукав и протянуть ему руку. Встревоженная Фирдаус уставилась на него; в ее глазах читался испуг.

– Ты не доверяешь мне? – ласково спросил он ее.

С опаской глянув по сторонам, она сделала так, как он просил.

Самир спустил два серебряных браслета ей на запястье и медленно подвернул длинный рукав ее тонкого муслинового камиза повыше локтя. Фирдаус сидела, замерев, не дыша. Она ясно сознавала, что никогда еще не открывала так много. Нервничая, она снова принялась озираться; при глубоком вдохе отчетливо выступали ее ключицы. Они с Самиром сидели, касаясь коленями, у нее дрожали пальцы. Самир нежно провел по ее руке, остановившись на ямке с внутренней стороны локтя.

Он оглядел ресторанный зал. Официанты заняты: одни обслуживали посетителей в зале, другие сновали на кухне. В их сторону никто не смотрел, никого и близко не было.

Самир, держа ее вытянутую руку в своей, склонился и вдохнул там, где ямка локтя. «Представь, будто это остров. Там нет никаких запахов, туда можно попасть ненадолго, чтобы собраться с силами и передохнуть». Она была для него этим самым островом. Губами он слегка провел по ее коже, и его прикосновение отозвалось в ней дрожью. Его дыхание говорило о нежности, чувственности, его прикосновения обезоруживали.

– Это единственное место на теле у человека, которое не имеет никакого постороннего запаха, здесь пахнет только тобой, – объяснил Самир. Он мог спрятаться от всего мира в этой ямке. Он мог нырнуть туда, уйти с головой, раствориться. Вдыхая ее запах, он забывал о времени.

– И как же я пахну? – поинтересовалась Фирдаус.

Он предложил ей самой попробовать, но она отказалась.

– Я хочу знать, что об этом думаешь ты.

Ее запах запечатлелся в его памяти с тех самых пор, как он встретил ее, почти десять лет назад. Глядя ей прямо в глаза, Самир признался:

– Я как будто снова дома. Фирдаус, где бы ты ни оказалась, где бы я ни почувствовал этот запах, там и только там мой приют, мое пристанище.

– И мой, – отозвалась она. – Вахи мери панах хей.

Если у Фирдаус и оставались какие опасения, чувства Самира окончательно их развеяли. Рядом с ним она становилась смелей, его присутствие вдохновляло, давало ощущение надежности.

Она в свою очередь вынула из сумочки подарок: белый конверт.

– Аур йекья хей? – спросил Самир.

– Это тебе от меня. Хамари тараф се, тумхарелие.

Недавно Алтаф сводил жену и дочь в фотоателье возле мечети. Уже много лет он мечтал о хадже в Мекку и наконец скопил достаточно, чтобы всей семьей отправиться в паломничество; дело оставалось за формальностями. В ателье их сняли каждого отдельно на документы для выезда, а потом сделали еще одну фотографию, заставив принять торжественный вид.

Самир раскрыл конверт. С черно-белого фото на него смотрела застывшим, немигающим взглядом Фирдаус: в камизе с белой вышивкой и дупатте, наброшенной на голову, с косой, перекинутой через плечо. Да, это была она. Фирдаус и привкус дымка, Фирдаус и единственная родинка на подбородке, Фирдаус и мерцающий гвоздик-бриллиант в носу.

Поднеся фотографию к губам, он поцеловал ее и спрятал в портмоне. Там она, Фирдаус, и останется, навсегда рядом с ним.

Она в ответ ничего не сказала, но его бесхитростный жест тронул ее до глубины души. «Вот так я и хотела бы прожить свою жизнь, – порывалась она признаться Самиру, но ей не хватило смелости. – Я хотела бы, чтобы юность моя прошла рядом с тобой, чтобы старость наступила рядом с тобой. Я хотела бы, чтобы жизни наши, твоя и моя, соединились без единого шва, чтобы твои страхи и мечты стали моими, а мои – твоими». Под столиком она нашла его руку и крепко сжала. «Эта тайная любовь, что выросла в нас за годы… Я хочу, чтобы она выстояла во всех испытаниях». Не в силах произнести все это, Фирдаус лишь надеялась, что Самир догадается, прочтет в ее взгляде, поймет, как глубоко он проник в ее сердце.

Все еще не отрывая друг от друга взгляда, они снова принялись за чай с крошечными пирожными, но невысказанная тревога по-прежнему висела в воздухе.

– Слушай, ты не знаешь, что это за раздел такой? – начала Фирдаус, понизив голос до шепота. – В мечети только об этом и разговоров. Начитаются газет, наслушаются радио, а потом собираются и обсуждают. Иногда поздно вечером слышно, как где-то в районе мечети скандируют: «Пакистан зиндабад!» Где будет этот Пакистан и кто будет это решать?

Самир не знал, что ответить, потому что и сам не особенно понимал.

– Мне страшно, Самир. Страшно за страну, за нас. Кому отойдет Лахор: Индии или Пакистану? Они что, разделят город по улицам: одну туда, другую сюда? А как же студенты из колледжей?

Никто ничего не знал, и они замолчали. Наконец Фирдаус спросила:

– Но тебе ведь не придется уезжать? Обещай, что не уедешь.

Самир тяжко вздохнул; он вспомнил Башира-мияна и пророческие слова Муштака-чачи, вспомнил, как несколько месяцев тому назад брата его друга Сундера выпустили из мирзапурской тюрьмы, а когда он вернулся в Лахор, то примкнул к студенческому движению. Может, поначалу он и выступал против британского правления, но теперь точно так же протестовал против создания Пакистана. Впрочем, Самир решил, что сейчас не время пересказывать все это Фирдаус.

Не стал он тревожить ее и своими опасениями насчет будущего; поглаживая руки любимой, он сказал:

– Да разве можно вот так вот взять и уехать? Наши цветочные плантации, наше семейное дело, в конце концов, наша жизнь – все здесь. Ну и пусть страна будет называться иначе, ведь от этого она не перестанет быть нашей, правда? Индостан там или Пакистан… Мы живем в Лахоре, это наша родина, твоя и моя.

Он улыбнулся ей, их пальцы сплелись.

– Все эти годы я жил ради тебя одной, никто не сможет разлучить нас. Но если вдруг такое случится, обещаю тебе, Фирдаус Хан: мы найдем способ вновь соединиться.

Она улыбнулась ему в ответ одними глазами, блестящими, подведенными сурьмой, зелеными, как фисташка, глазами.

На обратном пути из ресторана «Стандарт» Фирдаус решила сесть на велосипед спереди, и теперь руки Самира, державшего руль, обнимали ее. Схватившись за основание руля, она откинулась, положив голову ему на грудь. Когда они ехали по Молл-роуд, солнце стояло еще высоко, и они добрались по извилистым улочкам до Делийских ворот задолго до того, как прозвучал призыв к молитве магриб. Солнце пылало, озаряя небо оттенками розового и оранжевого; Фирдаус показывала ему дорогу к своему дому, и они проехали прямо рядом с Золотой мечетью. Не обращая никакого внимания на осуждающие взгляды прохожих, пара разделилась. Фирдаус, нисколько не утомившись, несмотря на удушающе знойный день, напевая про себя, вошла в дом; там ее встретила мать, она обмахивалась складным веером панкха.

Зейнаб, узнав, что муж не только разрешил дочери выйти из дома без сопровождения, но и позволил гулять в компании этого молодого индуса, ругалась с ним весь день. Еще в январе женский комитет Мусульманской лиги в Исламском колледже обратился к женщинам, которые собирались голосовать на грядущих выборах провинции. Джинна-сахиб призвал мусульманок бороться за создание Пакистана, разъясняя, что ни один народ ничего не достигнет без поддержки его женской части. На том собрании присутствовали женщины из Дабби Базара, а среди них и Зейнаб, которая шла на выборы впервые. И хотя выборы 1946 года Лига проиграет, зажигательные речи женской части Лиги, в особенности директора Исламского колледжа, произвели на Зейнаб впечатление, и она настоятельно советовала дочери выбрать ее себе в качестве наставницы. После собрания сама мысль о Самире стала для Зейнаб противна.

– Ас-салам-алейкум, амми-джан, – весело поздоровалась с матерью Фирдаус.

Зейнаб лишь буркнула в ответ и продолжала обмахиваться веером; дочь с размаху бросилась на низенький топчан подле нее, утонув в нем.

Мечтательным голосом она сказала:

– Что за чудесный день, мама!

– Перестань, Фирдаус, ты уже не маленькая! – бросила мать.

Радостное возбуждение тут же испарилось.

Отложив веер, мать повернулась к дочери и сказала, глядя ей прямо в глаза:

– Говорю тебе, Фирдаус: ничем хорошим эта дружба не кончится. Заклинаю: прислушайся к голосу разума. И помни: ты в неоплатном долгу перед своим отцом.

Повисла напряженная тишина. Наконец Фирдаус встала и ушла к себе в комнату; розовая дупатта волочилась за ней по полу. Войдя в комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной; в уголках ее глаз заблестели слезы. Постояв, она подошла к рабочему столу у окна и выдвинула из-под него внушительных размеров коробку: внутри в несколько рядов находились письма. Любовные письма, которые она получала каждый день. Рядом лежала свернутая гирлянда из жасмина, подаренная много лет назад; из восково-белых цветы стали ломкими, горчичного оттенка, и, как Самир и предсказывал, их цветочный аромат исчез, его вытеснил запах бумаги, лежавшей по соседству. Она провела рукой по этим символам любви, добавив к ним оплетенный золотой филигранью флакон, полученный в подарок.

Задвинув коробку обратно под стол, она легла на кровать, повторяя слова Самира как спасительную молитву. «Все эти годы я жил ради тебя одной». Она повторяла их раз за разом, пока они не заглушили прагматичные рассуждения матери. Фирдаус старалась припомнить каждый миг прошедшего дня, начиная с ветра, развевавшего ее волосы, и кончая прикосновениями Самира. Убаюканная воспоминаниями, она погрузилась в сон вместе с заходящим солнцем.

Самир вел свой велосипед; из переулка, где жила Фирдаус, он свернул на Дабби Базар. Ему вспомнилось, как много лет назад, еще ребенком, он спрашивал у деда, где живут все парфюмеры Лахора, и дед с тех пор нет-нет да и водил его на эту ароматную улицу, пролегавшую рядом с сияющей куполами Золотой мечетью. Поддаваясь искушению вдоволь насладиться благоуханием, он шел мимо лавок, принюхиваясь, и мечтательно улыбался.

– Ойе, Самир? – услышал он вдогонку. – Неужто ты?

Самир обернулся и увидел Рашида; его семья была дружна с семьей Видж с тех самых пор, как Вивек открыл магазин иттаров. Рашид, одетый в коричневые с черным штаны сальвар и курту, отделился от расположенной в нише лавки и направился к нему.

– Салам, Рашид-бхай, кейсе хейн ап? Как вы? – Самир обнял его.

– Все путем, благодарение Всевышнему, Аллах ка шукр хей. Слушай, ты-то как вырос! А видок у тебя – ну чисто английский господин! Смотрю, все тип-топ! – поддразнил Рашид, поправляя Самиру воротничок. – Что, уже женился? Тебе уже подыскали девушку из хорошей семьи?

Самир смущенно опустил глаза; фотография Фирдаус лежала, надежно спрятанная в портмоне.

– Собираюсь, конечно, не без этого. Но я женюсь только в свободном Индостане, найизиндагикишуруатнайе Хиндустан мейн!

– А, похвально, похвально… Что ж, иншалла, однажды мы станем хозяевами собственной земли. Свободными, азад.

Согласно кивнув, Самир собрался идти, но Рашид снова окликнул его.

– Куда ты так торопишься? Зайди-ка, попробуй: только что привезли один замечательный иттар.

Положив велосипед на землю и сняв шляпу, Самир едва протиснулся в маленькую лавку. И тут же оказался в привычной обстановке. Семья Рашида держала лавку иттаров «Аль-Асгар»[98]; они не были ни перегонщиками, ни парфюмерами, они торговали иттарами со всех уголков страны.

Рашид принес большой, из граненого стекла, плоский флакон и поставил его на низенький столик из дерева.

– Иттаркадамба…

Он вынул из флакона палочку-аппликатор и протянул ее Самиру.

– Встречал что-нибудь подобное? Это оранжевые цветки, они растут на дереве шаровидными соцветиями. А из древесины делают бумагу.

Самир поднес палочку к носу, вдохнул: чудесный аромат с нотками фисташки, сандала и кеуры, чуть сладковатый. Закрыв глаза, он снова вдохнул. И тут же перенесся в Анаркали, к лавкам, торгующим митхай, вокруг которых всегда стоит дух традиционных сластей вроде молочного барфи и плотно скатанного сладкого кокосового шарика ладу. Улыбаясь, он рассказал Рашиду о своих ощущениях.

– Так и есть! Этот флакон из старинного магазина иттаров «Гулабсингх Джохримал», что на знаменитом делийском рынке Дариба Калан. Обычно такие флаконы нам присылают к концу рамадана, но в этом году валид-сахиб заказал их пораньше. – Он махнул рукой вглубь лавки, где сидел его отец, занятый подсчетами.

Самир поприветствовал почтенного старика и оглядел лавку. Много лет прошло с тех пор, как он был здесь в последний раз, а место ничуть не изменилось: все те же одинаковые стеклянные сосуды, стоящие рядами вдоль задней стены, огромные пузатые бутыли с розовой водой на полу, твердые духи и подвесы с одной стороны и ароматическая древесина, тлеющая в бронзовой курильнице в дальней части лавки.

Как же часто он бывал здесь еще ребенком, как же здорово было находиться среди своих: хранителей запахов и навеваемых ими сладких грез, стражей благовоний и удовольствий. Рашид с отцом, так же как и семья Видж, соблюдали традиции, пользуясь в своей профессии древними способами и техниками производства. Снаружи бушевали политические дебаты по поводу разделения страны, а здесь люди спокойно занимались привычным ремеслом, лишенным, как казалось Самиру, религиозного неравенства и роднившим его с ними. Ремесло это уравнивало как ничто другое, ведь иттар – неважно, жидкость это или летучее вещество, – не был связан границами. Для него не существовало деления на мусульман, индусов, сикхов, христиан… Капля за каплей, он просачивался и разливался, как вода, ловко преодолевая все препятствия, какой бы природы они ни были.