Шел десятый день 1944 года. Фирдаус исполнилось пятнадцать; в этот день она, как обычно, занималась в каллиграфическом классе. Ближе к вечеру пришел Самир – на свое последнее занятие, он заканчивал школу и собирался работать в магазине иттаров полный день. Как только они остались наедине, он вручил ей письмо с поздравлением и гирлянду из свежих цветов жасмина. Фирдаус торопливо накрыла подарки дупаттой и завязала ее концы.

Добравшись к вечеру до дома, она дрожащими от нетерпения руками развязала узел – цветы водопадом хлынули на кровать. Жасмин был в полном расцвете, и, хотя прошел уже целый день, белоснежные цветки ничуть не увяли, оставаясь все такими же свежими. В комнате горела масляная лампа, омывавшая ее теплым желтым светом; вовсю улыбаясь, Фирдаус отодвинула цветочную гирлянду в сторону и развернула письмо. Лежа на животе, она прочитала его вслух:

«10 января 1944

Фирдаус, замечала ли ты, как меняется оттенок у цветка жасмина? Каждое утро, когда цветы еще только собирают в гирлянды, это тугие, ослепительно-белые бутоны с зелеными чашелистиками. У них цветочный аромат, они свежо пахнут зеленью. Когда цветы распускаются, их лепестки, уже розоватые, смягчаются и открываются миру; сильный аромат опьяняет сладостью. Но время идет, и каждый ярко-розовый цветок все бледнеет, становясь белым, а зеленые чашелистики темнеют, напоминая джамболан[88]. Наконец, со временем, если гирлянду оставить как есть, сияющий белизной жасмин становится бурым, напоминая бумажный цветок с ломкими выцветшими лепестками, и перестает испускать аромат. Можно подумать, что вот она, смерть цветка, но это не так – с этой поры цветок живет вечно, выдерживая испытание временем и не меняясь. Таким он и остается. Пусть я подарил всего лишь гирлянду жасмина, знай, что мое чувство к тебе, совсем как эти цветы, выдержит испытание временем и останется неизменным».

Может, Самир и не обладает поэтическим даром, но уж точно умеет облечь простые слова в красивые фразы, подумала Фирдаус; бросив взгляд на отодвинутые в сторону цветы, она продолжила читать.

«Прошлой ночью, глядя на луну, я подумал: а не смотришь ли и ты на нее? Когда лахорцев разделяют, когда они остаются – кто по ту сторону, кто по эту, меня утешает мысль о том, что одна и та же луна светит в ночи и тебе, и мне. Что ей не важно, Делийские ли это ворота или ворота Шах-Алми, мечеть или храм, Коран или Бхагавадгита. Но дни разобщения обязательно сменятся днями воссоединения; наступят они и для нас. И жасмин выдержит испытания временем. И за этим небом окажется другое, где ветер, самир, достигает небес, фирдаус. И мы соединимся».

«Тумхара Самир, – шло в конце письма. – Твой Самир». Так он еще не подписывался.

Фирдаус, прижав письмо к сердцу, посмотрела в окно на серпик луны в темнеющем небе. «За этим миром есть другой мир, за этим небом – другое небо». Она перевела взгляд на ту часть подарка, которая, по мнению Самира, была важнее всего. Аккуратно взяла жасминовую гирлянду, поднесла к носу и сделала долгий вдох. Потом еще и еще. Но осталась равнодушна и с досадой отбросила цветы, вернувшись к письму, содержание которого трогало ее гораздо больше, чем какой бы то ни было аромат. Наконец, прочитав, она с улыбкой сложила листок несколько раз, спрятав в кулаке.

Стук в дверь.

– Фирдаус, – раздался голос отца.

– Э-э… д-да, абба-джан.

Лежавшая Фирдаус поспешно села в кровати, скрестив ноги и поправив дупатту на голове; она все еще сжимала сложенный листок в руке. Позабытая жасминовая гирлянда так и осталась лежать там, куда она ее отбросила.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату вошел каллиграф: ему нужна была книга, лежавшая на рабочем столе Фирдаус. Взяв ее, он собирался уже выйти, но задержался, сев рядом с дочерью. Скрестив руки на груди, Алтаф вдруг заметил радостное выражение на лице дочери, которое она безуспешно пыталась скрыть, и это его озадачило. Тут он увидел цветы жасмина и удивился: Фирдаус никогда не интересовалась цветами. Его тонкие пальцы бережно подобрали гирлянду, он вдохнул сладкий аромат. Фирдаус невольно ахнула: вдохнув, отец долго смаковал тончайшие оттенки запаха, совсем как Самир, когда в классе вдыхал запах самодельной бумаги или чернил. Алтаф положил гирлянду обратно на кровать и посмотрел на свою любимую дочь.

Фирдаус не сдержала улыбки; впервые она почувствовала, что с отцом ее связывает не только мир каллиграфии и поэтических строк. Юноша из магазина иттаров заставил ее хрупкое, как бумага, рожденное зимой сердце вспыхнуть.

– Йе пхул?

– Это подарок на день рождения, аббу, – ее голос прозвучал едва слышно.

– Кто же это преподнес такой подарок нашей дочери?

Фирдаус замялась, обдумывая, что ответить. Сколько она себя помнила, отец всегда стремился воспитать ее так, как воспитал бы сына. Вместо работы по дому он давал ей поручения в худжре; вместо возни на кухне она знакомилась с миром каламов и чернил. Она была единственная его наследница, и он ее к этому готовил.

А ведь как легко было бы выдать ее замуж и отпустить в чужую семью, уже сейчас она была старше Насрин, приходившейся ей тетей, на чьей свадьбе Фирдаус присутствовала. Хотя имя девушки и означало «дикая роза», жизнь Насрин вовсе не была привольной. Фирдаус знала, что отец желает ей совсем другой жизни, но все знакомые ей девушки, ее сверстницы, уже были выданы замуж, и чаще всего женихи оказывались значительно старше своих невест. Это были мужчины обеспеченные, с земельным наделом и недвижимостью, с достойной работой и перспективами. Но вот любви, какая была между ее родителями, какую она хотела для себя и Самира, такой любви ни в одном из этих брачных союзов не было.

В такие моменты Фирдаус была безмерно благодарна за то, что ее уделом не стала покорность и зависимость. От отца ей достались невозмутимость и удивительное спокойствие, но от матери она унаследовала упрямый нрав, страстность и упорство. Горячность, свойственная Зейнаб, охватывала порой и ее дочь, пусть не так часто. И как раз сейчас, во время самого что ни на есть задушевного разговора с отцом, Фирдаус Хан показала себя маминой дочерью.

– Самир подарил, – наконец ответила она.

– Самир?

Фирдаус кивнула и села еще прямее; от отца не укрылась перемена в ее манере держаться. Впервые при взгляде на дочь ему представилась не шероховатая бумага, а шелковистый лепесток. Неужели Самир тому причина? Этот нескладного вида начинающий парфюмер, прилежный ученик каллиграфа, хранитель ароматов и пробуждаемых ими чувств, а теперь, похоже, еще и объект симпатий его дочери? Впрочем, некоторые материи, к примеру, дела сердечные, ни разуму, ни логике не подвластны.

Алтаф встал и, подойдя к окну, оперся о раму. Мир вокруг меняется, Индостан борется за свою независимость, вот и дочь заслуживает того, чтобы самой определить свое будущее. Вряд ли Алтаф сознавал, на что он дает свое согласие этим вечером, однако, встретившись взглядом со взволнованной Фирдаус, он утвердительно кивнул:

– Значит, Самир.

Уже опускались сумерки; Алтаф перешел улицу, направляясь к Золотой мечети, а Зейнаб и Фирдаус совершали ночной намаз иша дома. Косые тени от резных ставней падали в этот закатный час на их лица. Потом Зейнаб вернулась на кухню готовить ужин; она удивилась, когда Фирдаус последовала за ней. От матери не укрылась явная радость на лице дочери, но она, недолго думая, объяснила это приподнятым настроением в день рождения. Они вместе сняли кольцо из затвердевшего теста вперемешку с землей, которое надежно запечатывало большой дегх для приготовления бирьяни[89], и расстелили на полу дастархан. Когда Алтаф вернулся, все сели и принялись за еду. Их было трое, всегда только трое, но ужин из бирьяни, кебабов, райты, кхамири-роти и зафран-кхира[90] был обильным, даже чересчур, как в вечер разговения по окончании месяца рамадана.

После ужина Алтаф взялся за книгу, а Зейнаб присела к туалетному столику. Сначала она расчесывала волосы, перекинув их на одну сторону, потом принялась массировать лицо и шею, втирая смесь розового и сандалового масла. Повернувшись к мужу, она заметила: сегодня Фирдаус было не узнать – такая дружелюбная, общительная… Алтаф пересказал жене их с дочерью разговор.

– Ах, так это Самир… – задумчиво протянула Зейнаб.

Годы шли, и она смирилась с тем, что дочь гораздо более близка с отцом, нежели с ней. И пусть многие косились на них, не одобряя свободные взгляды Алтафа на воспитание дочери, все же дочь выросла девушкой послушной и почтительной, хоть и замкнутой. И вдруг такая новость! Она привела Зейнаб в замешательство.

– Самир – приличный молодой человек, – наконец рассудила она, – из приличной семьи, вот только…

– Что только? – Алтаф отложил книгу.

Зейнаб перешла на шепот:

– Хан-сахиб, они же индусы. Признайся, ты ведь и сам об этом думал, разве нет? Никто из наших родных, близких или дальних, никто из знакомых никогда не заключал такой союз.

– Ну так что с того, любовь моя! Значит, они будут первыми. Да, в нашем роду такого не случалось, но ведь подобные случаи бывали, – ответил Алтаф. – Важно не то, какому богу он молится, а то, что он составит счастье нашей дочери. Разве не так?

Зейнаб слушала простодушные рассуждения мужа и ушам своим не верила.

– Может, раньше религия Самира и не имела значения, но сейчас все переменилось. Ты ведь не слепой, видишь, что происходит вокруг. Город полнится слухами. Эта… – Она запнулась, от волнения у нее сбилось дыхание. – Эта дружба лишь подольет масла в огонь. Что скажут в нашей мохалле, в мечети Вазир-Хана? Что я скажу своему брату в Дели? Вот ты, Хан-сахиб, ведешь жизнь благочестивого мусульманина, а того не понимаешь, что это не освобождает тебя от законов, принятых в обществе.

– Ну конечно, все это приходило мне в голову, – признался Алтаф. – Но даже если и возникнет Пакистан, разве людям других вероисповеданий нельзя будет молиться своим богам? По крайней мере, Джинна-сахиб ничего про это не говорил. Пока же никто ничего не знает наверняка: где будет Пакистан, когда это случится, войдет ли Лахор в его состав.

Зейнаб закрыла лицо ладонями, в глазах ее стояли слезы.

Алтаф подошел к туалетному столику и опустился перед женой на колени. Сжав ее руки в своих, он поцеловал их.

– Ни ты, ни я никогда не видели Фирдаус такой сияющей от счастья, как сегодня. И все это благодаря Самиру. Да забудь ты, что он индус…

– Не могу. И тебе не советую, – резко оборвала она его. – Ты должен бороться за Пакистан, который провозглашает Джинна-сахиб. И не поощрять дочь, вздумавшую выйти замуж за индуса.

Алтаф вздохнул. Больше всего ему нравилась в жене эта смелость: она говорила, что думала, не боясь противоречить ему. Но идея кромсать страну – один кусок для мусульман, другой кусок для индусов и сикхов – не укладывалась у него в голове.

– Зейнаб, ни о какой свадьбе прямо сейчас и речи не идет. Фирдаус еще учиться и учиться, пройдет не один год, а там, глядишь, и все это сумасшествие закончится, слухи улягутся. Вот увидишь. А пока пусть все идет своим чередом, никакого вреда от этого не будет.

Зейнаб отвела его руку. Вытерев слезы, она изучающе посмотрела на отражение обоих в зеркале: на нее глядела супружеская чета, в которой каждый из супругов жил в своем мире.

– Устад-сахиб, – заговорила она с ним сухо, как с чужим, – я сделаю так, как ты велишь. Но надеюсь, ты не будешь обещать дочери того, что в действительности окажется невозможным.