Осенью 1943 года, по прошествии шести лет ученичества – Самиру исполнилось шестнадцать, – Вивек выделил племяннику рабочее место в лаборатории: небольшой стол и выдвижной ящик с замком. Парфюмерный орган у них будет один на двоих, пока Самир не составит собственный атлас запахов. Долгое время они трудились вместе: применяя свои неординарные способности на практике, составляли из обычных ароматов необычные сочетания. Они нюхали мускусы: одни напоминали запах детской кожи, другие отдавали животным духом, грушей, свеклой; цветочные ароматы навевали образы океана; кедровое дерево было схоже с запахом карандашной стружки и кожи; лабданум вызывал необычные ассоциации с натертой воском древесиной. Они нюхали и нюхали, ненасытные до запахов, удовлетворяя свои непомерные аппетиты. И в то время, как Вивек создавал множество миров, Самир отдал всего себя одним-единственным духам – для возлюбленной, взяв в качестве ноты сердца туберозу.

Примерно тогда же он, молодой парфюмер, сопровождал как-то раз деда на рынок Анаркали; случай был особый. Дхани Раму Бхалле, владельцу фирмы «Бхалла шу К^о», стукнуло семьдесят пять, и он пригласил своих давних друзей отпраздновать это знаменательное событие. Дед и внук прибыли к обувному магазину, где их встретила непомерно огромная пешаварская сандалия, свисавшая с фасада. Магазин предполагалось закрыть на весь день, дабы никто не помешал Бхалле-сахибу и его гостям праздновать.

Вместе с дедом были приглашены кондитеры Кундан Лал и Бхагван Дас из касты халваи; Шейх Инаятулла, державший лавку с тканями; Нарендар Сингх, издатель пенджабской малотиражки; Чунни Рам, владелец скобяной лавки; Дхуни Чанд, мануфактурщик и, наконец, Муштак Алам, к которому перешли по наследству сыромятня и магазин кож, высоко ценившихся на рынке. Большинству гостей перевалило за шестьдесят и за семьдесят; некоторых, как и Сома Натха, также сопровождали. Из всей компании семья Видж поддерживала самые близкие отношения с Муштаком Аламом – еще отец Сома Натха оказал неоценимую услугу его семье, начинавшей свое дело на рынке, где когда-то торговали в основном индусы и сикхи, – и ласково, по-свойски звала его «чача».

Утро протекало как обычно: словно водный поток бежал привычным руслом. Вспоминали легенды о шахзаде Салиме и его возлюбленной Анаркали, затем появились листки со сказаниями кисса и стихами, из тех, что продаются на рынке по дешевке, после перешли к сказкам о сахибах и госпожах, разъезжающих повсюду с носильщиками, которые несут их поклажу и услужливо распахивают перед ними двери.

Инаятулла-сахиб, пожалуй, самый старший в компании, с огромным тюрбаном и длинной жесткой бородой, воздел немощные руки, призывая всех к вниманию. Его слабый и тонкий, словно лист бумаги, голос прозвучал как шепот:

– Йад хей, йара, а помните то время, когда машин на улицах Анаркали не было и в помине? Вот уж никогда не думал, что на своем веку доведется увидеть автомобиль. Теперь они повсюду!

Он засмеялся и обернулся к Самиру:

– Раньше ведь на чем ездили: на тангах, экках, тум-тумах, фиттанах, даже паланкинах! Ты не представляешь, до чего замечательное время было! Повсюду роскошь и элегантность, и покупатели в великолепных нарядах неспешно прогуливаются по улицам.

Дхуни Чанд прибавил:

– Мы тогда жили в мусульманской мохалле возле ворот Бхати, где большинство женщин, соблюдая пурду, закрывались с головы до ног. Помню, по пути в магазин или обратно я цеплял свой велосипед к проезжавшей мимо танге. И если случалось, что на заднем сидении танги ехала девушка и мне удавалось увидеть мельком ее лодыжку, когда она сходила, то впечатлений хватало на весь оставшийся день! А знаешь, путтар, на такой вот танге ехала как-то моя будущая жена, так мы впервые друг друга и увидели. – Он усмехнулся.

– Да, столько всего переменилось, – согласился Чунни Рам. – Прогресс, понимаешь. Женщинам разрешили учиться, работать. А на днях так вообще… видел женщину на велосипеде! Представляете?! – Он обвел собравшихся круглыми от удивления глазами. – И все ж таки, что ни говори, а некоторые вещи останутся неизменными… как ласси Бхагвана Даса! Ох, сардар-джи, добрый кусок шоколадной ириски педы, который ты взбиваешь… густое, пенистое ласси… это не изменится никогда!

Все разразились смехом.

Вдоволь насмеявшись, Сом Натх, переводя дух, коснулся руки Самира:

– Видишь ли, путтар, Анаркали Базар всегда был средоточием культуры, общественной жизни и политических событий. А знаешь ли ты, что в 1929 году – тебе тогда только два годика исполнилось – по улицам вот этого самого рынка проехал на белой лошади сам пандит[87] Неру? Мы смотрели, как он, только что избранный председателем Индийского национального конгресса, шествует мимо нашего дома: медленно двигается в толпе, а его осыпают лепестками. Да-а, весь рынок тогда пах божественно, твоим отцу и дяде этот день надолго запомнился. А ведь пандит Неру спешился и вошел прямо сюда, вот в этот магазин! И Бхалла-сахиб выразил ему свои поздравления, одарив гирляндой из банкнот! Что за величественное зрелище было, незабываемый день!

Он предался воспоминаниям, и взгляд его затуманился.

– Но, даду, скажи, зачем пандит Неру приезжал в Лахор?

– Потребовать свободу, путтар, – с жаром воскликнул Нарендар Сингх. – Стоя на берегу Рави, он развернул флаг и обратился к собравшимся с призывом заявить свои права на полную независимость, пурна сварадж. Не свободу для индусов, или сикхов, или мусульман, или там христиан, а свободу для всех, абсолютно всех индийцев, всех нас. – Он сделал жест рукой, обводя собравшихся в комнате.

– Лекин во замана хи алаг си, – ответил Муштак Алам на пенджабском, – то был совсем другой мир, не чета тому, в котором мы сейчас живем. Сингх-сахиб, ты ведь издатель, в курсе всех новостей… Кхабранпархке те мейн хейран ан. Я в ужасе от того, что каждый день вижу в газетах. Глянь, что творится по всей стране. Один из моих давних приятелей брошен в тюрьму в Равалпинди за антибританские выступления; мой внук вступил в молодежное отделение Мусульманской лиги; на нашем рынке находятся такие, что отказываются обслуживать иноверцев. Разве это мой Индостан, разве это та земля, на которой я родился и вырос? Но возможен ли после всего этого Индостан для всех индостанцев? В 1940-м я был в парке Минто, слушал Джинну-сахиба: он требовал создать Пакистан, и лица внимавшей ему толпы были перекошены яростью.

Сняв очки, он потер глаза.

Сом Натх положил руку ему на плечо. То, что затем произнес Муштак Алам, окажется, пожалуй, самым точным пророчеством из всех, что Самиру доведется услышать.

– Эта война, которую мы затеяли друг против друга, опаснее всего, ведь это война против самих себя. Сосед против соседа, лавочник против лавочника, брат против брата, Индийский национальный конгресс против Всеиндийской мусульманской лиги. Сдается мне, итогом станет уничтожение всего этого, – он обвел рукой комнату с находившимися в ней друзьями. – Если война продолжится, боюсь, каждого из нас ожидают глубокие и невосполнимые утраты.

Праздник закончился, и Самир помог деду взобраться на тангу. Чтобы отвлечься от грустных дум, он решил провести остаток дня в окружении приятных запахов. Но не стал оставаться в самом магазине, а поднялся в перегонный цех, где Усман со товарищи трудились над эссенцией розы осеннего сбора. Ариф, сидя на корточках, остужал влажным полотенцем бхапку; увидев Самира, он попросил его помочь. Снимая тщательно отутюженный костюм, Самир, как и остальные, облачился в традиционные брюки и хлопковый жилет. И принялся за хорошо знакомую работу, двигаясь машинально и давая отдых уму и телу. Он подбрасывал дрова, нагревал дегх, остужал приемник, снимал змеившуюся вокруг чанов глину; воздух, огонь, лепестки, коровьи лепешки, пот, соль, грязь, земля, дым, небо… все это успокаивало, действуя убаюкивающе.

Спустя пять часов, уже на закате, Самир посмотрел на небо, где серый дым исчезал в сине-оранжевой дали, и почувствовал, как защипало в глазах. Как бы он хотел, чтобы это были слезы от дыма, как в первый раз, когда он попал в перегонный цех! Но это были совсем другие слезы: его мучили неопределенность, страх.

В ушах стоял голос Муштака-чачи: «Но возможен ли после всего этого Индостан для всех индостанцев?» Что ж, может, в таком случае прав был и Башир-миян с его предупреждением? Но семья Видж отвергла саму мысль о разделении страны на два государства, да и устад-сахиб был того же мнения. Раздираемый сомнениями, молодой парфюмер оглядел перегонный цех, вдыхая тяжелый запах собственного пота, смешавшегося с ароматом розы. Их Лахор, этот парфюмерный магазин, особняк, его Фирдаус… Ему есть что терять. «Ему есть что терять».

Когда вечером он вернулся домой, мысли по-прежнему крутились вокруг тех разговоров в гостях у Бхаллы. Час был поздний, мужчины уже поужинали, но Савитри не садилась за стол, дожидаясь сына. Устроившись во дворике, мать и сын ели дал из бобов и лепешки роти, заедая маринованными манго и луком.

Наскребая из остатков дала добавку Самиру, мать прошептала:

– Баба рассказал о сегодняшней встрече, о словах Муштака-чачи. Но отец и тайя-джи так не думают.

– Угу, – кивнул Самир, с хрустом откусывая лук.

– Не тревожься, путтар, все будет хорошо.

Она пыталась успокоить его, но сама едва ли верила в то, что говорила. Они ели молча. По соседству кто-то вскрикнул; в ответ залаяла собака.

– Мам, я хочу поговорить с тобой.

Сердце у Самира гулко забилось. Он оглядел дворик, чтобы убедиться – никого нет поблизости? Руки матери были липкими от чечевицы, кусочек кинзы пристал к большому пальцу, но она, не обращая на это внимания, ободряюще сжала руку сына.

В тот вечер Самир впервые решится произнести имя возлюбленной в присутствии члена своей семьи. И с тех пор оно станет звучать в стенах «Видж Бхавана» – время от времени, пока само время для старинного особняка не остановится.