Сом Натх редко принимал гостей, но однажды весной 1940 года в дверь со стороны улицы Шах-Алми постучали. Савитри провела пришедшего в бейтхак, переднюю гостиную. Всего час назад она спрыснула розовой водой анган и теперь сопровождала свекра через благоухающий дворик.

– Ойе, йара! – в восторге всплеснув руками, воскликнул обрадованный Сом Натх, когда увидел, кто к нему пожаловал.

Высокий, жилистый Башир Раббани поднялся и заключил друга в объятия.

Оба за прошедшие годы здорово сдали, у обоих на носу сидели очки в толстой оправе, в руках были трости, у одного волосы с проседью, а другой и вовсе седой как лунь.

– Ах, Башири, дорогой мой! Чем обязан такому удовольствию видеть тебя? – Сом Натх обернулся к Савитри. – Йе сада бачпан да йарйе. Мы росли вместе, его семья жила поблизости, прямо за углом. Вот только не виделись… уже пятнадцать лет!

Старик, которому было семьдесят два года, засмеялся, но от волнения смех у него перешел в легкий кашель. Савитри, в присутствии посторонних покрывшая концом сари голову, с извинениями удалилась, сказав, что принесет им чай и воду.

Башир подался вперед и, положив руку на плечо Сома Натха, поинтересовался:

– Ну как ты, не хвораешь? Саб кхейриат хей? Я как раз был в Анаркали, встречался с Вивеком, Моханом и твоим внуком. Вижу, дела у вас идут отлично. – Он достал из кармана жилета, сшитого из домотканой кхади, флакончик кхаса, который только что купил в парфюмерном магазине. – Эта бутылочка напоминает мне о нашем детстве, о душистых, пропитанных ароматом кхаса занавесях в вашем хавели.

Сом Натх воздел руки к небесам:

– Бас саб раб ди дейн хей. Милостью божьей живем помаленьку, выживаем.

– Выживаете? Да вы процветаете, друг мой! Ты мне вот что скажи: ты мои письма получаешь?

Сом Натх надвинул очки повыше на переносицу.

– Письма получил, да, вот только в последнем не очень разобрал… Что ты имел в виду, когда писал про «отдельную землю для мусульман»? Где же это будет?

Семья Башира переехала сразу же после того, как он закончил колледж. Честолюбивый молодой человек отправился в Англию изучать право, а в начале 1900-х вернулся; он изрядно преуспел, открыв адвокатскую контору в Равалпинди. Проработав не один десяток лет адвокатом, Башир вступил во Всеиндийскую мусульманскую лигу. Все это время он по-прежнему общался с Сомом Натхом, раз в несколько месяцев посылая ему письмо, ведь для старинной дружбы и расстояния не преграда.

– Да пойми же ты, друг, пока британцы здесь, на нашей земле, от разногласий между индусами и мусульманами никуда не деться. В Мусульманской лиге только и разговоров что об отделении, и никакие призывы к независимости, никакое самоуправление не помогут, пока мы не положим конец нашим внутренним раздорам.

– Башири, дорогой мой, что ты такое говоришь? Мену самаджх нахи а раха хей. Какие бы там ни были раздоры, джови масле хейн, наши лидеры всегда договорятся, разве нет? – Он никогда не был любителем порассуждать на тему политики или государственных дел, но теперь всматривался в лицо старого друга. – Во всяком случае, Юнионистскую партию Пенджаба возглавляет Сикандар Хайят Хан. Пока юнионисты у власти, ни о каком отделении на почве религии и речи быть не может. Мы вместе выросли, ты и я… Мы оба пенджабцы… Как же мы можем?.. – Он нервно рассмеялся.

Тут вернулась Савитри с подносом: принесла чай и домашние пинни. Она расставляла угощение перед почтенными стариками, и ее стеклянные браслеты позвякивали; на мгновение Сом Натх перенесся в мыслях к празднику Басант, который они с Баширом, тогда еще совсем дети, всегда отмечали вместе. В каком радостном возбуждении они взбегали на рассвете на самую крышу дома, таща с собой огромных воздушных змеев, и запускали их в небо, пока те не растворялись в вышине, выше, чем крыша любого дома в мохалле, так высоко, что в конце концов раздавались крики бо-ката, бо-ката, «змеи запутались!».

Интересно, что по этому поводу говорят историки: праздник Басант индуистский или мусульманский? И воздушные змеи чьи, кто их придумал, индусы или мусульмане? А воздух как поделят? И вообще, разве ж можно его разделить, поделить на двоих?

Когда Савитри вышла, Башир, смущенно кашлянув, взял чашку с блюдцем и отпил.

– Послушай, Сом Натх, я не знаю, чем все это закончится, но поделюсь с тобой тем, что сам знаю. Чтобы ты был готов.

«Готов? Вот как!» – подумал про себя Сом Натх. Но вслух ничего не сказал.

– В прошлом месяце как раз здесь, в Лахоре, в парке Минто, прошло собрание Мусульманской лиги; Джинна-сахиб на нем председательствовал. И они подготовили требование: предоставить мусульманам Британской Индии отдельные земли под названием Пакистан. Еще неизвестно, как эта земля будет выглядеть, что будет значить для индусов и других, но я точно знаю, что день, когда резолюция будет составлена и подписана, станет знаменательной датой в нашей истории.

Позднее, размышляя над этими словами, Сом Натх все возвращался к слову «наша»: хотя его старинный приятель и не сказал этого прямо, Сом Натх почувствовал, что сам он уже не «наш». В обрисованном Баширом будущем пути индусов и мусульман, прежде деливших общую историю, каким-то образом разойдутся.

Его приятель уже ушел, а Сом Натх все сидел и сидел в своей комнате, сжимая в кулаке обугленную кость Лилы. Как же ему сейчас ее не хватало! Он помнил исходивший от нее аромат; помнил, как она изо дня в день растирала сандаловую палочку на каменном жернове, пока не получалась свежая, густая масса, мягкая и ароматная; помнил, как она покрывала ею руки, ноги, лицо. Как потом оттирала ее, никогда не используя воду, а только молоко, отчего ее кожа принимала золотистый оттенок. Как же он умудряется жить все эти годы без нее? Как выносит одиночество? Он выглянул в окно и, посмотрев на чистое весеннее небо, представил, как его разрезают пополам: ровную, без единой морщинки гладь воздуха делят надвое. Уж Лила точно знала бы, что делать, как к этому относиться, к чему «быть готовыми». Но прежде всего нашла бы нужные слова, чтобы успокоить его отчаянно бьющееся сердце. Все еще сжимая в кулаке кость, он сомкнул глаза и погрузился в глубокий сон, проспав до самого вечера, когда вернулись его сыновья.

Вечером все собрались за ужином, и Сом Натх рассказал о визите Башира. Остальные члены семьи также не поняли, что значит «отдельное государство». Но в воздухе повисло напряжение: будто полотно растянули до предела и оно вот-вот с треском порвется. Вивек решил не упоминать то, что давным-давно, еще несколько месяцев назад, сказал ему старый каллиграф возле мечети Вазир-Хана. Кварталы «наши» и кварталы «ваши». Закончили все ужинать в полном молчании, у каждого в голове роилось множество мыслей.

В углу хозяйской спальни курилась камфара; ее зажигали на ночь, чтобы отпугивать комаров. Мохан уже лежал, закинув руки за голову. Савитри, зайдя за деревянную ширму, переодевалась в ночное сари; выйдя, она села на кровать рядом с мужем.

– Ты слышала, о чем Башир-миян говорил сегодня с бабой? – спросил Мохан жену.

Она покачала головой.

– Не хотела подслушивать. Но они долго сидели…

Муж промолчал.

– Как думаешь, где создадут это отдельное государство? И не придется ли нам… – она перешла на шепот, – не придется ли уехать?

– Ну что ты, Савитри, конечно, нет! Лахор – наш родной город. С чего бы это вдруг нам уезжать? Да и то сказать, в окрестностях Шах-Алми живут по большей части индусы да сикхи. Что ж, нас всех возьмут и переселят в другой город? Ну нет. Может, мы и не составляем большинство религиозное, но уж торговое – точно. Даже если создадут отдельное государство, Лахор все равно останется частью Индостана. И вообще, кто знает, вдруг все это очередные козни британцев, которые спят и видят, как бы нас разобщить?.. Послушай, что я тебе скажу. – Он сел в кровати, взяв руки жены в свои. – Ничего – слышишь? – ничего не случится. Индусы, мусульмане, сикхи, джайны, парсы, христиане… все мы, сколько себя помню, жили в этом городе бок о бок. С чего вдруг сейчас все переменится? Вспомни, ведь в наш магазин кто только не заглядывает. И разве нам есть дело до того, какому богу они молятся? Чушь какая-то! Представь себе: розовое масло только для индусов, календула исключительно для мусульман, а жасмин – для сикхов… Разве мы когда-нибудь так поступали, соча хей кабхи мазхаб ке баре мейн? Ничего, в конце концов все уляжется. Поверь мне. Лахор – наш дом.

Он говорил с такой убежденностью, что ей ничего не оставалось, как только согласно кивнуть.

– Да, конечно, ты прав. – Она вздохнула, крепче сжав руки мужа. – Просто… сама не знаю, почему… но когда баба сказал о предостережении своего друга… все мои мысли были только об одном: ведь Самир каждую неделю ходит в район Делийских ворот, к этой мечети, на ту самую территорию, ходит совершенно один. Знаешь… мне так стыдно за те свои мысли. Конечно, ты прав: Лахор наш дом. Здесь мы родились и выросли.

– Савитри, устад-сахиб человек хороший, без предрассудков. Под его присмотром ничего с Самиром не случится. Ты ведь знаешь, устад-сахиб относится к нашему мальчику как к собственному сыну. Но так и быть, ради твоего спокойствия мы с братом поговорим с ним. Может, он знает обо всем этом больше…

– Вот и хорошо, – согласилась она и потянулась, чтобы потушить масляную лампу, стоявшую на прикроватной тумбочке.

Поцеловав ее в лоб, Мохан повернулся на другую сторону и, поджав под себя ноги, заснул.

Савитри пролежала без сна не меньше часа, дожидаясь, чтобы муж наверняка уснул; только тогда она вылезла из кровати и на цыпочках пробралась к деревянному сундуку возле окна. Взяв дупатту из толстой ткани, она собрала все ценные украшения, которые накопились у нее за годы, и завязала их – пусть все будут в одном месте. Она искренне надеялась, что муж окажется прав, но нужно быть ко всему готовыми. На всякий случай.

Тем временем этажом выше Вивек, облокотившись о подоконник, курил сигарету, хотя ему и казалось, что эту привычку он оставил вместе с войной. Приглушенно, на самой малой громкости, работал приемник; музыкальная заставка Всеиндийского радио его успокаивала. Однако днем он переключался на новостную службу «Би-би-си», которая недавно начала вещание в Индии, а иногда, если ему случалось чуть сдвинуть антенну, ловил немецкую волну. Нахватавшись в свое время слов и фраз из французского, он пытался разобрать в этом потоке хоть что-то, отдаленно напоминавшее этот язык, но ничего похожего его ухо не улавливало. Он и сам не знал, какого рода новости ожидает услышать о тех, кто сражается там, за черными водами, но надеялся, что им, вновь попавшим на войну, не имевшую к ним никакого отношения, все же повезет больше, чем ему.

Вивек вытащил спрятанную под подушкой выцветшую коричневатую фотографию с изображением пары и пристально вгляделся в лицо женщины. Такой она и осталась у него в памяти: большие выразительные глаза, как у лани, юная улыбка, простенькое белое платьице. «Да не доведется никому пережить утраты, которые выпали на мою долю, – сказал он, обращаясь к безжизненному образу. – Страдания да минуют их».

Вивек сунул фотографию обратно и под работающее радио заснул.

А в комнате по соседству Самир лежал без сна. Сегодня ему впервые пришла в голову мысль о том, что они с Фирдаус принадлежат к разным религиям, и он задумался: чем это для них может обернуться? Но чувство его к ней нисколько не ослабло, и он решил, что все это ерунда. Прошло два года с момента их первой встречи, за это время детское любопытство с его стороны переросло в нежное чувство, которое уже нельзя было скрыть. Давно, еще когда они вместе надписывали этикетки здесь, в магазине иттаров, Самир разглядел другую Фирдаус: веселую, беззаботную девочку. В классе же она хранила печальное молчание. Иной раз, когда он закрывал глаза и сосредоточивался, ему удавалось вспомнить ее в тот день: плавная линия губ в улыбке и блеск зеленых глаз в неярком свете дня, когда поливал муссонный дождь.

С того самого дня они стали здороваться друг с другом в присутствии устада и прочих учеников. Но только во время перерывов на молитву, когда их оставляли под нестрогим надзором старого каллиграфа, Фирдаус отваживалась рисовать Самира. Поначалу он даже не замечал этого, просто Фирдаус время от времени просила его сидеть смирно, не шевелить рукой, сохраняя позу. Она не объясняла, зачем рисует; может, так она запоминала его черты, как он запоминал ее запах. Но несмотря на то, что они стали ближе друг к другу, Самир так и не набрался смелости признаться ей в своих чувствах.

И вот через неделю он, улучив момент, заговорил об этом со своим другом. Притхви, высокий, хорошо одетый парень с темно-карими глазами, пользовался успехом у девочек из соседней школы, и Самир был уверен, что друг даст ему дельный совет. Тот поначалу все дразнил Самира, в шутку поигрывая бровями, но мало-помалу сменил тон на серьезный.

Облокотясь о стойку, куда они поставили свои велосипеды, он сказал:

– А ты напиши ей письмо. Помнишь Девдаса? Как он из Калькутты написал Парвати?

– Так ведь Девдас написал, что они останутся только друзьями! – возразил Самир, вспоминая сюжет фильма 1935 года.

– Ну так в письме Самира к Фирдаус будет совсем другое. – Притхви подмигнул, снова заиграв бровями.

Самир тогда лишь отмахнулся от приятеля, но мысль крепко засела в голову. И в ту ночь, обмакнув калам в чернильницу, он, тщательно подбирая слова, доверил свои чувства листу бумаги. Закончив, он свернул его вчетверо, получился маленький квадрат. Сунув квадратик под подушку, он в темноте уже прошептал:

Тумхарийадкикаштиисдилкидария мейн дуб гайи хей.

Бумажный кораблик воспоминаний о тебе скрылся в водах моего сердца[77].

На следующий день Самир немало удивился: оказалось, отец и дядя тоже собираются пойти с ним. И хотя его тайная записка к Фирдаус была надежно спрятана в кармане брюк, в присутствии отца и дяди ему стало немного не по себе. Обычно он добирался на занятия на велосипеде, но, когда к нему присоединились Мохан и Вивек, пришлось сесть возле ворот Лохари в тангу. Самир все тревожился, что у него отберут записку, и всю дорогу ехал с левой рукой в кармане.

Войдя в класс, Самир поздоровался с устадом и занял свое обычное место на другой стороне ковра напротив Фирдаус. Как и всегда, она даже не оторвала взгляд от рукописи, над которой работала, что больно кольнуло Самира. Впрочем, а чего он ожидал? Самир раскрыл свой пенал, вынул каламы и налил чернила в дават, чернильницу. Раздав каждому ученику по заданию, Алтаф вышел с Вивеком и Моханом из класса. Как только мужчины ушли, зеленые глаза оторвались от работы. В тот день на Фирдаус была темно-синяя дупатта, и оттого глаза казались не зелеными, а цвета морской волны. Она махнула рукой, приветствуя Самира, и он просиял в улыбке. Но записка… Юный парфюмер ломал голову над тем, как передать ее через весь класс так, чтобы остальные ничего не заметили.

– Э-э… – начал он говорить и умолк, не придумав, что сказать дальше. Так много условностей он должен соблюсти, и в то же время так много их он жаждал нарушить. Когда Самир снова заговорил, его голос зазвучал излишне самоуверенно.

– Фирдаус?

Она посмотрела в его сторону, как, впрочем, и все остальные.

– Ты не дашь мне на время свой калам-е-кафи? – Он показал на маленький калам, лежавший на полу рядом с ней.

Остальные ученики вновь уткнулись в свои дощечки с листами бумаги, их руки задвигались в привычном ритме «макнуть-написать-подсушить».

Фирдаус, нервно кивнув, взяла тростниковый калам и передала его Самиру.

Он потянулся через ковер взять калам и незаметно вложил ей в руку четвертушку листа, свою тайну. Вспыхнув, она быстро спрятала ее в кулаке и незаметно положила на дно своего пенала. Ей не терпелось прочесть эту таинственную записку, но… не сейчас. Фирдаус слегка кивнула, тем самым говоря: «Спасибо!»; ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться к работе. Но она то и дело бросала взгляд на пенал.

В последующие семь лет Самир Видж напишет Фирдаус Хан триста восемьдесят восемь писем, по одному каждую неделю, и неважно, виделись они при том или нет. Порой это были письма о любви и о разлуке, об отчаянном желании и о чем-то личном, а порой он описывал то, что видел вокруг: оттенок неба и земли, аромат цветов, шелест листьев на деревьях, бег облаков, мелодичный голос матери, печальные рассказы дедушки, пряный вкус маринованных перцев чили, город, который он изъездил на велосипеде… словом, обычную жизнь, день за днем. Письма то растягивались на многие страницы, то ужимались до нескольких предложений. Эти письма будут самым дорогим, что есть у Фирдаус, со временем они станут фамильной ценностью и останутся таковыми спустя многие годы, когда уже ни ее самой, ни Самира не будет в живых.

А в «Видж Бхаване» в тот день, когда стало уже совсем поздно и Сом Натх с Самиром заснули, Вивек, Мохан и Савитри встретились во дворике. Они тесно обступили кустики священного базилика, и братья пересказали Савитри свою беседу с каллиграфом: тот заверил их, что ничего с семьей Видж не случится. Неважно, что за государство будет образовано и когда это произойдет – Лахор никуда не денется, заверил их Алтаф, Лахор останется таким, какой он есть, – город вековых традиций, в котором мирно уживаются люди самых разных вероисповеданий.