Во вторник, 8 мая 1945 года, газеты по всему миру трубили: враг повержен, Вторая мировая война в Европе закончилась. Но праздновать победу было рано: на Востоке, где тысячи солдат союзнических войск, в том числе и индийцы, по-прежнему сражались, где тысячи томились в заключении, война продолжалась.

И все же Вивек, направляясь этим утром в Анаркали, снова шагал прежней упругой походкой; впервые за долгие годы ощущение тревоги, следовавшей за ним по пятам, точно тень, сменилось облегчением. В передовице «Таймс оф Индиа» день был объявлен выходным: некоторые города праздновали победу. Государственные школы и учреждения тоже не работали; по дороге парфюмеру встретились радостные подростки, носившиеся по улицам.

– Джит гайе, хам джитгайе! – выкрикнул один; остальные окружили его, пританцовывая. – Мы победили!

Вивек, смеясь, подошел к ним и спросил, где это они победили.

– Кьяджитгайе, бхай?

– Бритиш джангджитгайе! Хитлерхаргайе!

Владелец магазина на углу, наблюдая за весельем ребятни, с усмешкой заметил:

– Ойе! Это они победили, там, воюя в чужих краях. Вы-то тут при чем?

– Аре, чача, – улыбаясь во весь рот, ответил один парень, – англичане нам обещали. Мы поможем им победить, они дадут нам свободу. Азади!

Позднее в этот день Мохан и Вивек слушали по радио, как толпы народу стекались к Тадж-Махалу, как на улицах Нью-Дели устраивали марши и парады в честь победы. Вечером, в половине девятого, когда братья уже закрывали магазин, они услышали выступление британского премьер-министра Уинстона Черчилля, переданное службой иновещания «Би-би-си». Он щедро расточал похвалы союзникам, несмотря на то что еще предстояли тяжкие восстановительные работы не только в Англии, но и в других странах.

«Вперед, Британия! – провозгласил он и, не делая паузы, закончил: – Да здравствует дело свободы!»

Мохан насмешливо хмыкнул:

– Вот только не нашей.

Еще неизвестно, означает ли конец этой войны начало свободной жизни для Индостана, но Вивеку вспомнился подросток, встреченный этим утром, и его слова эхом отозвались в нем.

На фоне всех этих событий Вивек предложил уехать в июне на несколько недель из города. Ему не терпелось сбросить бремя войны, слишком хорошо знакомое и давившее, и он искал встречи с тем единственным человеком, кто мог вернуть его к жизни. И вот однажды утром, за три месяца до восемнадцатилетия Самира, Вивек и Мохан вместе с ним, молодым человеком, сгорающим от любопытства, сели на поезд «Фронтир Мейл». Это был самый роскошный экспресс, пущенный британцами еще в 1928 году; он соединял между собой территории от Бомбея до Пешавара, находившегося вблизи фронтира, границы британского владычества в Индии, откуда и пошло название поезда; останавливался же он в крупных городах: Барода[96], Дели, Лахоре. Благодаря тому что на железной дороге работал один старинный приятель Мохана, им удалось раздобыть билеты в вагон среднего класса.

– Баба, так куда мы все-таки едем? – Самир добрую половину пути не давал отцу покоя.

Братья сказали ему только то, что едут на две недели. В их отсутствие мать и дед будут присматривать за магазином иттаров, а Усман – за перегонным цехом.

Отец рассмеялся; Вивек потянулся и легонько щелкнул племянника по носу.

– Будем, путтар, выяснять, чем пахнет дождь!

– Так до первого дождя еще не одна неделя, сезон муссонов еще далеко, – возразил Самир.

– Дождь не только проливается над головами, – загадочно ответил отец. – Можно обнаружить дождь у себя под ногами, в земле. Посмотрим, чем пахнет дождь, добытый из земли.

У Самира аж в носу защекотало от предвкушения чего-то интересного.

– Самир, когда к чему-то принюхиваешься, всегда иди от земли, – учил Вивек. – Мы с ней одно целое: с почвой, глиной, полями, даже камнями. Земля, митти, дхарти, бхуми, замин… Как бы мы ее ни называли, она будоражит наше воображение и вдохновляет.

Похоже, тирада, которую он выдал, привлекла внимание пассажиров по соседству. Тот господин, что сидел напротив, из сикхов, одобрительно кивнул – оказалось, он работает на земле и всей душой предан своему делу.

Поезд уже подъезжал к Дели, когда Вивек заключил:

– И вот что, путтар: где бы ты ни оказался, хоть на другом конце света, от этой земли тебе не убежать, она вошла в твою плоть и кровь.

Самир не очень понял, но ему стало любопытно.

В Дели все трое пересели на поезд Ост-Индской железной дороги, который несся стрелой через Объединенные провинции и доставил их в Лакхнау. День постепенно гас, переходя в сумерки, и уже на закате они наняли тангу и потом еще почти три часа добирались до города Каннаудж, парфюмерной Мекки Индостана. Они уже приближались к окраинам города, и тут Самир принюхался: в воздухе появились едва уловимые нотки кустарника мехенди, источника хны, а еще – жасминовых плантаций. Итак, они приближались к таинственному месту назначения: Вивек показывал вознице танги дорогу. Мохан же все спал, он заснул сразу, едва только они выехали из Лакхнау.

Утром следующего дня Самир наконец повстречался с тем самым парфюмерным мастером, о котором столько слышал. Кхушбу Лал, чье имя как нельзя более подходило для такой профессии, – кхушбу значило «аромат», – приветствовал их на пороге своего парфюмерного магазина. Вивек, впервые увидевший Кхушбу Лала в 1903 году в Анаркали еще десятилетним мальчиком, а потом – в 1920 году, уже когда вернулся из вилаята, почтительно коснулся ног старика, выражая ему свое уважение. Не один десяток лет миновал с тех пор, как Кхушбу Лал, некогда легендарный парфюмер со смелыми идеями, оставил суматошный Лахор и переехал в славящийся стилем Каннаудж, став тонким знатоком по части ароматов. Несмотря на преклонный возраст, чутье у него оставалось, как и прежде, отменное.

Семейство занималось производством иттаров издавна, еще когда самого Кхушбу Лала и в помине не было. Начал дело его дед в середине XIX века; со временем он сделался самым крупным в Индостане производителем древесного, с ноткой дыма и кожи, масла ципреола и бархатистого сандала. Миновало уже без малого столетие; у Кхушбу Лала, патриарха семьи и главы семейного дела, появились помощники: сын и внук.

– Давайте-давайте, заходите, – пригласил за собой старый парфюмер. Его покрасневший рот был полон бетеля, старик шел, припадая на клюку. – Мы только что приготовили свежий шербет из кхаса.

Самир вошел; комната была напоена ароматами кедра и лемонграсса. Его подвели к низенькой кушетке и усадили. Кхушбу Лал сел перед ним; светло-зеленая курта мягко облегала его округлый живот. Принесли шербет, и Самир взял свой стакан. Кхушбу Лал подался вперед, стремясь рассмотреть молодого человека, при этом он продолжал жевать листья бетеля, и голос его звучал глухо, неразборчиво.

– А ты, должно быть, Самир? Добро пожаловать в наш парфюмерный город, наш сугандхиттапобхуми.

– Сугандхиттапобхуми?

Кхушбу Лал потянулся за плевательницей и сплюнул красную от бетелевого сока слюну. Он откашлялся, собираясь начать длинную историю, но вдруг усмехнулся, окидывая взглядом Самира, одетого на западный манер, с зачесанными назад волосами, вылитую копию своего дяди.

– Знаешь, я был семилетним мальчишкой, когда отец взял меня с собой в кашмирские горы, и там я впервые столкнулся с дурманящим, сводящим с ума ароматом мускуса кастура. Вот тогда я понял, что в жизни мне предназначено идти дорогой парфюмера. Здесь, в Каннаудже, из поколения в поколение передают искусство приготовления традиционного иттара, и, как бы далеко ты ни ушел, одного дуновения аромата достаточно, чтобы вернуть тебя обратно к истокам. Не забывай об этом. Все, что я знаю, я знаю благодаря отцу и деду. Я рожден, чтобы стать парфюмером, так же как и ты.

Он указал на Вивека, прежде чем продолжить.

– Да, сугандх, ты знаешь это слово – аромат. А тапобхуми – это то самое место, где ищешь просвещения и озарения. Каннаудж – это земля, в которой знают все об ароматах, сюда съезжаются парфюмеры со всего мира.

Кхушбу Лал попросил Мохана передать один из тех куппи размером поменьше, что стояли в углу, и, держа его в руках, продолжал:

– А вот здесь – то самое, чем Каннаудж действительно славится в наши дни. – Откупорив флягу из кожи, он предложил Самиру понюхать.

– Агар замин се кои шаярибанти хо, то вахимиттиитаркикхушбу хей, если бы существовала такая идеальная эссенция, какую можно было бы извлечь из самых недр земли, она напоминала бы по запаху миттииттар.

Кхушбу Лал, необычайно энергичный для своих восьмидесяти пяти лет, вел их узкими улочками древнего города к старой яме с водой, называемой «талаб». Пока они кружили по переулкам, он рассказывал им, что, хотя сейчас осталась всего лишь пара сотен семей, которые продолжают кропотливый труд перегонки традиционным способом, все в Каннаудже так или иначе связаны с парфюмерным делом. Даже вода в городских сточных канавах благоухала, потому что туда сливали остатки того, что производилось в многочисленных перегонных цехах, – об этом Самиру сообщил его нос, когда они проходили мимо.

А яма, служившая когда-то для сбора воды, оказалась высохшей и перекопанной вдоль и поперек. Одно время глина из этой ямы, густо сдобренная минералами и передававшая вкус земли, шла на изготовление горшков. Горы использованных и выброшенных гончарных изделий источали такой аромат, что даже местная домашняя живность приходила в крайнее возбуждение. В преддверии сезона муссонов, когда от земли шел особенно сильный запах, парфюмеры нанимали гончаров, и те лепили и лепили горшки из глины, добытой в таких вот ямах, ставших источником миттииттара, этого изначального, первобытного аромата земли.

Войдя в помещение, где происходила перегонка, Самир как будто перенесся назад в прошлое: Кхушбу Лал и его работники не только сохранили старинные орудия своего ремесла, но и собрали их столько, сколько ни у кого не было. Многочисленные перегонные аппараты, напоминавшие закопченные купола, работали все одновременно – от жара у Самира аж в глазах защипало.

«Видел бы все это Усман!» – подумал Самир.

Сладковатый дым поднимался к небу, в то время как мужчины, действуя так же сноровисто, как Ариф и Джамил, работали с сырьем, извлекая эфирные масла из цветков, трав, древесины и пряностей. Если представить, будто парфюмер выступает в роли рассказчика истории, то в своем рассказе он основывается на тех самых занимательных подробностях, что предлагает ему мастер-перегонщик. И хотя те, кто занят перегонкой, чаще всего остаются в тени, каждый из них владеет только ему одному известными тонкостями ремесла.

В одном углу шел процесс получения миттииттара. Точно так же, как повар, готовящий бирьяни, зачерпывает рис из огромного котла, так и перегонщик загружает лопатой глиняные кругляши и горшки в дегх – дистилляционную установку из меди. Затем заливает в него воду и закрывает крышку, запечатывая установку ароматной сукновальной глиной. Мужчины двигались стремительно, легко поспевая за работающими аппаратами, и Самиру вдруг страсть как захотелось присоединиться к ним, влиться в их команду.

Спустя несколько часов, когда весь аромат из глины был извлечен, мужчинам семьи Видж продемонстрировали чан с разведенной жидкостью землей. Теперь ее распределят по кожаным сосудам куппи и оставят настаиваться, а после разольют по флаконам и разошлют для продажи во все уголки страны. И как знать, может, морозным зимним днем или днем знойным летним кто-нибудь откупорит флакон с митти и вспомнит, что это за благодать, когда на землю проливается дождь.

Две недели прошли, и вот уже Самир покидал Каннаудж, увозя муссон в кармане.

Пока троица отсутствовала, в политической жизни страны произошли некоторые события: лидеры Конгресса, заключенные в 1942 году в тюрьму в результате провозглашенной кампании «Вон из Индии!», были наконец отпущены на свободу. Однако пока они томились за решеткой, пустоту на политической арене заполнила собой Мусульманская лига. Дискуссии о религиозном самосознании вспыхнули с новой силой, но теперь любое упоминание о независимости сводилось к одному: к идее раздела страны.

В августе 1945 года на японские города Хиросиму и Нагасаки сбросили атомные бомбы; на этом Вторая мировая война закончилась. Индийские солдаты, задействованные в боях на Дальнем Востоке, добрались домой, привезя сувениры, армейские байки и раны, полученные на полях сражений. Лишь один из братьев-сикхов из касты алувалия, живших по соседству с «Видж Бхаваном», вернулся из Бирмы. Сидя у себя на ступеньках крыльца, он показывал Самиру бурый от крови лоскут ткани, которым перевязывал рану младшего брата, оказавшуюся смертельной. Пока они разговаривали, из окна на них смотрел Вивек, и сердце его в который раз сжималось от щемящей тоски.