В дневные часы, если я был дома и при этом не занимался в лаборатории или библиотеке, я должен был открывать парадную дверь, когда в нее звонили. Однако это случалось так редко, что в первый раз я даже не сразу понял, что это за звук.

Открыв дверь, я обнаружил на пороге Беверли Брук в ярко-голубом пуховике с поднятым капюшоном.

– Что ж так долго-то? – проворчала она. – Холод же собачий.

Я жестом пригласил ее войти, но она, переминаясь на месте, сказала, что не может.

– Мама не велела, она сказала, это место враждебно для таких, как мы.

– Враждебно?

– Ну, там защитные магические поля и все такое прочее.

«Вполне может быть, – подумал я. – Тогда понятно, почему у Найтингейла здесь нет никакой охраны».

– Но откуда ты взялась?

– Ну, – начала Беверли, – понимаешь, когда мама-река и папа-река сильно-сильно полюбят друг друга…

– Очень смешно.

– Мама говорит, в университетский госпиталь привезли какую-то странную хрень, и вам надо бы взглянуть.

– Странную хрень?

– Она сказала, это было в новостях.

– У нас нет телевизора, – сказал я.

– Совсем? Что, и «Фривью» нету?

– Вообще никакого.

– Жуть, – сказала Беверли. – Так ты поедешь?

– Подожди, спрошу инспектора.

Найтингейла я нашел в библиотеке. Он делал пометки в каких-то записях – видимо, готовил мне на завтра задание по латыни. Я передал то, что рассказала Беверли, и он велел мне поехать и посмотреть. Я спустился обратно и увидел, что Беверли рискнула-таки переступить порог, правда, старалась держаться к нему как можно ближе. К моему удивлению, рядом с ней стояла Молли, они соприкасались головами, словно шушукаясь. Услышав мои шаги, они с подозрительной скоростью отскочили друг от друга. У меня почему-то начали гореть уши. Молли стремительно скользнула мимо меня и скрылась где-то в недрах особняка.

– Мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли, пока я надевал пальто.

– А ты что, тоже едешь?

– Придется, – сказала Беверли. – Мама велела оказывать содействие.

– В чем именно?

– Женщина, которая просит о помощи, поклоняется богам реки, без меня она не будет с тобой говорить.

– Ладно, – сказал я, – тогда пошли.

– Так мы поедем на «Ягуаре»?

– Не мели чепухи, – сказал я. – До университетского госпиталя пешком всего ничего.

– Ууу, – протянула Беверли. – А я так хотела на нем прокатиться.

В итоге мы поехали на «Ягуаре» и встряли в пробку на Юстон-роуд, а потом еще двадцать минут искали, где припарковаться. За это время, как я прикинул, можно было дойти пешком туда и обратно.

Университетский госпиталь занимает два корпуса между Тоттенхэм-Корт-роуд и Гауэр-стрит. Основанный в девятнадцатом веке, он знаменит тем, что стал клинической больницей при Университетском колледже Лондона, а также тем, что здесь на свет появился некий П. Грант, ученик мага. Со дня, когда произошло сие знаменательное событие, то есть с середины восьмидесятых, госпиталь сильно изменился. Один из корпусов снесли и выстроили вместо него сверкающую бело-голубую высотку. Как будто бразильский небоскреб воткнули посреди викторианского Лондона.

В приемном покое было просторно и очень чисто благодаря стеклу и ослепительно-белым стенам. Идиллию нарушали только больные, шаркая по коридорам туда и сюда. Мы, полицейские, довольно много времени проводим в приемных покоях: то надо расспросить пострадавшего, как он получил ножевое ранение, то утихомирить пьяного бузотера, а то и собственную шкуру залатать. Вот почему многие копы женятся на медсестрах. Плюс те хорошо понимают, что такое сумасшедший сменный график.

Женщина, о которой говорила Беверли, тоже оказалась медсестрой – бледной, тощей, с ярко-лиловыми волосами и австралийским акцентом. Она подозрительно уставилась на меня.

– Кто это? – спросила она Беверли.

– Он наш друг, – проговорила та, беря ее под руку. – Ему можно все рассказать.

Женщина заметно успокоилась и улыбнулась мне полной надежды улыбкой. Она напоминала подростков-пятидесятников из маминой предпоследней церкви.

– Здорово, наверно, быть частью чего-то настоящего? – спросила она.

Я ответил, что да, безусловно, частью чего-то настоящего быть и правда здорово, но будет вообще клево, если она расскажет мне, что конкретно видела. Я намеренно сказал «клево», но она даже не поморщилась, и это тревожило меня по нескольким причинам сразу.

Она сообщила, что «Скорая» привезла к ним велокурьера, которого сбила машина. Во время осмотра он вдруг ударил врача в глаз. Доктор не столько пострадал, сколько был шокирован, а курьер тут же сбежал из приемного покоя, и охрана не успела его задержать.

– Ну а нас-то зачем позвали? – не понял я.

– Из-за смеха, – сказала медсестра. – Я возвращалась в процедурную, как вдруг услышала писклявый хриплый смех – знаете, как будто говорящий скворец подражает человеку. Потом раздался голос Эрика, то есть доктора Фрамлина, который пострадал. Так вот, он бранился, а потом из процедурной вылетел курьер, и с лицом у него что-то было не так.

– В каком смысле «не так»? – спросил я.

– Ну… просто не так, и все тут, – объяснила медсестра. Типичный ответ свидетеля, вот за это мы их и «любим». – Он так быстро проскочил мимо, что я толком не разглядела, но лицо у него было… странное.

Она провела меня в процедурную, где все произошло. Это была небольшая палата в бело-бежевых тонах, с койкой и ширмой. Как только я переступил порог, вестигий (заметьте, я научился употреблять это слово в единственном числе) просто-таки ударил мне в лицо. Нападение, ярость, смех, запах высохшего пота и чего-то кожаного. Все то же самое, что я ощутил тогда, в морге, над телом несчастного Уильяма Скермиша. За исключением маленькой брехливой собачонки.

Два месяца назад, войдя в эту палату, я бы вздрогнул, подумал: «Как-то тут неуютно», – и тут же вышел бы.

Дверь приоткрылась, в палату заглянула Беверли. Спросила, выяснил ли я что-нибудь.

– Одолжи, пожалуйста, свой телефон, – попросил я.

– А твой где?

– Взорвался, когда я колдовал, – объяснил я. – Не нужно лишних вопросов.

Насупившись, Беверли протянула мне непривычно громоздкий «Эриксон».

– Только денег положи, – сказала она.

На корпусе были резиновые клапаны, а здоровенные кнопки защищал слой прозрачного пластика.

– Это чтобы с ним можно было плавать и нырять, – пояснила Беверли. – И не нужно лишних вопросов.

– А можешь узнать у этой вашей почитательницы адрес доктора Фрамлина? – спросил я.

– Не вопрос, – кивнула Беверли. – Но не забудь: кто разговаривает, тот и платит!

Отправив Беверли «на задание», я вместе с телефоном вышел на Бомонт-плейс, тихую пешеходную улочку, которая соединяет старую и новую части госпиталя. Набрав Найтингейла, я доложил о происшествии и описал вестигий. Найтингейл согласился, что стоит начать поиски этого курьера.

– Я бы еще за доктором понаблюдал, – заметил я.

– Интересно, – сказал Найтингейл. – Зачем же?

– Я все думаю о цепочке событий, связанных с убийством Скермиша, – начал я. – Тоби кусает за нос Купертауна, но тот не сходит с ума прямо сразу. Только потом, в Ковент-Гардене, случайно встретив Уильяма Скермиша.

– Вы полагаете, эта случайная встреча его спровоцировала?

– Именно, – ответил я. – Лесли сказала, отдел убийств не смог выяснить, что привело Скермиша в Ковент-Гарден в ту ночь. Он садится в автобус в сторону Вест-Энда, встречает Купертауна, и тот сносит ему голову с плеч. Все. Раньше они не встречались, общих друзей у них тоже не было.

– Значит, вы считаете, обе стороны подверглись воздействию? – спросил Найтингейл. – И чья-то чужая воля заставила их встретиться?

– А что, такое может быть?

– В принципе, все может быть, – ответил Найтингейл. – Если оно затронуло вашу собаку вместе с ее хозяином и Купертауном, то становится ясно, почему пес так восприимчив к вестигиям.

Ну ничего себе, Тоби уже «моя собака».

– Так, значит, это действительно возможно?

– Да, – ответил Найтингейл, но я чувствовал, что он сомневается.

– А что, если теперь вместо Тоби – курьер, а доктор играет роль Купертауна? – спросил я. – В любом случае надо бы проследить за доктором, пока курьера не нашли.

– Возьметесь за это?

– Конечно.

– Хорошо, – сказал Найтингейл и предложил, со своей стороны, заняться поисками курьера. Я положил трубку в тот самый момент, когда Беверли Брук упругой, летящей походкой вышла из дверей госпиталя. Ее бедра покачивались туда-сюда, притягивая мой взгляд словно магнитом. Она, конечно, заметила мой взгляд и, ухмыльнувшись, протянула мне листочек бумаги с адресом доктора Фрамлина.

– Ну что, шеф, куда теперь? – спросила она.

– Куда тебя подбросить?

– Не-не-не, – запротестовала она. – Мама сказала, я должна оказывать содействие.

– Ты уже посодействовала, – сказал я, – и теперь можешь отправляться домой.

– Не хочу домой, – надулась она. – Они же там собрались всей толпой – и Тай, и Эффра, и Флит, не говоря уже о старухах. Ты даже не представляешь, что это такое.

Вообще-то я еще как представлял, но ей признаваться не собирался.

– Ну пожалуйста, я обещаю вести себя хорошо, – сказала она, сделав большие грустные глаза, – хочешь, телефон тебе одолжу?

Не став дожидаться, пока в ход будет пущена следующая уловка – дрожащие губы, я сдался.

– Но ты должна слушаться меня, поняла?

– Есть, шеф! – козырнула она.

Раритетный «Ягуар» мало подходит для слежки за объектом, поэтому, к великому разочарованию Беверли, мы вернулись в Безумство, чтобы пересесть на бывшее полицейское авто. Гараж находится позади самого особняка и занимает весь нижний этаж бывшего каретного сарая. Если смотреть из конюшни, видно частично заложенный кирпичами старый вход, достаточно широкий и высокий, чтобы пропустить карету, запряженную четверкой. Теперь его заменила более скромная раздвижная дверь. На площади, достаточной аж для четырех экипажей, «Ягуар» и полицейское авто смотрелись как-то сиротливо.

В отличие от особняка каретный сарай Беверли не пугал.

– А как же враждебные магические поля? – спросил я.

– Здесь их нет, – ответила девушка, – разве что слабенькое защитное заклинание на двери.

Найтингейла в особняке не оказалось, но в холле меня встретила Молли с пакетом из магазина «Теско», полным сэндвичей. Она завернула их в вощеную бумагу и перевязала веревочкой. Я не стал спрашивать, с чем бутерброды – и так понятно, что не с курицей карри. Вернувшись в каретный сарай, я закинул сумку и пакет с сэндвичами на заднее сиденье. Убедившись, что Беверли пристегнулась, я нажал на газ, и мы отправились кошмарить несчастного ординатора.

Доктор Фрамлин жил в Ньюхэме, в двухэтажном викторианском коттедже, чуть в стороне от Ромфорд-роуд. Не люблю забираться так далеко на восток, но этот район в целом неплохой.

Я легко нашел, где припарковаться, – окно с водительской стороны давало хороший обзор. Поскольку Беверли все равно никакая сила не смогла бы удержать в машине, я взял ее с собой на том условии, что она будет держать язык за зубами.

Звонок у двери оказался только один. В палисаднике вместо газона был гравий, на котором стояли мусорные ящики и пара пустых ярко-красных цветочных горшков. Размышляя о том, принадлежит ли дом целиком доктору Фрамлину или он купил его на пару с кем-то из друзей, я нажал на кнопку звонка.

– Иду-иду! – послышался из-за двери чей-то бодрый голос. Как выяснилось, он принадлежал полной круглолицей женщине. Такие бывают либо веселыми и добродушными, либо кончают жизнь самоубийством.

Я показал ей удостоверение.

– Добрый день. Меня зовут Питер Грант, я из полиции. Это моя коллега, Беверли Брук, она служит рекой на юге Лондона.

Да, с представителями общества такое прокатывает: услышав слово «полиция», они обычно впадают в ступор, и дальше можно нести все, что в голову взбредет.

Но я, похоже, малость переборщил – женщина устремила внимательный взгляд на Беверли и подозрительно сощурилась

– Как вы сказали? Служит рекой? – переспросила она.

Так мне и надо – нечего выделываться на службе.

– Это мы так шутим в отделе.

– Слишком она молода для полиции, – недоверчиво сказала женщина.

– Вовсе нет, – возразил я. – Она на стажировке.

– Можно еще раз посмотреть ваше удостоверение?

Я со вздохом протянул ей корочку. Беверли тихонько хихикнула.

– Если нужно, я дам вам телефон своего начальника, – сказал я. Обычно это работает безотказно, ибо у большинства людей лень все-таки берет верх над подозрительностью.

– Вы здесь из-за происшествия в больнице? – спросила женщина.

– Да, – облегченно выдохнул я. – Именно из-за него.

– А Эрика-то нет, он в город уехал, – сказала она. – Минут пятнадцать назад, вы с ним чуть-чуть разминулись.

«Ну еще бы! – подумал я. – Понятно, куда он направился. В радиусе примерно пятисот метров от того места, где мы с Беверли сегодня были».

– А не знаете, куда он уехал?

– А вам зачем?

– Понимаете, мы практически выследили человека, который на него напал. Теперь нам просто нужно, чтобы доктор Фрамлин подтвердил кое-какие детали. Если это произойдет быстро, то, возможно, мы арестуем преступника уже к вечеру.

Она, похоже, малость воодушевилась, поскольку сообщила не только в какой гастропаб поехал доктор Фрамлин, но и номер его телефона. Беверли пришлось бежать, чтобы поспеть за мной.

– Куда ты так летишь? – спросила она, садясь в машину.

– Я знаю этот паб, – сказал я. – Он на углу Нил-стрит и Шелтон-стрит.

Я тронулся с места, не дожидаясь на сей раз, пока Беверли пристегнется.

– Там напротив пешеходная улица, а на ней магазин «Урбан Аутфиттерз».

– Ага, – сказала Беверли, – теперь понятно, откуда у тебя рубашечка «Доктор Деним».

– Нет, мне ее мама купила, – сказал я.

– Это, по-твоему, не так стремно?

Мы выехали на шоссе, и я рванул с места, насколько вообще можно «рвануть» на «Форде Эскорт» десятилетней давности. Несколько раз мы проехали на красный свет, сзади остервенело сигналили.

– Велокурьеры часто туда заходят выдохнуть, – сказал я. – Это неплохой паб, там и еда нормальная, и до клиентов потом добираться удобно.

По лобовому стеклу зашлепали капли дождя. Асфальт намок, и пришлось сбавить скорость.

За какое время доктор Фрамлин доедет до Ковент-Гардена на общественном транспорте? За час, не меньше, но он выехал раньше нас, а по Лондону бывает гораздо быстрее на метро, нежели на машине.

– Позвони доктору Фрамлину, – попросил я Беверли.

Она достала телефон, набрала номер и после небольшой паузы сообщила:

– У него включена голосовая почта. Наверно, в метро едет.

Тогда я продиктовал ей номер Лесли.

– Напоминаю, – сказала Беверли, – кто говорит, тот и платит.

– «Одолжу», называется, – хмыкнул я.

Беверли поднесла телефон к моему уху, так что я мог по-прежнему держать руль обеими руками. Когда Лесли взяла трубку, я понял по шуму на заднем плане, что она в диспетчерской, в Белгравии. Настоящий полицейский за настоящей работой.

– Что у тебя с телефоном? – спросила она. – Все утро не могла до тебя дозвониться.

– Я сломал его, когда колдовал, – ответил я. – И кстати, вот чего хотел попросить: закажи мне, пожалуйста, «Эйрвейв».

«Эйрвейв» – это навороченная мобильная гарнитура с рацией, разработанная специально для копов.

– А у вас что, своих нет?

– Издеваешься? – спросил я. – Найтингейл, наверно, такое и в руках никогда не держал. Да и обычную рацию тоже вряд ли. Вообще, я думаю, он и в телефонах слабо разбирается.

Лесли пообещала подъехать на Нил-стрит.

Дождь лил теперь как из ведра. Мы медленно пробирались по полупешеходной Эрлхэм-стрит. Доехав до угла, я остановил машину. Отсюда было хорошо видно паб и место, где собираются велокурьеры. Оставив Беверли в машине, я выскочил и забежал в паб. Доктора там не оказалось – видимо, еще не приехал.

Вернувшись в машину, я достал из служебной сумки полотенце и принялся вытирать насквозь промокшие волосы. Полотенце впитало большую часть воды. Беверли, глядя на меня, почему-то расхохоталась.

– Дай я, – сказала она.

Я отдал ей полотенце. Она придвинулась ближе и начала вытирать мне голову. Одна ее грудь задела мое предплечье. Руки у меня так и тянулись обнять ее за талию, я еле сдерживался. Ее пальцы пробежались по моим волосам.

– Ты вообще когда-нибудь причесываешься?

– Неа, мне лень, – ответил я. – Просто каждую весну бреюсь наголо, вот и все.

Ладонь Беверли, последний раз скользнув по моей голове, опустилась к шее и мягко легла на нее чуть ниже затылка. Я чувствовал ее дыхание близко-близко, у самого уха.

– А ты совсем не похож на отца, верно? – спросила она, отодвигаясь обратно на свое место. Полотенце она кинула на заднее сиденье. – Вот, наверно, твоя мама расстроилась. Она-то небось надеялась, у тебя будут крупные красивые кудряшки.

– Ну, могло быть и хуже, – возразил я. – Я вообще мог родиться девчонкой.

Беверли непроизвольно провела рукой по собственным волосам, выпрямленным плойкой и расчесанным на прямой пробор. Они черным шелком опускались до плеч.

– Ты даже представить себе не можешь, чего мне это стоило, – сказала она. – И поэтому вот туда вот, – она кивнула на стену дождя снаружи, – ты меня нипочем не выгонишь.

– Ну, ты же вроде бы богиня…

– Ориша, – поправила Беверли. – Мы Ориша. Не духи, не гении места – просто Ориша.

– А в таком разе вы не можете как-то повлиять на погоду? – спросил я.

– Во-первых, – медленно, раздельно проговорила Беверли, – в погодные дела вмешиваться нельзя. Во-вторых, мы в северной части Лондона, а здесь заправляют мои старшие сестры.

Я недавно просматривал карту рек Лондона, составленную в семнадцатом веке.

– Ты имеешь в виду Флит и Тайберн?

– Ты, конечно, можешь называть ее Тайберн, – сказала Беверли, – если хочешь болтаться в петле. Запомни, при встрече ее следует называть леди Тай и никак иначе. А вообще не надо бы тебе с ней встречаться, да и ей с тобой тоже.

– А ты, значит, с ними не ладишь?

– Флит нормальная, – сказала Беверли, – хотя и любит соваться не в свое дело. А Тай просто воображала. Живет в Мэйфэйре, ходит на всякие пафосные вечеринки и дружит с «большими людьми».

– Мамина любимица?

– Да, потому что она улаживает наши дела с политиками. Распивает чай на террасе Вестминстерского дворца. А я тут торчу в машине с посыльным Найтингейла.

– Если не ошибаюсь, это ты не хотела домой.

Подъехала Лесли, я увидел, как она паркуется позади нас. Помигав фарами, она вышла из машины. Я поспешно дотянулся открыть ей заднюю дверь. Дождь так хлестнул меня по лицу, что я чуть не захлебнулся. Лесли буквально рухнула на заднее сиденье.

– Нас всех смоет, не иначе, – выдохнула она. Взяла мое мокрое полотенце и принялась вытирать лицо и волосы. – Это кто? – спросила она, кивнув на Беверли.

– Беверли, это констебль Лесли Мэй, – сказал я и обернулся назад. – Лесли, это Беверли Брук, дух реки и победительница Лондонского открытого межрегионального чемпионата по болтовне, который длится уже пять лет. – Беверли двинула меня кулаком в плечо, Лесли ободряюще улыбнулась ей.

– Видишь ли, ее мать – Темза.

– Надо же, – сказала Лесли, – а кто тогда отец?

– Сложно сказать, – ответила Беверли. – Мама сказала, она нашла меня, когда я плыла по ручью вдоль магистрали Кингстон-Вейл.

– В корзине? – уточнила Лесли.

– Нет, просто плыла.

– Она была создана из ничего мидихлорианами, – сказал я. Обе девушки недоуменно воззрились на меня. – Ладно, проехали.

– Твой объект уже здесь? – спросила Лесли.

– Нет, никто не заходил в паб за то время, что мы здесь.

– А ты знаешь, как он выглядит? – спросила Лесли.

Только тут я понял, что не имею об этом ни малейшего представления. Правильно, я же собирался побеседовать с ним у него дома, а не ловить в городе.

– У меня есть словесный портрет, – сказал я. Лесли, взглянув на меня с некоторым даже сочувствием, достала из сумки копию фото с водительского удостоверения доктора Фрамлина, формата А4.

– Чуть больше внимания к деталям, – сказала она Беверли, – и из него получился бы вполне сносный коп.

Она протянула мне массивную штуковину, эдакую помесь «Нокии» и портативной рации, – гарнитуру «Эйрвейв». Я сунул ее во внутренний карман пиджака. Гарнитура оказалась тяжелее мобильного телефона и непривычно оттягивала карман.

– Это не он? – спросила вдруг Беверли.

За завесой дождя мы разглядели пару, идущую со стороны Ковент-Гардена. Лицо мужчины совпадало с изображением на фото, только под левым глазом был синяк, а расцарапанную щеку пересекали две параллельные полоски лейкопластыря. Он держал зонт и вел под руку свою спутницу, невысокую полную даму в ярко-оранжевом плаще-дождевике. Оба улыбались и выглядели вполне счастливыми.

Мы молча наблюдали, как они приближаются к гастропабу, останавливаются закрыть зонтик и входят внутрь.

– Напомни-ка мне, зачем мы здесь? – попросила Лесли.

– Вы уже нашли того курьера? – спросил я.

– Нет, – сказала Лесли. – И не думаю, что мой босс в восторге от того, что твой босс делает из него мальчика на побегушках.

– Скажи ему, добро пожаловать в клуб, – сказал я.

– Вот сам и скажи, – фыркнула Лесли.

– А сэндвичи-то у тебя с чем? – вклинилась Беверли.

Открыв пакет из «Теско», я развернул обертку. Внутри оказались хрустящие ломтики белого хлеба с жареной говядиной и маринованными огурцами. Все это было приправлено хреном. Вполне себе вкусно, но я, с тех пор как развернул однажды вот такой сверток с ланчем и обнаружил там зажаренные телячьи мозги, приучился относиться к сэндвичам Молли с осторожностью. Лесли, которая ест все подряд и почитает заливное из угрей изысканным деликатесом, принялась с аппетитом закусывать, но Беверли никак не решалась.

– Если я съем, это не наложит на меня никаких обязательств?

– Не переживай, – улыбнулся я. – Если что, тут есть освежитель воздуха.

– Это не шутка, – нахмурилась девушка. – У мамы в доме есть один тип, который в 1997 году явился конфисковать часть мебели. Одна чашечка чая с печеньем – и все, он никогда больше не покидал наш дом. Я прозвала его Дядюшка Пристав. Он у нас служит поденщиком, чинит всякие вещи, прибирается – и мама никогда, никогда его не отпустит. Вот поэтому, – Беверли ткнула меня в грудь указательным пальцем, – я и хочу знать, каковы твои намерения относительно этого сэндвича и меня.

– Мои намерения абсолютно честны, – заверил я ее. И вдруг вспомнил: а ведь и я чуть было не отведал чаю с пирожными в гостиной у Матушки Темзы.

– Поклянись своей силой, – потребовала Беверли.

– Да нет у меня никакой силы, – сказал я.

– Логично, – заметила она. – Тогда поклянись жизнью матери.

– Вот еще, – возмутился я. – Детский сад какой-то.

– Окей, – фыркнула Беверли, – тогда я сама куплю себе поесть.

Она выскочила из машины и обиженно зашагала прочь, не потрудившись захлопнуть дверцу. Я отметил, что она устроила эту сцену, только когда ливень малость утих.

– Это все правда? – спросила Лесли.

– Что ты имеешь в виду?

– Колдовство, еда, обязательства, маги. И Дядюшка Пристав. Боже мой, Питер, это же как минимум незаконное лишение свободы!

– Кое-что – правда, – сказал я. – Правда, не знаю, что именно. Думаю, быть хорошим магом как раз и означает уметь отличать истину от вымысла.

– Но неужели ее мать действительно богиня Темзы?

– Она так считает, и я, когда увидел ее, сначала запросто поверил, – сказал я. – Она обладает реальной силой, и в связи с этим я настроен всерьез воспринимать ее дочь. Если не выясню, что это не так.

Лесли перегнулась через спинку переднего сиденья и пристально посмотрела мне в глаза.

– А ты умеешь колдовать? – тихо спросила она.

– Я знаю только одно заклинание.

– Покажи.

– Не могу, – сказал я. – Иначе наши гарнитуры взорвутся вместе с магнитолой и, возможно, системой зажигания. Свой телефон я так и убил – он был у меня в кармане, когда я тренировался.

Лесли, склонив голову набок, скептически уставилась на меня.

Я уж было собрался начать доказывать, что не вру, когда Беверли постучала в стекло. Я опустил его.

– Дождь, если хотите знать, уже кончился, – заявила она, – а тот велокурьер как раз идет по улице

Мы тут же ломанулись наружу. Что доказывало нашу неопытность в деле слежки за подозреваемыми – исходно-то мы планировали не привлекать внимания и делать вид, что просто сидим и болтаем. В нашу защиту могу сказать, что мы два года проходили в форме, а констебль в форме просто обязан привлекать внимание.

Должно быть, у Беверли отличное зрение, потому что курьера она заметила, когда он еще только вывернул из-за угла Шефтсбери-авеню. Он шел медленно и осторожно и катил велосипед рядом. Мне это показалось подозрительным. Присмотревшись, я понял, что заднее колесо сильно погнуто. Мне вдруг стало очень не по себе, но я никак не мог понять, сам себя накручиваю или причина в чем-то другом.

Где-то рядом залаяла собака. Позади нас мама вразумляла маленького ребенка, который требовал, чтобы его взяли на ручки. Я слышал, как дождевая вода стекает в сток, и поймал себя на том, что внимательно прислушиваюсь, стараясь уловить… что именно? А потом уловил – высокий, тонкий, визгливый смех, который плыл, казалось, откуда-то издалека.

Курьер ничем особо не выделялся. Одет он был в туго облегающий черно-желтый велосипедный костюм. На плече висела прямоугольная сумка с прикрепленной к ремню рацией, на голове был бело-голубой шлем. У него было узкое лицо с тонкими бледными губами и острым носом. Но меня встревожили его пустые глаза. И еще мне очень не нравилось, как он шел. Искореженное заднее колесо задевало за вилку, и голова курьера неестественно дергалась в такт. Я подумал, что близко его лучше не подпускать.

– Ублюдок! – крикнул кто-то позади нас. Раздался звон стекла.

Обернувшись, я не увидел ничего, но Лесли протянула руку, указывая на двойные стеклянные двери магазина. Внутри кого-то с размаху ударили спиной об эти двери. Он исчез из виду, но тут же снова треснулся спиной о стекло. На этот раз удар был такой силы, что одна из дверных петель сорвалась, и избиваемый вылез через получившуюся дыру. Он смахивал на туриста или студента-иностранца, одет был прилично и по-европейски. У него были светло-каштановые нестриженые волосы, на плече болталась подарочная сумочка, выданная при перелете «Свиссэйр». Парень потряс головой, словно не понимая, что происходит, и успел отскочить в сторону, когда дверь магазина распахнулась. Нападавший двинулся к нему. Это был невысокий полный мужчина с редеющими темными волосами, в белой рубашке, с бейджем сотрудника магазина. На носу у него были очки в металлической оправе. Он весь взмок, круглое лицо покраснело от ярости.

– Твою мать, с меня хватит! – заорал он. – Я с ним по-человечески, а этот хрен меня за сраную прислугу держит!

– Эй! – крикнула Лесли. – Полиция!

Она направилась к ним, одной рукой доставая удостоверение, а другой доставая телескопическую дубинку. – Что здесь произошло?

– Он на меня напал, – с явным акцентом сказал молодой человек. «Скорее всего, немец», – подумал я.

Разъяренный менеджер магазина замолчал и повернулся лицом к Лесли. Несколько раз моргнул, потом сказал:

– Он говорил по телефону.

Его злость, похоже, начала постепенно утихать.

– Болтал, стоя у кассы. Но не ему позвонили, нет – это он сам кому-то названивал, одновременно расплачиваясь. Я собираюсь любезно пообщаться с ним к нашей взаимной выгоде, а этот козел игнорирует меня и начинает по телефону трепаться!

Лесли вклинилась между ними и аккуратно, но уверенно оттеснила менеджера в сторону.

– Почему бы нам не пройти внутрь? – предложила она. – Тогда вы мне все спокойно расскажете.

Ничего не скажешь, одно удовольствие смотреть, как она работает.

– Нет, но почему, скажите мне? – не унимался менеджер. – Важные вопросы решали, подождать не могли?

Беверли вдруг хлопнула меня по руке.

– Питер, смотри!

Я развернулся, и вовремя: доктор Фрамлин вылетел из паба и бросился бежать по улице, держа наготове толстую палку длиной в половину своего роста. Следом выскочила его спутница. Она растерянно окликнула его. Я мчался изо всех сил, но понимал, что не перехвачу доктора Фрамлина, прежде чем он достигнет своей цели.

Курьер даже руку не успел поднять, чтобы заслониться, когда доктор с размаху ударил его палкой по плечу. Рука отпустила руль, дернулась и безвольно повисла. Велосипед завалился набок.

– На, получи! – заорал доктор, замахиваясь снова. – И чем больше, тем лучше!

Я совершил бросок и ударил его плечом в чувствительное место ниже пояса. Он начал падать на бок и тем смягчил мое падение, хотя могло быть и наоборот. Велосипед, дребезжа, свалился на асфальт, палка со стуком покатилась по тротуару. Я попытался зафиксировать доктора Фрамлина, но он с невероятной силой ударил меня локтем в грудь, так что я аж задохнулся. Я схватил было его за ноги, но получил коленом в лицо и выругался от жуткой боли.

– Полиция! – вскричал я. – Прекратить сопротивление!

И он неожиданно затих.

– Спасибо, – сказал я. Ну надо же быть вежливым. Начал подниматься на ноги, но тут внезапный и страшный удар в лицо бросил меня обратно на тротуар. Я даже не успел увидеть замаха. В уличной драке тротуар всегда против тебя, независимо от серьезности твоих повреждений. Поэтому я перевернулся и снова попытался встать. В это время курьер поднял палку с тротуара и замахнулся на доктора Фрамлина. Доктор попытался увернуться, но не получилось – удар пришелся ему в предплечье. Он охнул от боли, покачнулся и упал.

И тут мое сознание захлестнула волна эмоций: эйфория, возбуждение, подспудная ярость. Все, что переполняет болельщиков на стадионе, когда любимая команда вот-вот забьет противнику гол.

На этот раз я увидел диссимуло «живьем»: лицо курьера словно бы вздулось в нескольких местах, раздался отчетливый хруст ломающихся костей и зубов. Черты лица вытянулись вперед, заострились. Рот исказил злобный оскал, а нос удлинился почти в два раза. Это не было, не могло быть настоящим человеческим лицом, такие только в страшных комиксах рисуют. Рот широко раскрылся, я увидел кровавое месиво, в которое превратились челюсти.

– Вот как надо! – взвизгнул он, снова замахиваясь палкой.

Дубинка Лесли опустилась ему на затылок. Он пошатнулся, Лесли ударила снова. Издав булькающий звук, курьер рухнул рядом со мной. Я подполз и перевернул его на спину, но было поздно. Его лицо расползлось, словно намокшее папье-маше. Кожа вокруг носа и на подбородке была разорвана, со лба тоже свисал лоскут, широкий и окровавленный. Я пытался заставить себя сделать хоть что-нибудь, но на курсах первой помощи нас не готовили к тому, что человеческое лицо может внезапно раскрыться, как лучи морской звезды

Я осторожно подсунул ладонь под кусок кожи со лба. Он был влажный и неприятно теплый. Меня передернуло, но я все же попытался пристроить его на место. В голове мелькнуло: надо хотя бы попытаться остановить кровотечение.

– Пустите меня! – закричал доктор Фрамлин. Обернувшись через плечо, я увидел, что Лесли уже надела на него наручники. – Отпустите! Я могу помочь ему.

Лесли в замешательстве смотрела на него.

– Лесли, – окликнул я. Она принялась расстегивать наручники.

Но было слишком поздно. Курьер внезапно напрягся, его спина выгнулась, кровь прилила к голове и фонтанами брызнула из-под пальцев, которыми я пытался свести вместе края разорванной кожи.

Доктор Фрамлин поднялся, подошел к курьеру, прикоснулся двумя пальцами к его шее. Чуть сместил их и несильно нажал, пытаясь нащупать пульс. Судя по выражению его лица, пульса не было. В конце концов он покачал головой и велел мне убрать руку. Я послушался, и края кожи снова разошлись в разные стороны.

Кто-то закричал – кто-то другой, не я. А мог бы и я, кричать хотелось безумно, но я помнил, что мы с Лесли представляем здесь полицию, а граждане не любят, когда полицейские начинают истошно кричать. Ибо это дает им, гражданам, понять, что общественного порядка здесь нет и не будет. Я поднялся на ноги и только тут заметил, что вокруг уже собралась толпа зевак.

– Леди и джентльмены, – громко проговорил я, – пожалуйста, отойдите, не мешайте полиции.

Толпа резко отхлынула. Немудрено: когда ты весь в крови, люди обычно так и реагируют.

Мы остались охранять место происшествия до прибытия оперативно-следственной группы. Но пока те ехали, две трети собравшихся засняли на телефоны и нас, и изуродованное тело курьера. И даже успели выложить фото и видео в интернет еще до того, как приехала «Скорая» и медики накрыли беднягу простыней. В последних рядах зевак я заметил Беверли. Поймав мой взгляд, она помахала мне, развернулась и пошла прочь.

Устроившись под козырьком входа в магазин, мы с Лесли принялись ждать криминалистов с палаткой, ватными тампонами и защитными комбинезонами.

– Если так пойдет и дальше, – заявила Лесли, – у меня вообще не останется одежды.

Мы невесело рассмеялись. Во второй раз не легче – просто уже понимаешь, что завтра утром проснешься тем же человеком, что был вчера.

Вскоре явилось ответственное лицо – сержант из отдела расследования убийств. Невысокая коренастая женщина средних лет с сердитым лицом и прямыми темными волосами. Судя по виду, схватки с ротвейлерами были для нее скорее хобби, чем тренировками. Это была легендарная сержант Мириам Стефанопулос из отдела убийств, правая рука Сивелла, страхолюдная лесбиянка. Единственная шутка про нее, ходившая среди коллег, звучала так: «Знаете, что сталось с последним, кто пошутил про сержанта Стефанопулос?» – «Не знаю, а что?» – «Вот и никто не знает».

Заметьте, я сказал, что это единственная шутка, но не сказал, что удачная.

К Лесли она, похоже, питала некую слабость. Так или иначе, но на этот раз с нами закончили гораздо быстрее. Но потом сразу усадили в машину без полицейской маркировки и увезли в Белгравию. Найтингейл и Сивелл выслушали наш рапорт в закрытой переговорной, протокол никто не вел. Но чаю нам все же предложили.

Сивелл свирепо глядел на Лесли: он был очень недоволен. Лесли была недовольна недовольством своего шефа, поэтому так же свирепо глядела на меня. Один Найтингейл казался рассеянным. И заинтересовался, только когда я рассказал о своих ощущениях перед нападением. Закончив рапорт, мы вместе с начальством отправились в Вестминстерский морг. К моему удивлению, Сивелл и Стефанопулос тоже решили присутствовать на вскрытии. А мы с Лесли встали позади них, надеясь, что про нас забудут.

Курьер лежал на операционном столе. Лицо его было растянуто во все стороны уже знакомым образом, я начинал привыкать к этому жуткому зрелищу. Доктор Валид заключил, что неизвестное лицо или лица обманом заставили пострадавшего сначала изменить свою внешность с помощью магии, а затем нападать на случайных прохожих.

Сержант Стефанопулос при слове «магия» зыркнула на Сивелла, но тот лишь едва заметно покачал головой, что означало «не здесь и не сейчас».

– Его имя Дерек Шэмпвелл, – проговорил доктор Валид. – Двадцать три года, гражданин Австралии, в течение трех последних лет проживал в Лондоне. К уголовной ответственности не привлекался. Анализ волос показывает периодическое употребление марихуаны в последние два года.

– Есть версии, почему это случилось именно с ним? – спросил Сивелл.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Но в обоих случаях все началось с чувства несправедливости. Купертауна укусила чья-то собака, на Шэмпвелла наехал автомобиль.

Сивелл вопросительно глянул на Стефанопулос.

– На Стрэнде, сэр, водитель скрылся. Куда – неизвестно, попал в слепую зону камеры.

– В слепую зону? – переспросил Сивелл. – Это на Стрэнде-то?

– Такое бывает, хотя и крайне редко.

– Мэй, – не оборачиваясь, рявкнул Сивелл, – по-вашему, было еще что-то подобное?

– Если считать происшествие, которое мы с Грантом наблюдали в кинотеатре, и события перед гибелью Шэмпвелла, всего имело место пятнадцать случаев, когда правонарушители проявляли несвойственную им агрессию. Ни один из этих нарушителей ранее не привлекался к ответственности и не состоит на учете в психиатрической лечебнице. Все случаи произошли в радиусе полумили от Кембридж-серкус.

– О скольких пострадавших нам точно известно, что они… – замялся Сивелл, – одержимы?

– Только о тех, у кого развалились лица, – ответил Найтингейл.

– Так, ясно. Комиссар не хочет огласки, поэтому, констебль Мэй, все детали координируйте с Грантом, но любую мало-мальски важную информацию сообщайте мне лично. Томас, у вас нет возражений?

– Никаких, Александер, – ответил Найтингейл. – Это в высшей степени разумно.

– Завтра прилетают его родители, – сообщил доктор Валид. – Поэтому, если не возражаете, я зашью ему лицо.

Найтингейл бросил взгляд на тело курьера.

– Вот дрянь, – сказал он.

По дороге в Безумство Найтингейл не проронил ни слова. Уже в особняке, у подножия лестницы, он попросил меня выспаться как следует. Я спросил, чем он займется, он ответил, что идет в библиотеку навести кое-какие справки, вдруг удастся хотя бы приблизительно понять, что убило этих людей. Я спросил, чем можно помочь.

– Тренируйтесь больше, – сказал наставник. – Учитесь быстрее.

Поднимаясь по лестнице, я встретился с Молли, неслышно скользившей вниз. Она остановилась, вопросительно глянула на меня.

– А я откуда знаю? – сказал я. – Вам видней, вы его лучше знаете.

Начальнику не стоит говорить, что вам нужен высокоскоростной интернет, лучше всего оптоволоконная линия, чтобы смотреть футбол. Нет, ему надо сказать, что интернет вам необходим, чтобы иметь постоянный прямой доступ к системе ХОЛМС, а то каждый раз приходится просить Лесли Мэй. А что он вдобавок дает возможность смотреть трансляции матчей, скачивать любые фильмы и играть в сетевые игры, так это просто счастливая случайность.

– Для этого нужно будет проводить кабель внутрь особняка? – уточнил Найтингейл. Во время практики в лаборатории я решился-таки задать ему этот вопрос.

– Ну да, на то он и кабель, – ответил я.

– Теперь левой рукой, – сказал наставник, и я послушно раскрыл левую ладонь, над которой поднялся шар-светлячок.

– Удерживайте, – велел Найтингейл. – В это здание нельзя проводить внешне линии передач.

Я уже настолько овладел техникой этого заклинания, что мог одновременно держать светлячок и разговаривать на отвлеченные темы. Правда, было трудновато сохранять при этом непринужденный вид.

– Почему?

– Потому что его защищает комплекс охранных заклинаний, – сказал Найтингейл. – Его восстановили в 1941 году, сразу после проведения новых телефонных линий. Если сейчас появится новая материальная линия связи с внешним миром, это пробьет брешь в защите.

Я бросил притворяться и полностью сконцентрировался на своем «светлячке». И вздохнул с облегчением, когда Найтингейл разрешил наконец передохнуть.

– Очень хорошо, – похвалил он. – Думаю, еще немного, и можно переходить к следующей форме.

Погасив шар, я перевел дух. Найтингейл подошел к дальнему столу, где я бросил свой сломанный телефон, и принялся налаживать микроскоп, который я нашел в одном из здешних шкафов красного дерева.

– Знаете, что это? – спросил он, положив руку на медный тубус.

– Подлинный микроскоп Чарльза Пэрри, пятый номер, – ответил я. – Изготовлен в 1932 году, я посмотрел в интернете.

Кивнув, Найтингейл склонился над окуляром и принялся изучать внутренности моего телефона.

– Думаете, это магия его повредила? – спросил он.

– Я в этом уверен, – ответил я. – Осталось узнать, как и почему.

Найтингейл поменял положение.

– Питер, – проговорил он, – вы не первый мой ученик, обладающий пытливым умом. Однако я не хочу, чтобы ваш пытливый ум мешал вам выполнять свои обязанности.

– Хорошо, сэр, – сказал я. – Я займусь этим в свободное время.

– Кстати, подумайте насчет каретного сарая, – сказал Найтингейл.

– Сэр?

– О том, чтобы провести связь туда. Сложные защитные заклинания пугали лошадей, поэтому их сеть обходит каретный сарай. Уверен, вам очень пригодится этот ваш кабель.

– Да, сэр.

– Чтобы развлекаться как пожелаете, – закончил свою мысль Найтингейл.

– Сэр.

– А теперь, – сказал он, – следующая форма: Импелло.

Сложно сказать, был ли у каретного сарая второй этаж изначально, для выездных лакеев или еще для кого, и его потом где-то в 20-е годы перестроили, или же он появился позже, когда делали новый потолок и закладывали кирпичами старый въезд. Потом кто-то решил прикрутить к стене снаружи шикарную кованую винтовую лестницу, и теперь она вела прямиком на второй этаж сарая. Когда я впервые рискнул подняться по ней, то с удивлением обнаружил, что минимум треть покатой крыши с южной стороны занимает большое окно. Оно было мутное, грязное, несколько секций треснуло, но тем не менее оно пропускало достаточно света, чтобы можно было разглядеть груду каких-то вещей, затянутых чехлами от пыли. В отличие от мебели в особняке здесь пыль покрывала чехлы пушистым ковром – видимо, Молли никогда не заглядывала сюда с тряпкой.

При виде тахты, китайской ширмы, разнообразных маленьких столиков и вазочек для фруктов еще можно было задуматься, для чего служила эта комната. Но мольберт и высохшие от времени беличьи кисточки позволяли сделать однозначный вывод. Кто-то устроил здесь художественную мастерскую, об этом говорила и батарея пивных бутылок, ровным рядком составленных у южной стены. Возможно, какой-то ученик вроде меня или даже маг, страдавший алкоголизмом.

В углу, аккуратно завернутые в коричневую бумагу и перевязанные веревочкой, стояли картины. Холст, масло. Несколько натюрмортов, а также портрет молодой женщины, написанный довольно неопытной рукой. Но даже несмотря на это, от картины прямо-таки веяло беспокойством изображенной на ней женщины. Следующий портрет был написан гораздо более профессионально. Он изображал джентльмена эпохи короля Эдуарда. Джентльмен сидел, откинувшись назад, на той самой тахте, которую я обнаружил под одним из чехлов. В руках у него была трость с серебряным навершием. На миг я подумал, что это Найтингейл, но человек этот казался гораздо старше, и глаза у него были ярко-голубые. Может, это Найтингейл-старший? Следующая картина, работы, вероятно, того же мастера, была выполнена в стиле ню. Увидев лицо натурщицы, я был так поражен, что поднес картину поближе к окну, чтобы присмотреться получше. Но нет, ошибки быть не могло. Это была Молли. Бледная, обнаженная, она полулежала на тахте и смотрела куда-то в сторону из-под тяжелых полуопущенных век. Одна ее ладонь была опущена в вазочку с вишнями, стоявшую на столике рядом. Точнее, хотелось верить, что там вишни. Полотно было импрессионистским, с крупными мазками, и сказать точно я не мог. Что-то мелкое и темно-красное, точь-в-точь как губы Молли.

Осторожно завернув картины обратно в бумагу, я вернул их на место. Потом тщательно осмотрел комнату на предмет прогнивших или потрескавшихся балок – в общем, всего того, что может внезапно свалиться на голову.

В дальнем конце комнаты я обнаружил запертую служебную дверцу со стороны двора, над ней висела подъемная балка – вероятно, чтобы класть сено в кормушки упряжным лошадям. Я потянулся проверить, надежно ли она закреплена, и, случайно обернувшись, увидел в одном из окон особняка лицо Молли. Не знаю, чему я удивлялся больше – что кто-то уломал ее раздеться донага или же что за последние семьдесят лет она ничуть не изменилась. Молли тут же исчезла, вряд ли она успела меня заметить.

Обернувшись, я вновь оглядел комнату.

Годится.

В разное время то один, то другой мамин родственник обязательно зарабатывал на жизнь уборкой офисов. Это занятие стало для целого поколения эмигрантов из Африки такой же устойчивой традицией, как процедура обрезания и любовь к футбольной команде «Арсенал». Мама сама так работала и частенько брала меня с собой на службу, чтобы сэкономить на няне. А когда африканская мама берет ребенка с собой на работу, это подразумевает, что он будет работать вместе с ней. Поэтому я очень быстро выучился обращаться со шваброй и салфеткой для стекол. И вот на следующий день после практики я вернулся в каретный сарай с пачкой резиновых перчаток и пылесосом «Ньюматик», позаимствованным у дяди Тито. Должен сказать, убираться при помощи пылесоса мощностью в 1000 ватт – это совсем другое дело! Теперь главное было не повредить пространственно-временную ткань Вселенной. Через интернет я нашел мойщиков окон, и пара склочных румын теперь оттирала мою застекленную крышу, в то время как я сам прилаживал шкив к подъемной балке. Тут как раз и грузчики приехали, привезли телевизор и холодильник.

Кабель должны были провести только через неделю, а пока я принялся усердно тренироваться и заодно начал выяснять, где искать Отца Темзу.

– Эти поиски – хорошая практика для вас, – сказал Найтингейл. – Они дадут вам базовое представление о том, какие сущности населяют долину Темзы.

Я попросил хоть какую-то подсказку, и Найтингейл сообщил, что Отец Темза всегда считался духом-перипатетиком. Согласно Гуглу, это слово означало «странствующий, бродячий, кочующий». Понятнее не стало. Мои представления о существах, населяющих долину Темзы, были весьма противоречивы и сейчас, несомненно, расширились, только вот вряд ли мне удастся блеснуть ими на ближайшей викторине в пабе.

Чтобы отметить свое воссоединение с технологиями двадцать первого века, я заказал пиццу и решил зазвать Лесли «послушать музыку». В ванной комнате на моем этаже стоит огромная фаянсовая ванна с ножками в виде когтистых лап. Я долго в ней отмокал и в который раз мысленно клялся, что непременно установлю душевой смеситель. Вообще я совсем не пижон, но иногда хочется пофорсить. Хотя, как и большинство копов, я не ношу никаких цацок, особенно на шее, ибо есть правило «не носи на шее ничего такого, чем можно удушить». Я достал из холодильника несколько бутылок «Бекс», поскольку Лесли любит бутылочное, и в ожидании ее прихода включил спортивный канал.

Среди прочих достижений современной техники, установленных мною в каретном сарае, был домофон у ворот гаража. Поэтому, когда Лесли позвонила, мне осталось только нажать кнопку, чтобы впустить ее.

Я открыл дверь. Лесли стояла на верхней ступеньке витой лестницы. И не одна.

– Я решила позвать Беверли, – сообщила она.

– Вижу.

Я предложил дамам пива.

– Я требую подтвердить, что, если я здесь что-то выпью или съем, это не наложит на меня каких-либо обязательств, – заявила Беверли. – А шуточки свои оставь при себе.

– Ладно, – сказал я. – Можешь спокойно есть и пить, никаких обязательств. Слово скаута.

– Не пойдет, – сказала Беверли. – Поклянись силой.

– Клянусь своей силой, – послушно сказал я.

Беверли цапнула бутылку, плюхнулась на диван, взяла пульт и стала переключать каналы.

– Можно мне выбрать кино по кабельному? – спросила она.

За этим последовала трехсторонняя дискуссия на тему «что будем смотреть». Я выбыл с самого начала, а победила в итоге Лесли путем банального отъема пульта у Беверли. Она включила канал с бесплатными фильмами.

Беверли принялась было ныть, что мы не заказали пепперони, и в этот момент входная дверь чуть приоткрылась. В узком проеме показалось бледное лицо. Это была Молли. Она молча смотрела на нас, а мы на нее.

– Заходите, пожалуйста, – проговорил я.

Молли беззвучно скользнула в комнату и мягко опустилась на диван рядом с Беверли. Я вдруг понял, что никогда не видел ее так близко. Ее неестественно бледная кожа была идеально гладкой, как у Беверли. От пива она отказалась, но кусочек пиццы все-таки взяла, хоть и нерешительно. Когда начала есть, то чуть отвернулась к стене, держа ладонь так, чтобы рта не было видно.

– Когда вы разберетесь со Стариком Темзой? – спросила Беверли. – Мама теряет терпение, а Ричмондской бригаде надоело сидеть без дела.

– Ричмондской бригаде, надо же, – фыркнула Лесли.

– Его еще надо найти, – сказал я.

– Тоже мне проблема – сказала Беверли. – Он же должен быть где-то у реки. Наймите лодку, отправляйтесь вверх по течению. Когда будете на месте – остановитесь.

– А как мы узнаем, что на месте?

– Я бы уж узнала.

– Тогда почему бы тебе не отправиться с нами?

– Не вариант, – отрезала Беверли. – Мне нельзя подниматься выше Теддингтонского шлюза. Я живу в приливной зоне, и точка.

Молли вдруг резко повернула голову к двери. Через пару секунд кто-то постучался. Беверли вопросительно посмотрела на меня, но я пожал плечами: больше я никого не ждал. Убрав звук у телевизора, я пошел открывать. За дверью оказался инспектор Найтингейл, в спортивной куртке поверх синей футболки поло. На моей памяти он еще никогда не одевался так неформально. Пару секунд я изумленно пялился на него, потом пригласил войти.

– Я просто хотел взглянуть, во что вы превратили это место, – сказал он.

Как только Найтингейл вошел, Молли стремительно вскочила с дивана. Лесли тоже встала, приветствуя старшего по званию. Что касается Беверли, то она поднялась либо благодаря зачаткам вежливости, либо заранее готовясь дать деру. Я представил ее моему шефу – оказалось, что они уже встречались, но очень давно, когда ей было всего десять.

– Сэр, будете пиво? – спросил я.

– Да, спасибо, – ответил Найтингейл. – И пожалуйста, зовите меня Томасом.

«Вот уж это вряд ли», – подумал я. Протянул ему бутылку пива, жестом пригласил присесть на тахту. Он сел с краю, держа спину прямо, я занял другой край. Беверли снова плюхнулась на середину дивана, Лесли аккуратно уселась рядом, а бедняжка Молли долго топталась на месте, но в конце концов тоже села, правда, на самый краешек. Все это время она не смела поднять взгляд.

– Какой большой телевизор, – заметил Найтингейл.

– Плазменный, – сказал я, и он задумчиво кивнул. Беверли, сидевшая вне поля его зрения, закатила глаза.

– А со звуком что случилось? – спросил Найтингейл.

– Ничего, – ответил я, – я его отключил.

Нащупал пульт, и секунд десять, пока я пытался с ним совладать, музыка орала на полную громкость.

– Очень четкий звук, – сказал Найтингейл. – Прямо-таки персональный кинотеатр.

Несколько секунд все молчали: несомненно, наслаждались высококачественным объемным звуком.

Я предложил Найтингейлу пиццы, но он отказался – мол, уже обедал. Спросил Беверли, как поживает ее мама, та ответила, что хорошо. Допив пиво, он поднялся с тахты.

– Сожалею, но мне надо идти, – сказал он. – Спасибо за угощение.

Мы все снова встали, и я проводил шефа до двери. Как только она за ним закрылась, Лесли, облегченно выдохнув, плюхнулась обратно на диван. А я чуть не вскрикнул, когда Молли вдруг скользнула мимо, шелестнув платьем, и тоже скрылась за дверью.

– Странно, однако, – заметила Беверли.

– Думаешь, они с Найтингейлом?.. – спросила Лесли.

– Фу, – скривилась Беверли. – Не может быть.

– Ну вы же с ней вроде как подруги, – сказал я.

– Ага. Но она, знаешь ли, из детей ночи, – сказала Беверли, – а он просто-напросто старый.

– Ну, не такой уж и старый, – возразила Лесли.

– Ооо, еще какой, – сказала Беверли, но как я потом ни пытался разговорить ее на эту тему, не проронила больше ни словечка.