Впервые это случилось, когда я приступил к занятиям, не выложив телефон из кармана. Я едва обратил внимание на краткое, но резкое усиление яркости «светлячка», когда он взлетал над ладонью. И не придал этому особого значения, потому что всего пару дней как освоил заклинание. Только потом, собравшись позвонить Лесли, я обнаружил, что телефон не работает. Снял заднюю панель, и оттуда тонкой струйкой потек такой же мелкий песок, какой я видел в доме с вампирами. Явившись с телефоном в лабораторию, я вытащил из него микропроцессор. Из него опять посыпался тот же песок. Разъемы и игольчатые контакты были в порядке, а вот кремниевый чип рассыпался на мельчайшие частицы.

Шкафы в лаборатории наполняли запах сандалового дерева и самые невероятные образцы раритетных исследовательских приборов, в том числе микроскоп Чарльза Пэрри. Все это было расставлено так тщательно и аккуратно, что вряд ли это было делом рук студентов. Под микроскопом я увидел, что песок состоит в основном из кремния, с некоторыми примесями – вероятно, арсенид галлия или германия. Радиочастотный передатчик в целом не пострадал, однако по всей поверхности был покрыт микроскопическими щербинками. Это напомнило мне испещренный вмятинами мозг Купертауна. Вот, стало быть, что магия сделала с моим телефоном. Значит, нельзя колдовать с ним в кармане, вблизи компьютера, айпода и вообще любых полезных электронных штук, изобретенных после моего рождения. Тогда понятно, почему Найтингейл ездит на «Ягуаре» 1967 года. Вопрос теперь, а на каком расстоянии от электроники можно безопасно колдовать? Я начал было разрабатывать эксперимент, с помощью которого можно это выяснить, но тут Найтингейл отвлек меня – пора было осваивать новую форму.

Мы сели за один из лабораторных столов, друг напротив друга. Найтингейл положил на середину предмет, с которым предполагалось работать, – небольшое яблоко.

– Импелло, – произнес он, и яблоко поднялось в воздух. Оно повисло над столом, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я покрутил головой в поисках проводов, или веревки, или еще чего-то подобного. Потом ткнул яблоко пальцем – оно держалось как приклеенное и не сдвинулось ни на миллиметр.

– Все понятно?

Я кивнул, и наставник достал корзину яблок – самую настоящую, плетеную и с салфеткой. Второе яблоко он положил передо мной. Я сообразил, что будет дальше. Он заставил яблоко подняться в воздух и произнес форму. Я сосредоточился на своем яблоке и тоже сказал «Импелло».

И даже не особо удивился отсутствию эффекта.

– Потом станет легче, – сказал Найтингейл. – Но далеко не сразу.

Я глянул на корзину.

– А зачем так много яблок?

– Они имеют обыкновение взрываться, – ответил Найтингейл.

На следующее утро я пошел и купил трое пластиковых защитных очков и толстый лабораторный фартук. Насчет того, что яблоки взрываются, Найтингейл не шутил, и я весь день дышал ароматом яблочного сока и счищал с одежды зернышки и хвостики. Я спросил Найтингейла, почему нельзя тренироваться на более прочных объектах типа шарикоподшипников, и он ответил, что магия требует абсолютной концентрации с самых первых шагов.

– Молодежь всегда стремится использовать грубую силу, – сказал он. – Это как учиться стрелять из ружья: поскольку стрельба несет потенциальный риск для жизни, необходимо отрабатывать безопасность, точность и скорость – именно в таком порядке.

При первом подходе мы извели огромное количество яблок. Мне удавалось поднять их в воздух, но рано или поздно – хрясь! Сначала это было забавно, но очень быстро наскучило. После недели тренировок девять из десяти яблок у меня уже поднимались в воздух не взрываясь. Но счастливым и довольным я себя не чувствовал.

Беспокоил меня вот какой вопрос: откуда берется эта сила? В электротехнике я никогда особо не разбирался, поэтому не знал, какое количество силы нужно для формирования шара-светлячка. Но чтобы заставить одно яблоко преодолеть земное притяжение, явно нужен по крайней мере один ньютон силы и расходоваться будет как минимум один джоуль энергии в секунду. Законы термодинамики на этот счет ужасно строги и гласят, что из ничего ничего и не получится. Соответственно, откуда-то этот джоуль энергии должен взяться – но откуда? Неужели из моего мозга?

– Стало быть, это что-то вроде телепатии, – сказала Лесли во время очередного визита в мой каретный сарай. Официально она приходила держать связь по нашему общему делу, истинной же причиной были спутниковое телевидение, вкусняшки и нереализованное сексуальное влечение. По делу, кстати, ничего больше не накопали, разве что была пара беспорядков, случившихся, по неподтвержденным данным, в то же время.

– Ну, помнишь чувака из шоу, который перемещал предметы силой мысли?

– Да это вообще не так ощущается, – сказал я. – Понимаешь, у меня в голове возникает некий образ, который воздействует на что-то, и на выходе получается какое-то действие. Вот ты знаешь, что такое терменвокс?

– Такой мудреный музыкальный инструмент с антеннами, да?

– Именно, – сказал я. – Штука в том, что это единственный инструмент, на котором играют не прикасаясь. Ты двигаешь руками возле антенн, и получается звук. Движения совершенно произвольные, но играть ты сможешь, только когда научишься соотносить определенное движение рук с конкретной нотой.

– А Найтингейл что говорит?

– Говорит, что если бы я меньше отвлекался, то не ходил бы вечно в ошметках яблок.

В конце марта часы переводят на час вперед: в Великобритании наступает летнее время. В этот день я проснулся довольно поздно. В Безумстве царила непривычная пустота. В утренней столовой меня не ждал привычный фуршет, и стулья были задвинуты под столы. Найтингейла я обнаружил в одном из мягких кресел на балконе второго этажа. Он читал вчерашний «Телеграф».

– Дело в переводе часов, – сказал он. – Дважды в год она берет выходной.

– И куда девается?

– Думаю, остается у себя в комнате, – ответил он, кивком указав наверх.

– Мы куда-то едем? – спросил я, поскольку Найтингейл был одет в спортивную куртку поверх свитера аранской вязки с широким горлом. Перчатки для вождения и ключи от «Ягуара» лежали на столике рядом.

– Посмотрим по обстоятельствам, – ответил он. – Скажите, вам известно, где сейчас находится Старик Темза?

– На Трусбери-Мид, – сообщил я. – Он прибыл туда ориентировочно в день весеннего равноденствия и останется там до Дня дураков.

– Ваши доводы?

– Там исток его реки, – сказал я, – так куда ж ему еще отправляться по весне?

Найтингейл улыбнулся.

– Я знаю одно неплохое кафе на съезде с М4, – сказал он, – можем позавтракать там.

И вот нам предстал послеполуденный Трусбери-Мид под бледно-голубым небом. Согласно данным Картографического управления, именно здесь, в ста тридцати километрах к западу от Лондона, Темза берет свое начало. К северу от него находятся остатки то ли крепости железного века, то ли римского форта. Когда-нибудь «Команда времени» [23] приедет туда и докопается до истины. Что там точно есть, так это сырая луговина и памятный камень, отмечающий исток. После влажной зимы есть шанс даже немножко воды увидеть. Подъезжать туда надо по узенькой дороге, которая идет мимо частных домов, а после них превращается в грунтовку, посыпанную гравием. Густая поросль деревьев и кустарников отмечает русло реки, а сам источник находится выше.

Там-то, на лугу у источника, и собрался Двор Старика Темзы. Мы услышали его еще прежде, чем увидели. Ревели дизельные генераторы, звенели стальные каркасы шатров, из динамиков гремела музыка на низких частотах. Орали громкоговорители, визжали девчонки, лучи неоновых фонарей метались между древесных стволов. В общем, слышался обычный шум отдаленного парка аттракционов. Я вдруг вспомнил, как в детстве в праздничный день папа вел меня за руку в такой парк. В другой руке я сжимал драгоценную горсть фунтовых монет. И конечно же, потратил их сразу все.

Припарковав «Ягуар» на обочине, мы пошли пешком. Над кронами деревьев виднелась верхняя часть колеса обозрения. А еще такая штука, где вас фиксируют на конце длинного каната и надо прыгать с высоты – никогда не понимал, в чем там прикол.

Дорогу пересекал ручей, заключенный в современную бетонную трубу. По ней, судя по следам, недавно проезжали тяжелые грузовики. Через пару минут мы вошли под густую сень деревьев. А как только вновь вышли на солнце, тут же увидели первые фургоны. Большинство из них были старые, с продавленными крышами и дурацкими узкими дверцами. Но было и несколько современных, с обтекаемыми капотами и продольными «гоночными» полосами по бокам. Позади скопища газовых баллонов, шезлонгов, растяжек и спящих ротвейлеров я даже заметил подковообразный торец деревянной цыганской повозки – раньше я думал, такими только туристов завлекают. Казалось, хозяева фургонов просто воткнули их где попало, но потом я с удивлением заметил, что их расстановка имеет некую схему. Казалось, вот-вот пойму какую – но ее принцип все же ускользал от меня. Во всяком случае, граница у лагеря точно была, и крепкий коренастый мужчина, несомненно, охранял ее, стоя у открытой дверцы своего фургона. У него были густые черные волосы, зализанные в «кок», и длинные баки – такие носили в конце пятидесятых, когда мой папа играл вместе с Тедом Хитом. К боку фургона было прислонено ружье двенадцатого калибра, явно нелегальное.

– Добрый день, – поздоровался Найтингейл, не замедляя шага.

– Добрый, – кивнул обладатель ружья.

– С погодой-то как повезло, – заметил Найтингейл.

– Да, вроде ничего погодка, – согласился незнакомец. В его речи сквозил акцент. Я не разобрал, ирландский или валлийский, но определенно какой-то кельтский. По спине у меня побежали мурашки. Лондонские копы не посещают такие места без группы быстрого реагирования в полной защитной экипировке, иначе местные подумают, что их не воспринимают всерьез.

Саму ярмарку охватывал полукруг «домов на колесах». Там собрались монстры ярмарочных площадей – они ревели и сигналили, из чьей-то магнитолы неслась «I feel good» Джеймса Брауна. Каждый коп знает, что все ярмарки у нас в стране устраивает Гильдия балаганщиков, состоящая из нескольких семей, породнившихся друг с другом. Они так тесно связаны, что уже, можно сказать, образовали самостоятельную этническую группу. Их фамилии пишут на боках грузовиков с генераторами, выводят на рекламных щитах. Я с ходу насчитал как минимум шесть разных фамилий на щитах у разных аттракционов. И еще примерно столько же попалось мне на глаза, пока мы шли через ярмарку. Похоже было, что каждая семья гильдии решила отрядить делегата на праздник в Трусбери-Мид.

Мимо пробежала ватага тощих девчонок, в вихре смеха и струящихся по ветру рыжих локонов. Их старшие сестры демонстративно разгуливали в белых ультракоротких шортах, лифчиках от купальников и сапогах на высоких каблуках. Сквозь клубы сигаретного дыма и ресницы, удлиненные тушью «Макс Фактор», они стреляли глазками в парней постарше. А те, стремясь скрыть неловкость, строили из себя крутых и с показным равнодушием проходили мимо каруселей и других аттракционов. Их мамы в это время работали в киосках и балаганах, разрисованных аляповатыми портретами кинозвезд прошлого десятилетия и увешанных плакатами и объявлениями. Было похоже, что все катались на каруселях и угощались сахарной ватой совершенно бесплатно. Очевидно, именно поэтому дети выглядели такими счастливыми.

Сама ярмарка тоже располагалась полукругом. В центре стоял грубо сколоченный кораль, какие показывают в вестернах. Внутри него находился собственно исток великой и могучей Темзы. Выглядел он как обыкновеннейшая лужа, в которой плавали утки. А снаружи, прислонившись спиной к брусьям загона, стоял Старик Темза собственной персоной.

В Трусбери-Мид раньше стояла статуя Батюшки Темзы. Потом ее перенесли в Лехлейд – тамошний приток реки выглядит несколько более внушительно. Статуя изображала пожилого, но могучего мужчину с окладистой бородой, как у Уильяма Блейка. Он сидел на своем постаменте, положив на плечо лопату. У ног его стояли бочонки и перетянутые бечевкой свертки – плоды мануфактурного производства и торговли, существующих за счет реки. Даже я способен распознать при случае имперскую пропаганду, поэтому в принципе не ожидал, что вживую Отец Темза будет похож на свою статую. Однако все-таки думал увидеть кого-то попредставительнее человека, облокотившегося на ограду.

Он был невысокого роста, на узком лице выделялись крючковатый нос и кустистые брови. Выглядел не моложе семидесяти, но в каждом его движении сквозила какая-то скрытая мощь, ясные серые глаза блестели. Одет он был в старомодный, несколько выцветший черный костюм. Двубортный пиджак был расстегнут, являя миру красный бархатный жилет. Из одного его кармана свешивалась медная цепочка часов, а из другого выглядывал краешек аккуратно сложенного носового платка, ярко-желтого, как весенний нарцисс. На голове у него была потрепанная фетровая шляпа, из-под которой свисали растрепанные седые пряди, а изо рта торчала сигарета. Опершись спиной на ограду, одну ногу он поставил на нижнюю штакетину и вполголоса беседовал с приятелем – одним из нескольких таких же неестественно бодрых стариков, которые тоже прислонились к ограде. Он периодически указывал рукой на лужу и крепко затягивался своей сигаретой.

Когда мы подошли ближе, Батюшка Темза поднял взгляд. При виде Найтингейла нахмурился, затем посмотрел на меня. И я ощутил, как мощная харизма его личности буквально охватывает меня, увлекает, суля выпивку и развлечения, скачки и прогулку домой из паба лунной ночью, тепло очага и общество развязных подруг. Хорошо, что я к этому времени уже успел пообщаться с Матушкой Темзой и был готов к чему-то подобному. Иначе тут же подошел бы и предложил ему содержимое своего кошелька совершенно безвозмездно. Подмигнув мне, Батюшка Темза полностью переключил свое внимание на Найтингейла.

Он поприветствовал его на каком-то странном языке, гэльском или валлийском, а то и вообще на древнем кельтском диалекте доримской эпохи – кто его знает. Мой наставник ответил на том же языке, а я подумал, не придется ли мне и его теперь учить. Компания стариков чуть потеснилась, чтобы дать Найтингейлу местечко возле ограды – но именно чуть, для двоих этого места бы не хватило. Найтингейл встал рядом с Батюшкой Темзой, они обменялись рукопожатием. Найтингейл со своим ростом и солидным видом смотрелся как поместный лорд среди простолюдинов, однако Батюшка Темза глядел на него без всякого пиетета.

Говорил в основном он, то и дело подкрепляя свои слова жестами и щелчками пальцев. Найтингейл специально так облокотился на ограду, чтобы по возможности сократить разницу в росте. И в соответствующие моменты рассказа кивал и усмехался.

Я уже подумывал подойти ближе – авось пойму, о чем они говорят. Но вдруг зацепился взглядом за одного из мужчин, стоящих возле ограды. Он был моложе остальных, повыше и поплотнее, чем Батюшка Темза, но с такими же длинными жилистыми руками и узким лицом.

– Вам неинтересно это слушать, точно говорю, – сказал он, – они только через полчаса с любезностями покончат.

Шагнув ко мне, он протянул широкую мозолистую ладонь.

– Оксли.

– Питер Грант, – представился я.

– Пойдемте, с женой познакомлю.

Жена оказалась прелестной женщиной с круглым лицом и потрясающими черными глазами. Она сидела на ступеньке небольшого фургона 1960 года выпуска, припаркованного в стороне, слева от самой ярмарки.

– Моя жена, Айсис [24], – сказал Оксли. – Питер, новый ученик, – представил он меня.

Она пожала мою руку. Ее ладонь оказалась теплой, кожа была такая же нереально гладкая, как у Беверли и Молли.

– Очень рада, – сказала Айсис. Выговор у нее был совершенно классический.

Мы уселись на складные стулья вокруг карточного столика со столешницей, обитой потрескавшимся линолеумом. На столике стояла высокая и тонкая стеклянная ваза с одним-единственным нарциссом.

– Хотите чашечку чаю? – предложила Айсис. Я нерешительно молчал, и она сказала:

– Я, Анна-Мария де Бург Коппингер Айсис, торжественно клянусь жизнью своего супруга (Оксли хихикнул) и будущим оксфордской команды по академической гребле: вкусив что бы то ни было в моем доме, вы не будете иметь передо мной никаких обязательств.

Она перекрестилась и вдруг лукаво улыбнулась мне.

– Спасибо, – кивнул я, – с удовольствием.

– Вижу, вам не терпится узнать, как мы познакомились? – спросил Оксли.

Ему, похоже, самому ужасно хотелось об этом рассказать.

– Я полагаю, она упала в реку? – предположил я.

– Вы полагаете неверно, сэр. В былые времена я питал большую слабость к театру. Бывало, разоденусь в пух и прах, сяду в лодку – и в Вестминстер, на вечерний спектакль. Да, франт я был еще тот! И, думается, привлекал немало восхищенных взглядов.

– Да, особенно проходя через скотный рынок, – сказала Айсис, внося чай. Чашки и чайник были совершено новые, без единой трещины, и очень изящные, со стильным платиновым ободком по краям. Меня принимали по высшему разряду, и я задумался, с чего бы такая честь.

– Впервые я увидел мою Айсис в старом Королевском театре на Друри-Лейн [25] – том, который вскоре после этого выгорел дотла. Я сидел на галерке, а она – в ложе, со своей лучшей подругой Анной. Красота Айсис сразила меня, но, увы, у нее уже был кавалер.

Сказав это, Оксли умолк и принялся наливать чай. Закончив, он добавил:

– Но, скажу я вам, его постигла просто ужасная неудача.

– Не надо, любимый, – сказала Айсис. – Уж это-то молодому человеку точно не нужно слышать.

Я взял чашку. Настой был очень светлый, я вдохнул знакомый аромат «Эрл Грея». Немного помедлил, держа чашку у самых губ, но ведь когда-то же надо начинать учиться доверию. И я решительно пригубил. Чай был превосходен.

– Но я же как река, – сказал Оксли. – Бегу, бегу, а сам все время на месте.

– Только не во время засухи, – заметила Айсис, протягивая мне кусочек кекса «Баттенберг» с глазурью.

– Я всегда рядом, всегда у самой поверхности, – продолжал Оксли. – Так и в тот раз. У ее подруги был замечательный дом в Строуберри-Хилл, просто прелестное местечко. В те времена там не было еще этих псевдотюдоровских домишек. Если вы имели удовольствие бывать там, то знаете, что он похож на самый настоящий замок. А моя Айсис была принцессой, запертой в самой высокой башне.

– Я просто приехала на выходные в гости к подруге, – пояснила Айсис.

– Судьба улыбнулась мне, когда они устроили у себя в замке бал-маскарад, – рассказывал Оксли. – Я надел свой лучший костюм и, скрыв лицо под маской лебедя, проник в замок через черный ход и вскоре влился в блестящую толпу гостей.

Я подумал, что если уж хлебнул чаю, то теперь, если угощусь кексом, хуже не будет. Кекс оказался покупной, приторно-сладкий.

– Это был великолепный бал, – вспоминал Оксли. – Там были знатные лорды, леди в длинных платьях с декольте и джентльмены в бриджах и бархатных жилетах. И каждый из них скрывал под маской мысли мрачные и порочные. Но порочнее всех была моя Айсис, в своей маске египетской царицы.

– Я была Изидой, – сказала Айсис, – и тебе это хорошо известно.

– И вот я бесстрашно приблизился к ней и вписал свое имя напротив каждого танца в ее бальной книжке [26].

– Неслыханная наглость и бесстыдство, – вставила Айсис.

– Но я уберег тебя от множества неуклюжих кавалеров, – сказал Оксли.

Айсис нежно погладила его по щеке.

– Не могу с этим не согласиться.

– Но маскарад на то и маскарад, что в конце его гости снимают маски, – продолжал Оксли. – В приличном обществе, по крайней мере, но я подумал…

– О, это всегда тревожный поворот, – ввернула Айсис.

– …а почему, собственно, маскарад должен заканчиваться? И дело у меня последовало за мыслью, как сын следует за отцом. Я схватил мою желанную Айсис, вскинул ее на плечо и бросился бежать через поля к Чертси.

– Оксли, – улыбнулась Айсис, – бедный юноша представляет здесь закон. Ну зачем ты ему рассказываешь, как похищал меня? Ведь по долгу службы он обязан будет тебя арестовать.

И продолжила, адресуясь уже мне:

– Уверяю вас, это было абсолютно добровольно. Я тогда уже дважды побывала замужем и родила детей, и я всегда четко знала, чего хочу.

– О да, она показала себя опытной женщиной, – сказал Оксли и подмигнул мне, отчего я ужасно смутился.

– Ну, разве по нему скажешь, что он бывший священник? – сказала Айсис.

– Монах из меня был никудышный, – кивнул Оксли, – но это было давно, совсем в другой жизни. Ну вот, – сказал он, пристукнув ладонью по столу, – мы вас накормили, напоили и утомили болтовней. Думаю, самое время обсудить наши дела. Так чего же хочет Большая Леди?

– Понимаете, я ведь только посредник, – сразу сказал я. В Хендоне у нас был тренинг по урегулированию конфликтов. На нем учили, что главное – сразу и четко обозначить свой нейтралитет. И одновременно дать понять каждой из противоборствующих сторон, что лично ты поддерживаешь именно ее. Тренинг включал ролевые упражнения и всякое такое, и это была единственная тема, по которой я обгонял Лесли.

– Матушка Темза полагает, что вы вознамерились пробраться ниже Теддингтонского шлюза.

– Но ведь все это одна река Темза, – сказал Оксли. – А он и есть Старик Темза.

– Она утверждает, что он покинул приливную зону в 1858 году, – сказал я.

Точнее говоря, во время Великого зловония (именно так, с заглавной буквы), когда вода в Темзе загустела от нечистот, а воздух наполнился таким жутким смрадом, что парламент чуть было не сбежал из Лондона в Оксфорд.

– Тем летом все убрались из города, кто мог, – возразил Оксли. – Ни зверь, ни человек не могли там оставаться.

– Но она говорит, он так и не вернулся. Это правда? – спросил я.

– Правда, – проговорил Оксли. – И, если по правде, Батюшка никогда не любил город, особенно после того, как он убил его сыновей.

– Каких сыновей?

– Вы, конечно же, их знаете, – сказал Оксли. – Ими были Тай, Флит и Эффра. Все они захлебнулись потоком грязи и дерьма, и умный, хитрый гад Базалгетт, ну тот, что построил коллекторы, добил их, чтоб не мучились. Я встретился с ним как-то – такой, знаете, важный, с бакенбардами пышнее, чем у самого Уильяма Гладстона. И я отвесил этому проклятому убийце хорошего пинка под зад.

– Вы считаете, это он погубил реки?

– Нет, – сказал Оксли, – он их похоронил. Мне пришлось оставить это дело дочерям Большой Леди, они как-то покрепче моих братьев.

– Но если он так не любит город, зачем же стремится к устью? – удивился я.

– Кое-кого из нас все еще манят яркие огни, – сказал Оксли и улыбнулся жене.

– Должна сказать, я была бы счастлива снова посетить театр, – сказала она.

Оксли налил мне еще чаю. Где-то позади фургона из динамика с помехами неслось «Давайте будем веселиться» – Джеймсу Брауну по-прежнему было хорошо.

– И вы намерены сразиться за это право с дочерьми Мамы Темзы?

– Думаете, они такие грозные, что мы испугаемся?

– Думаю, вам самим не очень-то этого хочется, – сказал я. – И потом, можно же что-то организовать.

– Что именно, автобусную экскурсию? – с иронией спросил он. – Паспорта с собой брать?

Вопреки расхожему мнению, чаще всего люди не хотят драться, особенно если силы равны. Толпа может растерзать одиночку, человек с огнестрельным оружием и навязчивой идеей способен расстрелять множество невинных людей, включая детей и женщин. Но честно драться стенка на стенку мало кто рискнет. Вот почему пьяные подростки так часто орут: «Пустите, щас я ему врежу», а сами втайне надеются, что кому-то на них не плевать и их все же удержат. Они всегда радуются приезду полиции, потому что наш долг выручать их независимо от нашего к ним отношения.

Оксли пьяным подростком не был, но тем не менее точно так же хотел, чтобы его удержали от опрометчивого шага. Или, может быть, его отца?

– А ваш отец – он чего хочет? – спросил я.

– Того же, чего хочет любой отец, – ответил Оксли. – Чтобы дети уважали его.

Я чуть было не сказал, что уважения заслуживает далеко не всякий отец, но вовремя прикусил язык. В конце концов, не каждому же достается папа вроде моего.

– Будет здорово, если вы все немного успокоитесь, – примирительно сказал я, – и не будете ничего предпринимать. А мы с инспектором пока кое-что разрулим.

Оксли внимательно посмотрел на меня поверх своей чашки.

– Весна началась, – сказал он, – выше Ричмонда сейчас есть чем заняться.

– Окот у овец, – подсказал я, – и все такое прочее.

– А я вас представлял совсем не таким, – задумчиво проговорил он.

– Каким же?

– Я полагал, Найтингейл подберет кого-нибудь похожего на него самого, – ответил Оксли, – из высших слоев, может быть?

– Более серьезного, – вклинилась Айсис, – сухого профессионала.

– А вы-то оказались настоящим пронырой, – сказал Оксли.

– И очень напоминаете магов, которых мы знавали в прежние времена, – добавила Айсис.

– Это хорошо или плохо? – поинтересовался я.

Оксли и Айсис рассмеялись.

– Пока не знаю, – проговорил Оксли, – но тем интереснее будет выяснить.

Уходить с ярмарки оказалось неожиданно трудно. Ноги внезапно отяжелели, как бывает, когда выходишь из воды. Только когда мы подошли к «Ягуару» и звуки и голоса начали понемногу утихать, я почувствовал – отпускает.

– Что это было? – спросил я Найтингейла, садясь в машину.

– Седусере, – ответил он. – Притяжение, или, как говорят в Шотландии, чары обольщения. Бартоломью пишет, что многие сверхъестественные существа используют их для самозащиты.

– А когда я буду этому учиться? – полюбопытствовал я.

– Лет через десять, – ответил он, – если сейчас наберете темп.

Мы ехали через Сайренсестер, направляясь к М4, и я принялся рассказывать Найтингейлу о разговоре с Оксли.

– Он же правая рука Отца Темзы, верно? – спросил я.

– Да, его советник, если вы это имеете в виду, – сказал Найтингейл. – Вероятно, вторая по важности персона в этом лагере.

– Вы знали, что он захочет поговорить со мной, верно?

Найтингейл глянул в зеркало проверить, нет ли машин, а затем вырулил на главную дорогу.

– Его долг – добиваться преимущества, – сказал он. – Вы ели у него кекс с глазурью, не так ли?

– Надо было отказаться?

– Нет, – сказал наставник, – пока вы под моей защитой, он не станет заманивать вас в ловушку. Но с этой публикой надо быть очень осторожным – нельзя ожидать, что все остальные будут так же следовать здравому смыслу. И все же непонятно, почему Батюшку так внезапно потянуло вниз, к устью. Вот вы теперь, повидав обоих богов реки, что скажете?

– Они оба, несомненно, обладают огромной силой, – ответил я. – Но сила эта разная. У Матушки она явно связана с морем, портом и всем таким прочим. А Батюшка черпает свою силу из земли и воздуха, от эльфов и лепреконов. Так я понял.

– Тогда понятно, почему именно Теддингтонский шлюз разделяет их владения, – сказал Найтингейл. – Ниже шлюза русло Темзы становится приливным. Кроме того, эта часть реки находилась под непосредственной юрисдикцией Лондонского порта. Не думаю, что это простое совпадение.

– Значит, мое предположение верно? – спросил я.

– Полагаю, да, – кивнул Найтингейл. – Думаю, некая граница между соленой и пресной частями всегда была. Возможно, поэтому Батюшке Темзе так легко было покинуть город.

– Оксли дал понять, что Старик вообще не хочет иметь никакого касательства к городским делам, – сказал я. – Просто требует, чтобы его уважали.

– Тогда, возможно, его удовлетворит какая-то официальная церемония, – предположил Найтингейл. – Присяга на верность, к примеру.

– А что это?

– Ленная клятва, – пояснил Найтингейл. – Вассал клянется верой и правдой служить своему сеньору, а сеньор дает обещание защищать своих вассалов. В Средневековье по такому принципу строилось общество.

– Средневековье мы получим, если попытаемся заставить Матушку Темзу поклясться служить верой и правдой кому бы то ни было, – сказал я, – тем более Батюшке Темзе.

– Вы уверены? – спросил Найтингейл. – Это же будет чисто символически.

– Вот именно это ее и разозлит, – пояснил я. – Для нее это будет означать потерю репутации. Она ведь считает себя полноправной владычицей величайшего города мира и не склонится ни перед кем. Особенно перед мужланом в цыганской повозке.

– Какая жалость, что их нельзя поженить, – заметил Найтингейл.

Мы расхохотались. За окном автомобиля уже мелькали улицы Суиндона.

Когда мы наконец выбрались на М4, я спросил Найтингейла, о чем он беседовал с Батюшкой.

– Ну, я-то от силы поддерживал разговор. В основном мы обсуждали технические вопросы: перерасход грунтовых вод, нерегулярность обновления водоносных слоев и состав породы в районе водосбора. Очевидно, от всего этого будет зависеть, сколько воды вольется в реку нынешним летом.

– А о чем бы вы беседовали, – поинтересовался я, – лет двести назад?

– О том, какие цветы зацвели, – ответил Найтингейл, – какая была зима и как поют птички весенним утром.

– А это был бы тот же самый Батюшка?

– Не знаю, – сказал наставник, – по крайней мере, в 1914 году был тот же.

– А вы откуда знаете?

Найтингейл, немного помолчав, ответил:

– Я старше, чем вам кажется.

В кармане зазвонил телефон. Я не хотел отвечать, но на звонке играла «That’s not my name», это означало, что звонит Лесли. Я взял трубку. Лесли поинтересовалась, где нас черти носят. Я сказал, что в данный момент мы едем через Рединг.

– У нас еще случай, – сообщила она.

– Насколько серьезный?

– Серьезнее некуда.

Я шлепнул на крышу мигалку, Найтингейл нажал на газ, и мы понеслись к Лондону со скоростью 120 миль в час. Заходящее солнце светило нам в спину.

На Черинг-Кросс-роуд стояло три пожарных машины. Пробка тянулась аж до площади Парламента и Юстон-роуд. Добравшись наконец до Сент-Мартинс-корт, мы сразу ощутили удушливый запах гари. Повсюду стрекотали и попискивали рации. Лесли с парой защитных комбинезонов ждала нас у ограничительной ленты.

Переодеваясь, я успел заметить, что витрина ресторана «Джей Шикей» выгорела почти наполовину. В переулке криминалисты растянули целых три тента. Стало быть, трупов тоже три.

– Сколько человек внутри? – спросил Найтингейл.

– Никого, – ответила Лесли, – все успели покинуть здание через аварийные выходы и отделались легкими повреждениями.

– Ну хоть одна хорошая новость, – вздохнул Найтингейл. – А вы уверены, что это наш случай?

Лесли молча кивнула и повела нас к ближайшему тенту. Там мы обнаружили доктора Валида, он склонился над телом человека в ярко-оранжевом, легко узнаваемом одеянии кришнаита. Он лежал так же, как упал, – на спине, руки раскинуты в стороны. Как будто тренировал доверие, когда один партнер падает, а другой ловит. Вот только его никто не поймал. Вместо лица у него было такое же кровавое месиво, как у Брендона Купертауна и того велокурьера.

Больше у нас вопросов не было.

– Это еще не все, – сказала Лесли и повела нас к следующему тенту. Там было два трупа. Один принадлежал чернокожему мужчине во фраке. Его волосы торчали слипшимися клоками, жесткими от запекшейся крови. Удар по голове, который он получил, был такой силы, что раскололся череп и в широкой трещине виднелась поверхность мозга. Вторым был еще один почитатель Кришны. Кто-то сердобольный, вероятно, перевернул его на бок, чтобы облегчить дыхание, но это, судя по лопнувшему лицу, уже не могло ему помочь

Внезапно я понял, что воздуха в легких не хватает, а удары сердца гулко отдаются в ушах. Кровь – скорее всего, другой жертвы – фонтаном брызнула на одежду погибшего, расцветив ее алым по оранжевому. Получился своеобразный зловещий узор, напоминающий шелкографию. Под тентом было душно, я в своем защитном комбинезоне мгновенно взмок. Найтингейл что-то спросил у Лесли. Я не расслышал, что она ответила. Пошатываясь, вышел из тента. К горлу подкатил комок, я сглотнул его и на всякий случай отошел подальше, к самой ограничительной ленте. Но баттенбургский кекс с глазурью как-то умудрился удержаться в желудке.

Вытерев рот жестким клеенчатым рукавом защитного костюма, я привалился спиной к стене. Напротив висела афиша театра Ноэля Кауарда – там шла комедия «Судью на мыло!».

Два трупа с развороченными лицами. Соответственно, еще двоих в одно и то же время охватила «одержимость». Но оставался еще третий тент. Неужели и это не все?

Глупый вопрос.

Последний труп находился в сидячем положении, со скрещенными ногами, руки лежали на коленях ладонями вверх. Но позой он напоминал не йога, а скорее сидящего ребенка. Одежда насквозь пропиталась кровью, плечи и руки выше локтей были обмотаны чем-то красным и волокнистым. Головы не было, над плечами виднелся неровный обрубок шеи. Среди окровавленных рассеченных мышц что-то белело – очевидно, позвоночник.

Под этим тентом нас ждал Сивелл.

– Кто-то издевается над нами, не иначе, – проворчал он.

– Оно нарастает, – сказал я. Найтингейл строго глянул, однако промолчал.

– Что нарастает? – спросила Лесли. – И почему вы не можете это остановить?

– Потому, констебль, – холодно проговорил Найтингейл, – что мы не знаем, с чем имеем дело.

Людей, которых нужно было опросить, набралось очень много: и свидетели, и подозреваемые, и просто жаждущие помочь. Мы разделились на пары, чтобы по возможности ускорить процесс. Мне достался Сивелл, а Найтингейл объединился с Лесли, чтобы хоть один член команды смог понять, в чем дело, если его вдруг накроет вестигием. Сержант Стефанопулос взяла на себя сбор улик и просмотр записей камер наружного наблюдения.

Вот мне и выпала честь посмотреть, как работает Сивелл. Со свидетелями он вел себя совершенно иначе, чем с коллегами. Предельно четкая и корректная техника допроса, никакого панибратства, ни одной фразы на повышенных тонах. Я принял это к сведению.

Цепочка событий, когда нам удалось ее восстановить, оказалась печально знакомой – с той только разницей, что масштабы увеличились. Был теплый весенний воскресный день, и на Сент-Мартинс-корт гуляло много народу. Сама Клоуз – узкая пешеходная улица, на которую выходят служебные входы трех театров, а также «Браунс» и знаменитого устричного бара «Джей Шикей». Актеры забегают сюда между спектаклями выпить кофе и перекурить. «Джей Шикей» – достаточно богемное место, и неудивительно: он в шаговой доступности от самых известных театров Вест-Энда и при этом работает допоздна. Метрдотели здесь ходят во фраках и цилиндрах. Именно в этом заведении все и началось.

В два сорок пять, как раз когда я распивал чай с Оксли и Айсис, шесть представителей Международного общества сознания Кришны вышли на Клоуз со стороны Черинг-Кросс-роуд. Это стандартный маршрут бхакта – «преданных», почитателей Кришны. Они проходят здесь по пути от Лестер-сквер к Ковент-Гардену. Вел их Майкл Смит, его личность мы позже установили при помощи дактилоскопической экспертизы. Раскаявшийся героиновый наркоман, алкоголик, угонщик и предположительно насильник. Вступил в Общество девять месяцев назад и с тех пор вел жизнь добропорядочного гражданина. В МОСК, как сокращенно именуется данная организация, хорошо понимают, сколь тонка грань между привлечением общественного внимания и доведением окружающих до откровенной неприязни. Их основная цель – привлечь публичными танцами и пением новых последователей, не слишком раздражая при этом всех остальных. Соответственно, время и место «представления» выбирается очень тщательно и с таким расчетом, чтобы не очень мешать людям. Майкл Смит оказался весьма талантлив в выборе места, он точно знал, откуда их не прогонят, поэтому именно за ним в этот день тянулась оранжевая змейка «преданных».

И, по словам Уилларда Джонса, бывшего спасателя из Лландидно, чудом выжившего сегодня, все очень удивились, когда эта змейка остановилась у дверей «Джей Шикей» и Майкл Смит заявил, что настало время немного пошуметь. Ну, они ведь для того и вышли на улицу, чтобы шуметь и привлекать внимание. Вот и принялись за дело

– Но это был гармоничный шум, – сообщил Уиллард Джонс. – В наш век меркантильности и лицемерия ничто так не помогает раскрыть духовный потенциал, как пение мантр. Это как для матери первый крик младенца… – и в таком духе он вещал еще некоторое время.

А вот звон коровьего колокольчика решительно выбивался из общей гармонии. Уиллард Джонс распознал этот звон моментально, поскольку его отец и братья, настоящие фермеры, едва сводят концы с концами в Уэльских холмах.

– Если вы когда-нибудь слышали коровий колокольчик, – заявил Уиллард, – то понимаете, что он не создан для гармоничных звуков.

И вот без десяти три пополудни Майкл Смит извлек откуда-то из складок своих одежд огромный коровий колокольчик и принялся громко звонить в него, энергично размахивая рукой. Метрдотелем в этот день работал Гуркан Темиз, эмигрант из Анкары, ныне проживающий в Тоттенхэме. И, как положено истинному лондонцу, он обладал повышенной терпимостью ко всякого рода глупостям. В конце концов, если вы живете в большом городе, нет смысла сетовать, что он такой большой. Но всякая терпимость имеет свой предел и иссякает, когда начинается откровенное издевательство. Громкое противное звяканье колокольчика у дверей ресторана раздражало посетителей и было несомненным издевательством. Поэтому Гуркан вышел на улицу призвать Майкла Смита к порядку, и тот принялся колотить его колокольчиком по голове и плечам. По словам доктора Валида, четвертый по счету удар оказался смертельным. Гуркан Темиз упал, и тут же еще двое «преданных» – новозеландец Генри Макилвой из Веллингтона и местный уроженец Уильям Каттрингтон – бросились к нему и принялись пинать ногами. Но это не могло повлечь серьезные повреждения – на ногах обоих нападавших были мягкие сандалии.

В этот момент за стойкой «Джей Шикей» взорвалась емкость с зажигательной смесью. Гости ресторана, по большей части туристы и богема, покинули здание довольно быстро и неожиданно организованно. Те, кто воспользовался аварийным выходом в задней части ресторана, ушли по Сесил-стрит. Остальные устремились на улицу через главный вход, мимо мертвых тел Гуркана Темиза, Генри Макилвоя и Уильяма Каттрингтона. Многие, конечно, заметили и тела, и кровь, но сообщить какие-либо детали затруднялись. И только Уиллард Джонс видел, что именно приключилось с Майклом Смитом.

– Он просто сел на асфальт, – сообщил Уиллард, – а потом его голова взорвалась.

Существуют вполне материальные предметы, которые способны разнести голову на мелкие кусочки. Например, крупнокалиберная винтовка. Отдел расследования убийств проделал серьезную работу, чтобы отсеять версии использования чего-то подобного. А я тем временем выяснил, что вызвало взрыв внутри здания ресторана. И как раз вовремя, ибо этим случаем заинтересовалась не только Служба по борьбе с терроризмом, но и внешняя разведка, а их внимание нам было совсем не нужно.

Ключом к разгадке послужил наполовину тайный эксперимент, с помощью которого я хотел выяснить, каким образом мой телефон вышел из строя. Ставить этот эксперимент на своем компьютере или даже на другом телефоне мне совершенно не хотелось. Поэтому я сбегал в офис компании «Компьютеры – в Африку», которая ремонтирует выброшенные компьютеры и переправляет их в качестве помощи в развивающиеся страны. Там я разжился целым пакетом микрочипов и материнской платой, вынутой, видимо, из компьютера «Атари 16/32». Вернувшись, я разметил один из столов в лаборатории кусочками изоленты с интервалами в двадцать сантиметров. И, выкладывая по микрочипу на каждый кусочек ленты, осторожно раскрывал ладонь, выпуская шар-светлячок. В научном эксперименте главное – исследовать и изменять только одну переменную зараз. Но я чувствовал, что уже достаточно овладел заклинанием, чтобы несколько раз подряд создать «светлячки», совершенно одинаковые по мощности. На что и потратил весь день, а потом внимательно изучал каждый микрочип под микроскопом на предмет повреждений. Безрезультатно, разве что Найтингейл рассердился и заявил, что, имея так много свободного времени, я давно уже должен был преуспеть в латыни и усвоить разницу между винительным и творительным падежами.

После этого мне пришлось отвлечься от опытов: он начал учить меня заклинаниям класса Аджективум. Это формы, которые могут менять функции и качества других форм. Мой первый Аджективум назывался Иактус и в связке с Импелло должен был заставить яблоко летать по комнате. После того как я две недели взрывал яблоки, они у меня начали уже довольно уверенно и аккуратно пролетать через всю лабораторию. Потом Найтингейл объявил следующий этап: учиться перехватывать предметы, летящие в меня. Таким образом, я снова вернулся к взрыванию яблок. И был как раз на этой стадии, когда пришло время перевести часы и засвидетельствовать свое почтение Батюшке Темзе.

Меня осенило в переговорной, в тот самый момент, когда Сивелл осторожно и ненавязчиво вытягивал детали происшествия из Уилларда Джонса. Оказывается, в магии, как и в науке, иногда всего-то и нужно, что заметить самое очевидное. И, подобно Галилею, открывшему, что сила тяжести действует на все объекты независимо от их веса, я вдруг понял, в чем разница между микрочипами, которые я испытывал, и моим телефоном. В телефоне, когда он взорвался, была батарейка.

Просто подсоединять мои микросхемы б/у к элементу питания было бы слишком долго и не очень продуктивно. Но, слава богу, кое-где за пятерку можно купить штук десять самых обычных калькуляторов, надо только знать места. Я и купил. Оставалось разложить их по размеченному изолентой столу, засветить шарик и продержать его минут пять. А потом изучить изменения под микроскопом.

Тот, что лежал прямо под моей рукой со «светлячком», просто-напросто оплавился. Остальные в радиусе двух метров имели более или менее серьезные повреждения, в зависимости от близости ко мне. Исходит ли сила от меня как побочный продукт заклинания и от этого ломается электроника? Или же я, наоборот, вытягиваю из устройств некую энергию, и это становится причиной их поломки? И почему из всех составных частей портятся именно микрочипы? Вопросов была масса, но самое главное я выяснил – колдовать с телефоном в кармане можно, надо только сначала вытащить батарейку.

– И что все это значит? – поинтересовалась Лесли.

Отхлебнув «Бекс», я махнул рукой с зажатой в ней бутылкой в сторону телевизора.

– Это значит, что я выяснил, почему в ресторане начался пожар.

Следующим утром Лесли прислала мне по электронной почте рапорт об этом пожаре. Я нашел контакты фирмы, которая поставляет торговое оборудование, и заказал у них такой же кассовый аппарат, какой они продали ресторану «Джей Шикей». Во исполнение установленного Найтингейлом правила Недопуска Посторонних Никуда, Кроме Каретного Сарая, я должен был собственноручно нести эту проклятую штуковину от черного хода до самой лаборатории. Молли наблюдала, как я, пошатываясь, ее тащу, и украдкой усмехалась, прикрывая рот ладонью. Я полагал, Лесли в данном случае посторонней не считается, и позвонил ей, пригласил посмотреть мой эксперимент. Но она отказалась – Сивелл ее припахал что-то делать. Подготовив все что нужно, я попросил Молли пригласить Найтингейла в лабораторию.

Я расчистил пятачок в углу подальше от газовых горелок, перенес туда кассовый аппарат и, водрузив на стальную тележку на колесиках, включил его в сеть. Когда пришел Найтингейл, я вручил ему лабораторный халат и защитный экран для глаз и попросил отойти от кассы на шесть метров.

– И какова же цель всего этого? – поинтересовался наставник.

– Сэр, потерпите еще немного, и вы все поймете, – пообещал я.

– Как скажете, Питер, – пожал он плечами. – Должен ли я надеть шлем?

– Думаю, в этом нет необходимости, сэр, – ответил я. – Сейчас я начну обратный отсчет с цифры три. Когда дойду до нуля, пожалуйста, выдайте максимально сильный и по возможности безопасный магический импульс.

– Максимально сильный? – переспросил Найтингейл. – Вы уверены?

– Абсолютно, сэр, – кивнул я. – Готовы?

– Да, жду вашего сигнала.

Я отсчитал от трех до нуля, и Найтингейл взорвал лабораторию. По крайней мере, так мне сначала показалось. Над его раскрытой ладонью появилась огненная пылающая сфера, похожая на очень-очень неудачный «светлячок». Меня обдало волной жара, запахом жженых волос. Я чуть не свалился на пол и тут вдруг сообразил, что жар этот не настоящий, не физический. Иначе Найтингейл сам сгорел бы. Каким-то образом весь жар помещался внутри сферы над его ладонью. Это означало, что я ощущаю всего лишь вестигий, пусть и необычайно мощный.

Найтингейл, приподняв бровь, спокойно взглянул на меня.

– Как долго мне это держать? – спросил он.

– Не знаю, – растерялся я, – а сколько вы можете?

Найтингейл рассмеялся. Боковым зрением я заметил какое-то неясное движение и обернулся. На пороге лаборатории стояла Молли. Она не сводила с Найтингейла глаз, в которых отражалось сияние огненной сферы.

Едва я успел обернуться, как кассовый аппарат взорвался. Верхняя его часть отлетела в сторону. На пол посыпался град из осколков пластика. Черный дым столбом рванулся вверх, заклубился под потолком. Молли восторженно вскрикнула. Я схватил огнетушитель и направил на кассовый аппарат широкую струю пены. Вскоре дым прекратился. Найтингейл погасил свой сгусток пылающей смерти и включил вытяжные вентиляторы. Я и не знал, что они тут есть.

– Почему кассовый аппарат взорвался? – спросил Найтингейл.

– Моментальное сгорание внутренних деталей приводит к выбросу летучего газа – водорода или еще какого-то. Не знаю точно, у меня же только С по химии. Этот газ, все еще находясь внутри аппарата, смешивается с воздухом, возникает электрический разряд, и – бабах! К вам же у меня такой вопрос: вытягивает ли колдовство магию из предмета или же, наоборот, сообщает ее ему?

Конечно же, и то и другое – мог бы и сам догадаться.

– По-хорошему, это нельзя изучать, пока вы не освоите основные формы, – сказал Найтингейл. Магию, по его словам, вырабатывают живые существа. Таким образом, маг может расходовать либо собственную силу, либо присвоенную с помощью колдовства. Звучало захватывающе, но вроде бы не имело отношения к взорвавшейся кассе. Еще он объяснил, что живые существа способны защищаться – чем сложнее организм, тем больше магической энергии он вырабатывает. И тем труднее ее отнять.

– У человека невозможно отнять магическую энергию, – сказал наставник. – Даже у собаки невозможно, если уж на то пошло.

– А вампиры? – спросил я. – Помните, они же высосали магию из всех, кто был в доме.

– Вампиры, несомненно, паразитируют в этом смысле на всех возможных формах жизни, – пояснил Найтингейл, – однако мы не знаем, как они это делают. А также каким образом ваша подруга Беверли Брук и ей подобные черпают магическую энергию из окружающей среды.

– Именно в доме с вампирами я впервые увидел поврежденные микросхемы.

– Машины стали похожи на людей, – вздохнул Найтингейл. – И, думаю, поэтому начали вырабатывать собственную магию. Честно говоря, не представляю, как это может помочь нашей работе…

Слушая эти псевдонаучные рассуждения, я старался не кривиться. И решил до поры до времени глубже не копать.

– Ну, во‐первых, – сказал я, – это означает, что некая сущность поглощает магическую энергию в огромных количествах. А во‐вторых, у нас теперь есть что искать.

Искать-то мы искали, но безрезультатно. Команду Сивелла тем временем вызвали к пабу рядом с Пикадилли-серкус, где буквально на ровном месте произошла жестокая поножовщина. Я покрутился вместе с ними у этого паба, но никаких вестигиев не обнаружил. Мотив преступления был хоть и дурацкий, но вполне обычный.

– Девчонка изменила парню, – сообщила Лесли, заглянув ко мне вечерком посмотреть кино. Все было просто: парень встречался с девушкой, она переспала с другим парнем, первый ударил второго ножом и сбежал.

– Мы уверены, он скрывается где-то в Уолтемстоу [27], – добавила она. Многие посчитали бы это достаточным наказанием.

Убийства у ресторана «Джей Шикей» повесили в итоге на Майкла Смита. В деле говорилось, что он предположительно убил троих человек из нелегального пистолета, а потом из него же сам застрелился. Журналисты бы так просто это дело не оставили, но, по странному совпадению, как раз в этот момент звезду мыльной оперы застали с известным футболистом в туалете клуба в Мэйфэйре. Эта тема муссировалась целых две недели, затмив все остальные новости. По мнению Лесли, для простого совпадения это было слишком уж удачно.

Весь апрель я отрабатывал формы, зубрил латынь и испытывал новые способы взрывать микросхемы. Каждый день после обеда я гулял с Тоби вокруг Ковент-Гардена и Кембридж-серкуса: надеялся, что один из нас что-нибудь учует. Но тщетно. Пару раз звонил Беверли Брук, но она заявила, что мама запретила ей со мной общаться до тех пор, пока я не разберусь с Отцом Темзой.

Май начался обычной для праздников погодой: два дня лило и еще три моросило. И только воскресное утро выдалось ясным и теплым. Только в такую погоду молодежь тянет на романтику, мороженое и пьесы о Панче и Джуди.

В этот день в Ковент-Гардене состоялась Майская ярмарка, ее ежегодно проводят в честь самого первого спектакля про Панча и Джуди [28]. Играл духовой оркестр, в Церкви актеров шла особая служба, в которой участвовали марионетки. И на каждом клочке площади какая-нибудь труппа давала спектакль о Панче и Джуди. Когда я проходил стажировку в Черинг-кроссе, то в день ярмарки всегда стоял в оцеплении. Поэтому сегодня я позвал Лесли сходить на это мероприятие как обычные горожане. Мы купили в «Теско» мороженое и колу и неспешно двинулись сквозь толпу туристов к переднему портику церкви. У самого входа были возведены небольшие подмостки. Совсем рядом, в полуметре отсюда, несчастный Уильям Скермиш в феврале расстался со своей головой.

– Четыре месяца прошло, – вслух сказал я.

– Да уж, и скучать не приходилось, – добавила Лесли.

– Кому как – некоторым вот не надо учить латынь.

Вокруг сцены были разложены туристические коврики для детей. Нам, взрослым, предлагалось смотреть, стоя позади них. На подмостках появился человек в пестром шутовском наряде и принялся завлекать публику. Он рассказал, что за века своего существования пьеса о Панче и Джуди многократно меняла повороты сюжета. Но сегодня, для общего образования и ко всеобщему удовольствию, знаменитый профессор [29] Филипп Пойнтер представит именно ту «Трагическую комедию, или Комическую трагедию, о Панче и Джуди», которую Джованни Пиччини в 1827 году пересказал Джону Пейну Кольеру.

Действие началось с того, что пес по имени Тоби укусил Панча за нос.