Мохан и Самир разложили большие стеклянные бутыли с иттарами сандала, хны, жасмина и плюмерии по трем деревянным ящикам и надежно привязали груз к багажнику велосипеда. Вивек вот уже две недели как уехал в Хайдарабад, и в его отсутствие Самир отвечал за ежемесячную доставку в магазин «Кох-и-нор» в районе Шахдара, который многие годы торговал иттарами семьи Видж. Когда Самир был поменьше, Вивек непременно брал его с собой в поездки по работе – за удом в Ассам, за кеурой в Ориссу, за митти в Каннаудж, – но в этот раз Самир остался, так как был занят в магазине уже полный день.

Едва он вышел из магазина на улицу, его тут же обдало волной летнего жара. Отец вручил ему пузырек с ветивером; Самир вытряхнул несколько капель зеленой жидкости на ладони и коснулся висков, ключиц, помазал за ушами и чуть ниже затылка, где уже выступил пот. Мать всегда говорила: «В Лахоре с его удушающим зноем только ветивер и освежает».

– Ну вот, уже легче, – сказал он, отдавая пузырек отцу.

– Возвращайся скорей, путтар. Мама сегодня осталась дома, так что в магазине только мы с тобой.

– Джи, баба.

И обещал вернуться к обеду.

Он легонько покачал велосипед из стороны в сторону: проверить, что во время поездки по городу ничего с него не свалится; убедившись, что все в порядке, он поехал. Минут сорок он пробирался через шумный и суматошный Старый город и наконец выехал к северному берегу Рави. Крутя педали по маршруту, указанному ему отцом, Самир проехал поля: сначала цветочные, затем пшеничные, потом – полосы зеленой растительности – и оказался перед магазином иттаров «Кох-и-нор».

– Намасте, Пран-сахиб.

Поставив велосипед у магазина, Самир поприветствовал пожилого господина, который сидел у входа с газетой; свободно свисавший конец его тюрбана был перекинут через плечо.

– А, Самир-бета, намасте. Где же твой дядя? – Старик расплылся в беззубой улыбке.

– Тайя-джи поехал в Хайдарабад за партией духов сафа-марва[91] и кхашиш[92]. Если пожелаете, можете заказать их в следующий раз, это приятные летние иттары, – предложил Самир.

– А что, и закажу, – ответил старик. – Много лет назад придворный парфюмер хайдарабадского низама[93] приезжал к нам с флаконами божественных духов кхашиш, которые он составлял в своем магазине возле Чарминара[94] еще в конце 19 века. Дело его процветало, оно пережило даже страшное наводнение, когда река Муси затопила город. Так тот парфюмер рассказывал, что в месяц рамадан весь Старый город бывал пропитан волшебным ароматом этих самых духов с сильной цветочной нотой.

В голосе Прана-сахиба Самир уловил все ту же нотку ностальгии, которую частенько замечал у деда. Он принялся сгружать с велосипеда ящики, обращаясь с ними аккуратно, чтобы не разбить бутыли.

Старик, обтирая лицо свободно висевшим концом тюрбана, крикнул подростку, помогавшему в магазине:

– Ойе, Каранбир, принеси-ка шербета или там розовой воды… Молодой человек ехал на велосипеде из самого Лахора… это по такой-то жаре… уф-ф… – И обмахнулся газетой.

Через четверть часа Самир, отдохнув и утолив жажду, сел на легкий без груза велосипед и пустился в обратный путь; однако, проезжая душистые поля, не удержался и сделал остановку, чтобы полюбоваться ими. Местечко Шахдара, как и Паттоки, было знаменито своими розовыми полями, и, хотя сорт был не таким впечатляющим, как дамас-гулаб, иттар из него получался вполне приличный. Следующий урожай будут собирать не раньше осени, поэтому Самир пошел напрямую через кусты, на ветках которых то тут, то там начинали уже проглядывать маленькие розовые бутоны. По краям поля были обсажены грядками низких душистых трав; Самир шел, ведя рядом велосипед, и вдруг наткнулся на дикие заросли священного базилика. В этом высоком растении с вытянутыми листьями на волосистом стебле, цветущем темно-фиолетовыми цветками, легко было признать тулси. Еще до рождения Самира оно уже росло во дворике «Видж Бхавана», и теперь он каждый день ходил мимо этого на вид обычного растения. Но сегодня базилик впервые встретился ему не в привычной домашней обстановке, а на розовом поле, где его аромат витал среди нарождающихся роз. И Самир посмотрел на это растение другими глазами. Аромат дикорастущего базилика показался ему пряным, теплым и навевающим грусть, он вызывал в памяти традиции и ритуалы. Самир растер листья и пожевал их: вкус оказался пикантным, похожим на чесночный, горьковатым и травяным. Улыбаясь самому себе, Самир сорвал несколько стеблей и сунул в карман. Через час он уже вернулся в Анаркали.

В магазине Самир застал отца за его привычным занятием: раз в неделю он наливал розовую воду в высокую бутыль для мавлави[95] местной мечети. Самир перекинулся с ним парой слов и прошел вглубь магазина. Достав из кармана густо обросшие листьями стебли тулси, он положил их на прилавок. Тем временем Мохан закрыл ставни, запирая магазин на перерыв, и подошел к сыну с металлической коробкой для обеда в руках. На заднем плане звучало радио Вивека, теперь его включали скорее по привычке.

– Ух ты, тулси! – Отец, подобрав один из стеблей, улыбнулся. Поднес к носу и вдохнул его в общем-то ничем не примечательный запах с тем же восхищением, что и совсем недавно его сын.

– А ты знаешь, что бабушка очень любила эту траву? Это она посадила тулси, который все еще растет у нас во дворе.

Самир смотрел, как отец открывает коробку и раскладывает по мискам острый соус кади, рис, лепешки роти и лук. Они с отцом редко оставались наедине, делали что-то вместе. Их всегда было трое – Вивек, Мохан и Самир, и в отсутствие дяди юный парфюмер испытывал в обществе отца крайнюю неловкость. Но отец, если и испытывал то же самое, умело скрывал это, потому что продолжал с жаром рассказывать о священном растении.

– Вообще этот базилик хорошо сочетается с сандалом, чем мама и пользовалась. Она готовила свежую пасту из сандала, толкла в ней листья тулси и наносила кашицу на лицо и руки. Ну, может, добавляла чуточку мелии и другие травы.

– Она тоже была парфюмером? – поинтересовался Самир. Ему вдруг пришло в голову: что, если это ее необычайно острое чутье унаследовал сначала дядя, а потом и он сам?

– Она была чудесной женщиной, путтар. Но в парфюмерии как таковой она, насколько я знаю, была не очень-то сильна. Она заболела внезапно и умерла молодой. Но пока была здорова, работала бок о бок с дедушкой, и это во времена, когда женщинам и выходить-то из дома не дозволялось. Она была образованной, свободной и красивой. Лилавати, так ее звали.

Мохан помолчал, на лице его мелькнула печальная улыбка; потом он продолжил:

– Всякий раз, когда я слышу запах сандала или тулси, тут же вспоминаю ее.

Самир никогда не видел, чтобы отец так тосковал по прошлому, он всегда производил впечатление человека практичного и прагматичного. Самира удивило, что отец способен так тонко чувствовать запахи, раньше ему казалось, что это умеет лишь дядя. Воспоминания отца также были связаны с запахами, и это поразило Самира, заставило взглянуть на отца по-другому. Растерянный Самир не знал толком, что сказать.

– Ты… скучаешь по ней? – спросил он наконец.

– Да, – ответил отец. – Очень.

Снова установилась тишина. И отец, и сын хранили молчание, и понемногу тишину заполнило звучавшее фоном радио. В сводке новостей рассказывали, что война почти докатилась и до Индии. Британские и индийские солдаты успешно отразили в Бирме крупное наступление японцев, противника на Дальнем Востоке, но передавали также и о фактах изощренной пропаганды, к которой прибегают японцы, стремясь склонить индийцев на свою сторону, о пытках сикхских солдат, о тяжелых, с многочисленными потерями боях. Мохан был уверен, что именно эти нескончаемые сводки о военнопленных, подробности кровавых сражений вынудили брата уехать в Хайдарабад. Раздосадованный, он потянулся и выключил радио; Самир обернулся к нему и спросил:

– Баба, как получилось, что ты не пошел воевать вместе со старшим братом?

Озадаченный Мохан приподнял брови: Самир никогда не спрашивал о войне.

– Ну, то есть, баба… Я ничего не знаю о тех временах, и вот мы снова воюем. Столько наших людей сражается по всему миру… Может, и нам не стоит отсиживаться в стороне, а отправиться туда? Что толку возиться с духами в разгар войны? – Самир махнул в сторону магазина.

Мохан не торопясь разложил каждому его порцию обеда, передал сыну стакан холодной воды.

– Тридцать лет назад, когда тайя-джи отправился воевать, он был полон энтузиазма, совсем как ты сейчас. И хотя поначалу записался добровольцем из желания увидеть мир, постепенно им овладело убеждение: он просто-напросто обязан принять участие в войне. Потому что мир полыхал в огне, потому что одно дело орудовать линейкой, отмеряя ткань в отцовом магазине, и совсем другое – орудовать прикладом, сражаясь в рукопашной с врагом. Да и к чему весь этот шелк и атлас, когда в мире некому станет носить одежду из этих прекрасных тканей?

Самир энергично кивнул.

– Но ты не представляешь, как эта война искалечила его. То, что случилось с твоим дядей там, на чужбине, известно ему одному. На долгие годы он исчез, пропал, оставаясь лишь в нашей памяти, дошло до того, что мы уже не сомневались – он сложил свою голову в бою. Дед отправлял одно письмо за другим, о чем только не писал – о наших домашних делах, о пошатнувшейся торговле тканями, даже о внезапной смерти бабушки… но письма оставались без ответа.

И когда Вир-джи наконец вернулся, это был совсем другой человек. Он выглядел и вел себя иначе, он одевался на европейский манер, у него были новые привычки. Он все время молчал, боялся окружавшего его мира, вел себя настороженно по отношению к другим. Единственный раз, когда я разглядел в нем подобие прежнего Вивека, случился тогда, когда он, как это ни странно, заговорил о парфюмерии, которой прежде никогда не интересовался.

Мохан подошел к полке, снял с нее флакончик и поставил на стол между собой и сыном.

– «Мушк-дана, амбретта». Это были первые слова, которые я услышал от брата после шести лет его отсутствия, с тех пор как он ушел на войну. Я не могу сказать тебе, путтар, что случилось с ним в чужих краях, я не знаю, где он обучился парфюмерному делу, не знаю, как это произошло и почему. Но скажу одно – именно искусство составления ароматов вернуло нам прежнего Вивека.

Мохан откупорил стеклянную пробку и вдохнул. В застоявшемся воздухе разлилось тепло, приятно запахло мускусом и орехом.

– Порой кажется, что все пропало, мир рухнул в тартарары, но стоит посмотреть на что-то красивое, вдохнуть знакомый аромат, и становится легче.

Он передал пробку Самиру и смотрел, как сын, закрыв глаза, вдыхает запах.

– Вот почему наше ремесло не просто важно, а прямо-таки необходимо. Мы даем возможность тому, кто уже на грани, ненадолго отдохнуть от этого мира, который способен свести с ума. Аромат – это спасение, прибежище, храм. Я, сынок, вовсе не парфюмер. Даже не мастер перегонного цеха. У меня нет того дара, какой есть у брата, у тебя, совсем нет, я даже иногда задаюсь вопросом: а какой от меня прок нашему семейному делу? Но за те годы, что я провел в этом магазине, я осознал: запах имеет силу и способен убеждать, он может рассказывать истории и вызывать эмоции.

С любовью погладив сына по щеке, он дал ему совет:

– Сынок, не позволяй враждебному миру обесценить доставшийся тебе дар; никогда не пренебрегай своим острым обонянием, не умаляй его силы. Наше обоняние, хоть многие и считают его чем-то второстепенным, – явление удивительное: оно сохраняет близкие отношения, сохраняет преемственность поколений и, конечно же, память.

Улыбаясь, он взял для примера стебли священного базилика:

– Вот хотя бы аромат тулси. Какие бы воспоминания, связанные с матерью, ни посещали меня, именно ее запах возвращает в детство.

Потрясенный щемящей грустью, прозвучавшей в словах отца, Самир согласно кивнул.

– Помнишь, путтар, тот день на берегу Рави и тот флакон туберозы? Знаешь, почему у тебя тогда показались слезы, почему этот иттар так тебя тронул?

Молодой человек пожал плечами.

– Мы еще только находимся в утробе матери, а нашу жизнь уже определяют запахи. Сандал, тулси, мелия – это то, что связывает мою жизнь воедино, что вызывает воспоминания о матери. Масло из семян амбретты много значит для нашего Вивека. Но в твоем случае это тубероза, и только она. Ты никогда не задумывался, почему дядя подарил тебе именно этот иттар?

И снова Самир посмотрел на отца непонимающим взглядом.

Мохан улыбнулся мягко, почти застенчиво, его голос приобрел мечтательный оттенок:

– Дело в том, что мать, пока носила тебя, занималась туберозой. Работала до последнего, до самых родов: отрывала цветы от стеблей, разбирала по сортам, оставляя лучшие, делала гирлянды. И вот она сидела посреди моря восковых, ослепительно-белых цветков и свежих зеленых листьев, а младенец внутри нее тоже был окружен пьянящим ароматом туберозы. Тубероза сопровождала ее… Ну а с ней – и тебя.

Самиру даже стало не по себе, по коже побежали мурашки. Глаза снова заволокло, совсем как тогда, в 1937 году, на берегу Рави. Он робко улыбнулся.

– Существует тесная связь между запахом и эмоциями, потому что они образуются в одном и том же отделе мозга. – Мохан положил руку себе на макушку, обозначая место, где чувства сходятся в одной точке. – Это все Вир-джи мне объяснил. Как я понял, внезапное появление запаха возвращает нас к тому моменту, когда мы впервые почувствовали его. Аромат туберозы стал известен тебе задолго до того, как ты познакомился с ним в сознательной жизни. Всегда доверяй своему обонянию, Самир. Пусть оно ведет тебя, дает тебе силы, приносит счастье. Научись обращаться с ним и добивайся всего, что тебе дорого.

От чувства неловкости, преследовавшего Самира в этот день, не осталось и следа. Оказалось, отец с его обыкновенным носом ориентировался в мире запахов, понимал их воздействие на человека гораздо глубже, чем он, Самир.

Все еще улыбаясь, юный парфюмер закрыл глаза: он решил последовать родительскому совету. Помня о невероятном свойстве запаха, он вообразил место, где ему покойно. Глубоко вдохнул – так дышат влюбленные, испытывая полноту чувств, – и, забыв о враждующем мире, призвал запах своей возлюбленной.