В магазине иттаров Алтаф с печальным вздохом свернул «Дейли Милап» и положил газету на прилавок.

– Как много наших на этой войне! Конечно, спору нет, мир должен покончить с гитлеровским фашизмом. Но как можно ожидать от солдат Индостана, чтобы они погибали за свободу Британии, в то время как Британия отказывает нам в этой самой свободе?

Шла весна 1941 года; новости о немецкой и итальянской оккупации по-прежнему занимали все эфирное время на радио, лишь изредка прерываемые музыкой. Впрочем, совсем недавно в стране всенародно отмечали победу индийских частей в Северной Африке: учеников школ и колледжей распустили по домам, по Лахору маршировали оркестры под радостные крики толпы.

Алтаф огладил свою короткую бороду.

– Хотелось бы знать, что в будущем уготовано им, нам, всей Индии.

Вивек горько усмехнулся.

– Вместо того чтобы объединиться и выступить против англичан, мы воюем друг с другом – как англичане и хотели. Они воспользуются этим конфликтом, чтобы разодрать страну на части. Конгресс на одной стороне, Мусульманская лига – на другой, а ведь есть еще и «Хинду Махасабха»[79], «Акали Дал»[80], юнионисты[81], коммунисты[82]… Получается, все против всех. А ведь все это чушь, баквас. Наши народы живут на одной земле и должны бороться за возвращение этой земли.

– Но отношения между людьми портятся, и это заметно, Вир-джи, – возразил Мохан. – Вот вчера мусульманин, владелец фруктовой лавки на Окружной дороге, отказался продавать фрукты брахману из индуистского храма. Брахману, представляешь! Я глазам своим не поверил.

Он повернулся к Алтафу.

– А что нового в ваших краях, устад-сахиб? О чем говорят у Делийских ворот?

– Что ж, это правда: призыв Джинны-сахиба к отделению находит все больше сторонников, – признал Алтаф. – Но я, как и вы, считаю, что бороться мы должны против британского правления.

И каллиграф стал вспоминать:

– В 1857 году началась Первая война за независимость. Мой прадед, кхаттат, бывало, рассказывал нам, как крепостные стены Лахора тогда сровняли с землей, а борцов за свободу расстреляли из пушек прямо здесь, на месте нынешнего рынка Анаркали. Но до самой своей смерти он надеялся, что однажды мы станем хозяевами собственной земли. Киси кибхигхулами мейн кейдрехнахакикат-е-гуна хей, говорил он нам, оставаться в рабстве у других уже само по себе преступление.

И уже тише продолжал:

– В Первую мировую мой двоюродный брат пошел добровольцем; никто не мог понять почему, и меньше всех – прадед. Он считал это проявлением рабской покорности. Мне было всего одиннадцать, и я думал: вот вернется брат, спрошу его. Но он не вернулся.

Алтаф обратился к Вивеку:

– Ты, Видж-сахиб, тоже тогда воевал. Может, встречал его? Икбал, его звали Икбал Хан. Его зачислили в пограничные войска и отправили в вилаят.

– Икбал Хан…

Имя сорвалось с губ Вивека в напоенный ароматами воздух парфюмерного магазина и вернулось к нему едкое и пропитанное горечью. Еще когда каллиграф только ступил на порог их магазина, Вивек уже понял: он знает этого человека. «Зеленые, цвета фисташки, глаза».

Ему вспомнился тот весенний день, больше похожий на осень – у себя дома они называют ее «кхизан»: сухие листья облетают и, сморщенные, лежат ворохами на земле. Только в памяти Вивека это были не листья, а руки и ноги. Люди корчились от боли, глаза вылезали из орбит, пена шла изо рта.

«Проверяйте каждого, может, кто еще жив, – отдавал приказы джанрал-сахиб. – И джарманов тоже. Да не снимайте повязку с лица. И воздух, воздух не вдыхайте!»

Вивек перелез через бруствер и оказался на затихшей ничейной полосе. Поле было сплошь залито кровью и усеяно телами – ни кусочка свободной земли, – и на мгновение он потерялся. «Сколько же крови в человеческом теле! – думал он про себя, переходя от трупа к трупу. – Вся земля в крови!» В темноте он пытался разглядеть знакомые лица. Мусульманин, индус, сикх, гуркх, пенджабец, пуштун, кашмирец, догра, раджпут… В смерти все едины. Всяк низводится до груды костей и мяса.

Воняло нестерпимо; Вивек потуже затянул конец тюрбана, закрывавший рот, и то и дело задерживал дыхание, борясь со рвотными позывами. Со времени боя прошло уже несколько часов, опустилась ночь, а неестественный, ядовитый запах, напоминавший ананас и перец, все еще висел в воздухе. «Амар Сингх, Дайя-дин, Маджид Хан, – шептал он имена тех, кого узнал, – мертв, мертв, мертв»; от них пахло остатками еды и табаком, дымом и кровью, испражнениями и тиной. На самом краю болотистого поля он наткнулся на молодого пуштуна из пограничных войск, с которым познакомился всего пару недель назад. Парень с глазами фисташкового цвета – из семьи кхаттатов при мечети Вазир-Хана, прекрасный каллиграф, – лежал с тремя пулями в груди. «Икбал Хан».

– Видж-сахиб? – голос Алтафа, перебивая воспоминания Вивека, вернул его в настоящее.

Не дождавшись ответа, Алтаф снова спросил:

– Икбал Хан, сын моего дяди… Не был с ним знаком?

Вивек по-прежнему смотрел невидящим взглядом, уставясь на радиоприемник в дальнем углу магазина, из которого через помехи пробивался голос. Он ничего не сказал, только медленно покачал головой.

В феврале 1942 года, когда командующий войсками Британских военных сил в Сингапуре сдался японцам, Бирма оказалась беззащитной, и в случае вторжения неприятеля война грозила подобраться к восточным границам Индии. Желая заручиться поддержкой индийцев в борьбе с японцами, британское правительство отправило Стаффорда Криппса, члена Военного кабинета, вести переговоры о возможном участии Индии в войне и о предоставлении ей в будущем статуса доминиона. Но такое предложение было тут же отвергнуто националистически настроенными лидерами всех партий и религий.

В день 8 августа Мохандас Карамчанд Ганди[83] на заседании комитета Индийского национального конгресса провозгласил кампанию «Вон из Индии!», требуя немедленного предоставления стране независимости. Двумя днями позже газета «Индиан Экспресс» взвыла: «Махатма Ганди, Маулана Азад[84] и Неру арестованы!» Пока лидеры Конгресса оставались за решеткой, по всей стране прокатились акции гражданского неповиновения: протестующие поджигали пустые поезда на железнодорожных станциях, грабили почтовые отделения, обрывали провода, парализуя работу телеграфов.

Сом Натх провел в ангане все утро; он от корки до корки изучил все газеты на урду и пенджаби, какие Мохан только мог достать, радио оставалось включенным весь день. Самир, который в свои пятнадцать подумывал о том, чтобы продолжить обучение, только что сдал вступительные экзамены; вечером они с друзьями встретились, и в разговорах неизбежно возникла тема недавних политических событий. Хотя школы и колледжи были закрыты, новость о том, что молодежь из окрестностей Гархи-Шаху[85] расхаживает по улицам и выкрикивает националистические лозунги, разнеслась мгновенно. Кое у кого из одноклассников братья и сестры учились в колледжах по всей стране, и некоторые из них отозвались на громкий призыв Ганди начать кампанию «Вон из Индии!».

– Мой двоюродный брат из Аллахабада рассказывает: у них в группу студентов, скандировавших «Инкилабзиндабад, Бритиш Радж мурдабад!»[86], стреляла полиция, – поделился с друзьями Захир.

– Представляете, а брата Сундера за участие в движении в Бенаресе бросили в тюрьму, да еще влепили штраф в 250 рупий! – добавил Притхви.

Семья Сундера неизменно поддерживала Индийский национальный конгресс, и в тот вечер Сундер отсутствовал – он был на встрече, организованной местным руководством.

Движение «Вон из Индии!» было жестоко подавлено британским правительством. Лидеры Мусульманской лиги отказались объединиться со своими соперниками из Конгресса, чтобы вместе выступить против британцев; избежав таким образом тюремных заключений, они лишь набрали силу. У себя, в районе Делийских ворот, Алтаф как-то невольно стал свидетелем: шли горячие обсуждения на тему необходимости создания Пакистана. Вивек и Мохан наблюдали в Анаркали, как ширился раскол между торговцами разных вероисповеданий: индусами, сикхами, мусульманами. Однажды вечером после ужина Савитри рассказала: мимо нее пробежали двое мальчишек, катя перед собой тележку и выкрикивая: «Хинду пани, вода для индусов!» В борьбе за свободу делили не только землю и людей, но и, казалось бы, неделимое: воздух и воду.

Услышав такое, Сом Натх вспомнил воздушных змеев и старинного приятеля Башира.

Мысли Самира были о Фирдаус.

Прошло несколько дней; Самир сидел в классе каллиграфии напротив Фирдаус. Приближался час молитвы магриб; Самир смотрел, как Фирдаус выписывает поэтическую строку на бежевом листе выделанной вручную бумаги. Придавив запястьем неровные края листа, она писала, и из-под ее руки безжизненные буквы алфавита превращались в живых, будто дышащих существ – клювик пузатой буквы джим стал головой лебедя; вытянутая бе напомнила корпус лодки из тех, что рыбаки каждое утро выводят на реку Рави; цветок хлопчатника вырос из округлой головки буквы мим, – и Самир вдруг удивился: как он раньше не замечал этой их воистину акробатической природы.

Движения калама, которым водила Фирдаус, завораживали; Самир поймал себя на том, что все меньше и меньше тревожится по поводу политических разногласий, способных, как меч, одним ударом разрубить их мир надвое. Но его мечтания прервал голос устада.

– Самир, ангрези пархсакте хо, ты понимаешь по-английски?

Самир кивнул, и Алтаф протянул ему необычную рукопись – лугат. Это был «Словарь поэтических слов на языке урду», с которого Алтаф взялся сделать список для одного английского ученого, изучавшего поэзию на урду. Алтаф не сразу согласился на работу для англичанина, но так как он, в отличие от остальных каллиграфов, не поддержал всецело идею раздела страны, заказов ему поступало все меньше и меньше. Ученый, нанятый Школой искусств Мейо, поручил ему сделать три экземпляра лугата, которые потом предполагалось переплести в кожу. Он уже подготовил два, но, поскольку словарь следовало переписывать стилем насталик, самым распространенным из всех стилей, он не видел причин, почему бы Самиру не сделать третий – так он с пользой употребит те навыки, какие приобрел за столько лет. Алтаф поручил молодому человеку просмотреть рукопись, пока сам он будет отсутствовать во время молитвы магриб.

Когда он вышел, юный парфюмер и художница сели друг против друга – старый каллиграф, совершая намаз, прерывался среди молитвы и посматривал в их сторону. Самир сложил из бумаги кораблик и подвинул его к Фирдаус; та лишь досадливо прищелкнула языком, давая понять, что занята. Но Самир, вовсю улыбаясь, продолжал смотреть на нее, не отрывая глаз, и она вынуждена была ответить ему. Поправив дупатту и заведя ее края за уши, она шепотом велела ему прекратить. Но не удержалась и тоже расплылась в улыбке.

Самир же с невозмутимым видом взялся за лугат. Поначалу он лишь делал вид, что читает, но, начав листать страницы, незаметно для себя увлекся. Буквы английского алфавита, A, B, C, D, E, F, здорово отличались от букв алфавита урду, алиф, бе, пе, те, се, которые он выучил еще в детстве. Слова были написаны на урду, и рядом передавалось их звучание на английском вместе со значением. Ада – изящество. Бе-сабр – не имеющий терпения. Чупке-чупке – украдкой. Дил-е-надан – простодушный. Эхсас – чувство. Словарь будто был написан на языке страсти и желания. Бросив взгляд на Фирдаус, Самир увидел, что она снова погрузилась в работу: старательно, с нажимом вела бамбуковой палочкой по бумаге, и та издавала глухой скрип. Закончив каждую строку, Фирдаус слегка дула на лист, чтобы чернила быстрее высохли, и, отодвинувшись, смотрела со стороны: хорошо или нет. Тем временем Самир дошел до страницы с буквой F: он пробежал глазами список слов.

– Фархат, – прошептал он. Восторг.

– Фида, – продолжал Самир вслух, идя по списку. Проникнутый благоговением.

Сидевшая на другом конце комнаты Фирдаус оставила его слова без внимания.

– Фирак, – сказал он. Расставание.

Тут ее калам замер.

Следующее слово потребовало от Самира решимости.

– Фирдаус, – провозгласил он. Рай. И глянул на ту, чье имя звучит так же.

Наконец она посмотрела на него, пытаясь скрыть вспыхнувшую в фисташково-зеленых глазах радость.

– Газель. – Как только он произнес это слово, обозначавшее лирическое стихотворение, тут же представил деда – как тот мурлычет что-то себе под нос.

– Гулаб. – Роза. И как будто оказался посреди пропитанного ароматами перегонного цеха.

– Харир. – Шелк. Давно позабытое семейное ремесло.

– Харф. – Буква алфавита. Короткое, с острыми углами слово.

– Илм. – Знание. То, к чему юный парфюмер должен стремиться изо дня в день.

– Инкар. – Отклонение, отказ. Слово, разбивающее сердце.

– Иджазат. – Разрешение. Пересечь невидимую границу, проходящую через класс.

– Ирада. – Намерение. Кажется, что ни слово, то про него.

В этот момент, к немалому удивлению Самира, Фирдаус отложила в сторону стопку жесткой бумаги атлик, калам и, потянувшись туда, где лежали вещи отца, взяла второй экземпляр лугата.

– Ишрат, – прошептала она. Счастье. Девятилетняя девочка и десятилетний мальчик в парфюмерном магазине.

Самир ушам своим не поверил, он в изумлении уставился на нее, сидевшую в нише на ковре.

– Джан, – необычайно осмелев, она продолжала идти по алфавиту, добравшись до следующей буквы. Жизнь.

Самир все молчал, и Фирдаус повторила: «Джан?»

Взъерошив пятерней аккуратно зачесанные волосы, он несмело улыбнулся.

– Джан-пехчан? – вопросительно произнес он. Встреча.

– Джасуси? – прозвучал игривый ответ. Слежка.

Он засмеялся и тряхнул головой. Как же переменился вечер!

– Джаннат. – Самир прочел вслух второе значение ее имени. Небеса.

– Джхалак, – поддразнила она. Быстрый взгляд.

– Джурм? – спросил он. Преступление.

– Джунун, – прочитала она, заканчивая букву. Безумие, сумасшествие.

– Кхвайш, – признал он. Желание.

– Кхамоши, – тихо ответила она. Молчание.

Невинная игра быстро перешла в разговор двух сердец.

– Кхазин. – Самир дошел до того самого слова, которым однажды, когда они были в перегонном цехе, Усман торжественно наделил его. Хранитель, страж.

Фирдаус помолчала, словно раздумывая. Прикусив нижнюю губу, она закрылась шарфом – выглядывали одни только взволнованные фисташково-зеленые глаза.

– Кхазин, – повторила она. – Кхазин-е-фирдаус.

Хранитель рая.