Пес по имени Тоби кусает Панча, тот наносит смертельный удар дубинкой его хозяину, мистеру Скарамушу. Потом Панч приходит к себе домой, выбрасывает из окна своего маленького ребенка и убивает дубинкой Джуди, свою жену. Потом падает с лошади и бьет приехавшего доктора в глаз. Доктор нападает на него с палкой, но Панч отнимает ее и бьет доктора насмерть. Потом трезвонит в колокол возле дома богача и, когда слуга выходит призвать его к порядку, убивает слугу. К этому моменту пьесы мое мороженое успело растаять и стечь мне на ботинки.

«Трагическая комедия, или Комическая трагедия, о Панче и Джуди», записанная Джоном Пейном Кольером со слов Джованни Пиччини в 1827 году. Теперь мы поняли, что нам нужна она, и ждать не стали. Сразу после представления подошли к профессору, и, показав свои удостоверения, попросили у него бумажную распечатку пьесы, каковой он с радостью нас и снабдил. Потом мы отправились в Раундхаус на углу Нью-роуд и Гэррик-стрит, и там, заказав по двойной водке, принялись читать.

– Таких совпадений просто не бывает, – заявил я.

– Думаешь? – спросила Лесли. – Хочешь сказать, что-то заставляет живых людей действовать как персонажи в дурацкой пьесе?

– Твой шеф не оценит.

– А я не буду ему ничего говорить. Пусть лучше твой шеф сообщит моему, что чертов призрак Панча убивает всех, кто попадается ему на пути.

– По-твоему, это призрак?

– Откуда же мне знать? – пожала плечами Лесли. – Это по вашей части, копы-волшебники.

В Безумстве было целых три библиотеки. Об одной я тогда еще не знал, во второй, магической, хранились трактаты о заклятиях, формах и алхимии. Все как один на латыни, которая для меня по-прежнему оставалась китайской грамотой. А третья была общая – на втором этаже, сразу за читальным залом. Кому где копать, было ясно: Найтингейл оккупировал магическую библиотеку, а я засел в общей – штудировать труды на человеческом языке.

В общей библиотеке было столько красного дерева, что хватило бы засадить весь бассейн Амазонки. Стеллажи высились до самого потолка, и до верхних полок можно было добраться по лестнице, которая скользила вдоль стеллажей по блестящим медным рельсам. Великолепные ящики из ореховой древесины содержали картотечную базу – здешний аналог поисковой системы. Выдвинув пару ящиков, я ощутил слабый запах пыли и старого картона. Мысль о том, что Молли нечасто заглядывает сюда, как-то успокаивала. Карточки были распределены по темам и снабжены алфавитным указателем по названиям. Начал я с поиска упоминаний о Панче и Джуди, но ничего не нашел. Найтингейл дал мне для поиска еще одно ключевое слово: неупокоенный. Пару раз слазив на полку впустую, я обнаружил книгу доктора Джона Полидари «Размышления о природе жизни и смерти», изданную, судя по переплету, в 1819 году. Там же была приписка на латыни: «Vincit qui se vincit [30], август 1821» – размашистым, летящим почерком. Я задумался, что бы это значило.

Полидари писал, что неупокоенный – это дух, вернувшийся после смерти, чтобы сеять хаос среди живых. Чаще всего жаждет возмездия за некую несправедливость или оскорбление, истинное или кажущееся, которое получил при жизни.

– Да, это, похоже, наш случай, – сказал я Найтингейлу за обедом. На столе были отварной картофель, говядина Веллингтон и тушеный пастернак. – Все эти мелкие обиды, которые вылились потом в бешеную ярость. Это совпадает с теорией Лесли о том, что крупные события вызывают мелкие отголоски.

– Думаете, помешательство может передаваться?

– Мне кажется, это своеобразный эффект поля, – сказал я. – Как радиоактивное излучение или свет электрической лампочки. Человек попадает в поле этого излучения, его мозг «заряжается» негативными эмоциями – и пожалуйста, у него едет крыша.

– Но в таком случае этому воздействию подвергалось бы больше людей, разве нет? – спросил наставник. – Помните, в фойе кинотеатра было минимум десять человек, считая вас и констебля Мэй, но воздействию поддалась только мать семейства.

– А может быть, оно усиливает уже испытываемое человеком раздражение? – спросил я.

– Или действует как катализатор? В любом случае научно доказать какой-либо из вариантов будет очень сложно.

Найтингейл улыбнулся.

– Что такое, сэр? – спросил я.

– Вы напоминаете мне одного мага, которого я знал, – Дэвида Мелленби. У него была такая же страсть к экспериментам.

– А что с ним случилось? – поинтересовался я. – И оставил ли он какие-либо записи?

– Боюсь, что он погиб на войне, – сказал Найтингейл, – так и не успев провести и половины всех запланированных экспериментов. У него, кстати, была теория о жизнедеятельности genii locorum, вам бы она наверняка показалась интересной.

– Что же это за теория? – спросил я.

– Думаю, cмогу изложить вам ее суть, как только вы овладеете следующей формой, – сказал он. – Кстати, я заметил некоторое несоответствие между сюжетом пьесы и действиями мистера Панча. Я имею в виду Прелестную Полли.

В тексте «Трагической комедии» мистер Панч, убив жену и ребенка, поет веселую песню о том, как полезно приканчивать жен. А потом отправляется добиваться благосклонности Прелестной Полли. За всю пьесу она не произносит ни слова, однако «ничуть не возражает», когда наш развеселый маньяк-убийца принимается ее целовать.

– Но мы же не можем утверждать, что он действует именно по этой версии пьесы, – сказал я.

– Верно, – кивнул Найтингейл. – Пиччини ставил свою пьесу на основе устных рассказов, которые как источник весьма ненадежны.

Если верить потенциально ненадежному Пиччини, следующей жертвой должен стать слепой попрошайка, который кашлянул Панчу в лицо и был сброшен за такую наглость со сцены. Остался ли он после этого в живых – пьеса умалчивает.

– Если наш неупокоенный Пульчинелла следует сюжету, – сказал я, – то самая вероятная жертва – какой-нибудь жестянщик из Королевского национального общества слепых.

– Кто такой жестянщик?

– Волонтер, который собирает пожертвования в пустые жестяные банки, – пояснил я, – люди туда обычно бросают мелочь.

– Слепой бродяга, просящий милостыню, – задумчиво проговорил Найтингейл. – Если бы можно было выяснить, кем этот Панч был при жизни и где его могила, это бы нам очень помогло.

– Соответственно, если мы выясним, кем он был, то сможем разобраться с его делами, и тогда он упокоится с миром?

– Или же, найдя его могилу, выкопаем кости, сотрем их в прах, смешаем с каменной солью и развеем по ветру над морем, – предложил Найтингейл.

– А это поможет?

Найтингейл пожал плечами.

– Виктор Бартоломью пишет, что следует поступать именно так, – сказал он. – Его книга как раз и посвящена борьбе с призраками и выходцами с того света.

– А знаете, мне кажется, мы пренебрегаем источником информации, который находится прямо у нас под носом, – сказал я.

– Да? И что же это за источник?

– Николас Уоллпенни, – объявил я. – Ведь все нападения произошли в непосредственной близости от Церкви актеров. На мой взгляд, это может означать, что наш неупокоенный похоронен где-то рядом. Возможно, Николас даже знаком с ним, ведь духи иногда не прочь потусоваться в обществе себе подобных.

– Не уверен, что это правильная формулировка, – сказал Найтингейл. Огляделся и, удостоверившись, что Молли не видит, быстро сунул свою полупустую тарелку под стол. Тоби тут же ее очистил, его хвостик благодарно мотнулся туда-сюда, хлестнув меня по ногам.

– Нам нужна или собака побольше, – заметил я, – или порции поменьше.

– Проверьте, вдруг он захочет пообщаться с вами сегодня вечером, – предложил Найтингейл. – Только помните: наш Николас при жизни был ненадежным свидетелем, и я сомневаюсь, что после своей кончины он стал правдивее.

– А вам известно, от чего он скончался? – спросил я.

– Перепил, – ответил Найтингейл. – Не худшая кончина.

* * *

Тоби все-таки официально числился у нас охотником за призраками, и я взял его с собой, а то беднягу так разнесло, что он уже еле ковылял по дому. От Рассел-сквер до Ковент-Гардена полчаса пешком. Идете мимо «Запретной Планеты» [31], переходите Шефтсбери-авеню и попадаете прямиком на Нил-стрит. Именно там и погиб велокурьер. Но я подумал, что если стану избегать какие-то улицы потому, что там кто-то погиб, то проще будет уж сразу перебраться в Аберистуит [32].

Было уже довольно поздно и далеко не жарко. Но возле гастропаба по-прежнему тусовалась поддатая компания. Лондонцы лишь недавно прониклись традицией зависать вечером на улице возле питейных заведений и отказываться от нее из-за прохладной погоды ни в коем случае не собирались, особенно после того, как вступил в действие запрет курить в помещениях.

Совсем рядом с тем местом, где доктор Фрамлин ударил курьера, Тоби остановился. Но только для того, чтобы задрать лапку у столба.

В Ковент-Гардене, несмотря на поздний час, народу было полным-полно. Из Оперы выплеснулась толпа зрителей: там закончился спектакль, и теперь люди искали, где перекусить и пофотографироваться. А стайки подростков, приехавших сюда на школьные каникулы со всей Европы, вовсю пользовались своим исконным правом тусоваться на тротуаре, мешая всеобщему движению.

Когда все кафе, рестораны и пабы закрылись, церковный дворик опустел довольно быстро, осталось всего несколько человек. Я решил, что теперь уже настало время поохотиться на призраков.

Авторитетные источники спорят о том, какова истинная природа призрака. Полидори утверждает, что это души умерших, которые не могут покинуть место, где обитали при жизни. Согласно его теории, силу такие духи теряют и, если не подпитывать их магически, вскоре полностью рассеиваются. Ричард Спрус в своей работе «Устойчивость фантасмагории в Йоркшире», опубликованной в 1860 году, в целом соглашается с Полидори, но добавляет, что призраки способны брать магию от окружающей среды, подобно тому как лишайник вытягивает питательные вещества из поверхности скалы, на которой растет. А Питер Брок в 1930 году выдвинул теорию, согласно которой призраки – всего лишь образы, отпечатанные на магической материи окружающего мира, как запись на виниловой пластинке. Я же для себя решил, что призраки – это своего рода грубые копии личностей живых людей, оставшиеся после их смерти. Они как магическая матрица низкого качества, в которой «пакеты информации» передаются от одного магического узла к другому.

Поскольку обе мои встречи с Николасом Уоллпенни произошли возле Церкви актеров, начать я решил именно отсюда. Копы смотрят на мир иначе, чем все остальные. Полицейского легко распознать хотя бы по тому, как он оглядывает помещение. У него холодный, цепкий взгляд, который ему подобные распознают моментально. И самое странное, мы очень быстро учимся так смотреть. Помню, я всего-то месяц прослужил в отделе общественной поддержки и заехал как-то раз в гости к родителям. Даже если бы я не знал, что мой отец наркоман, то все равно заметил бы это, едва переступив порог. Чтобы вы понимали, у моей мамы просто-таки маниакальное стремление к чистоте: на ковре в гостиной можно смело сервировать обед. И тем не менее все признаки были налицо, потому что я научился их распознавать.

То же самое теперь было и с вестигиями. Стоило мне положить руку на известняковую поверхность портика, и cнова возникло то же неясное, холодное ощущение присутствия, тот же запах – кажется, сандалового дерева. Но теперь я как будто снова цепко осматривал улицу во время патруля. И примерно знал, что означают эти ощущения. Только ожидал, что они будут сильнее, и попытался вспомнить: а какими они были в прошлый раз, когда я трогал эти камни?

Удостоверившись, что никто не видит, я прошептал прямо в стену:

– Николас, вы здесь?

И тут же почувствовал ладонью какие-то колебания – так бывает, когда поезд метро идет по тоннелю и перрон вибрирует под ногами.

Жалобно заскулив, Тоби отскочил от стены, забуксовал когтями на камнях мостовой. А я не успел даже отшатнуться: передо мной, прямо в стене, возникло лицо Николаса, бледное и прозрачное.

– Помогите мне, – прошептал он.

– А что с вами?

– Он пожирает меня, – выдохнул Николас, и тут же его лицо втянулось обратно в стену. На миг у меня в затылке возникло странное тянущее ощущение, и я резко отшатнулся. Тоби тявкнул один-единственный раз, а потом развернулся и дал стрекача в сторону Рассел-сквер. Не удержав равновесия, я упал на спину и больно ударился. Несколько секунд я тупо лежал, потом все-таки поднялся. Осторожно подошел к храму и снова опасливо прикоснулся к стене.

Она была холодная и твердая – и все. Больше я ничего не почувствовал. Из камней как будто высосали все вестигии, совсем как в доме с вампирами. Отдернув руку, я быстро отошел назад. В храмовом дворике было темно и тихо. Развернувшись, я побрел в ночь, время от времени поглядывая по сторонам в поисках Тоби.

А он, оказывается, галопом несся всю дорогу, до самого особняка. Я обнаружил его в кухне – он свернулся клубочком на коленях у Молли. Поглаживая пса, она бросила на меня укоризненный взгляд.

– Он должен привыкать к опасностям, – сказал я. – Если хочет тут жить, пускай работает.

Расследование отнюдь не освобождало меня от занятий. Я уговорил Найтингейла показать мне заклинание фаербола. Как я и думал, в его основе лежал все тот же Люкс, к которому добавился Иактус – движение. Когда наставник убедился, что я способен справиться с первой частью и не сжечь себе при этом руку, мы отправились в подвал, в тир. До этого момента я и не подозревал, что в Безумстве он есть. Спустившись по черной лестнице, надо повернуть не направо, а налево и войти через две пары армированных дверей. Раньше я всегда думал, что за ними находится кладовка для угля. Оказалось, что это вовсе не кладовка, а зал длиной в пятьдесят метров, с мешками песка, выставленными в ряд у дальней стены. У ближней стояли металлические контейнеры. На стене в ряд висели столетние каски Броди, под ними противогазы цвета хаки, опять же аккуратным рядком. Еще там был плакат с надписью белым по темно-красному: «Сохраняйте спокойствие и продолжайте в том же духе». «Актуальный совет», – подумал я. В дальнем конце стояло несколько фигур-мишеней из плотного картона. Они потрескались и облупились от времени, однако еще вполне сохранили вид немецких солдат, в касках и со штыками наготове. Следуя указаниям Найтингейла, я выстроил их в ряд напротив мешков и отошел на огневой рубеж. Прежде чем начать, я еще раз удостоверился, что выложил из кармана свой новый телефон.

– Смотрите внимательно, – велел Найтингейл и выбросил вперед руку. Что-то ярко вспыхнуло, раздался треск, как будто рвалась ткань. А потом крайняя слева мишень осыпалась на пол пылающими клочьями.

Услышав аплодисменты, я обернулся. Молли стояла на цыпочках, как ребенок у циркового балагана, и шипела от восторга.

– А где же ваша латынь? – удивился я.

– Это заклинание отрабатывают молча, – пояснил Найтингейл, – с самого начала. Оно представляет собой оружие и создано с одной целью – убивать. Как только вы им овладеете, будете подчиняться тем же правилам, что и все вооруженные полицейские. Поэтому советую уже сейчас изучить действующий регламент использования огнестрельного оружия.

Молли зевнула, прикрывая рот ладонью, чтобы я не увидел, насколько широко он раскрывается. Найтингейл посмотрел на нее с мягким укором и сказал:

– Ему все-таки приходится жить среди людей.

Молли пожала плечами, словно говоря: «Ну и что дальше?»

Найтингейл показал все еще раз с самого начала, в четверть скорости. Я попытался повторить. Фаербол у меня уже давно получался, но когда настало время добавить Иактус, огненный шар вдруг показался мне скользким, и, в отличие от яблок, там было совершенно не за что зацепиться. Я, как и полагалось, сделал картинный пасс рукой, шар легко скользнул через всю комнату, прожег в одной из мишеней небольшую дырочку и опустился на мешок с песком.

– Питер, вы должны отпустить его, – сказал Найтингейл, – иначе не взорвется.

Я отпустил. Где-то за шеренгой мишеней раздался глухой удар, легкий дымок, клубясь, стал подниматься к потолку. Молли позади меня хихикнула.

Мы занимались около часа, по прошествии которого я уже мог послать шар в цель с головокружительной скоростью шмеля, который только что сдал дневную норму пыльцы и теперь неспешно летит домой, любуясь окрестностями.

Мы сделали перерыв на чай, и я изложил свою мысль насчет того, чтобы вернуть Николаса – при условии, что от призрака что-то осталось после того, как его «пожрали».

– Полидори упоминает заклинание для вызова призраков, – сказал я. – Оно действительно работает?

– Это скорее не заклинание, а ритуал, – сказал Найтингейл. Стремясь помешать Молли закормить нас до смерти, мы повадились пить чай в кухне. Идея была в том, что ей не придется накрывать шесть столов в утренней столовой, и тогда порций будет всего две. Сработало, только порции были очень большие.

– А в чем разница?

– Вы, Питер, по-прежнему задаете мне вопросы, – сказал наставник, – время для которых придет как минимум через год.

– Ну хоть основы мне объясните, – попросил я, – облегченную версию для новичков.

– Заклятие – это ряд форм, соединенных вместе для достижения определенного эффекта. «Ритуал» можно понимать буквально: это применение форм в определенном порядке и с помощью определенного инвентаря, чтобы активизировать некий процесс, – объяснил наставник. – Все подобные заклятия довольно старые, разработаны в первой половине восемнадцатого века.

– А элементы ритуала важны? – спросил я.

– Не знаю, честное слово, – ответил Найтингейл. – Такие заклятия используются очень редко, иначе в начале двадцатого века подверглись бы глобальному обновлению.

– Можете научить меня? – спросил я.

Тоби, заметив, что я мажу маслом ломтик хлеба, сел рядом и выжидающе на меня уставился. Я отломил ему маленький кусочек.

– Проблема в том, – сказал Найтингейл, – что любой ритуал как таковой требует принесения в жертву животного.

– Ну что ж, – проговорил я, – Тоби как раз довольно упитанный.

– Современное общество не одобряет подобных действий, – сказал Найтингейл. – Особенно возражает церковь, в чьих владениях, кстати, нам бы пришлось проводить ритуал.

– А для чего нужна жертва?

– Бартоломью пишет, что в момент смерти живого существа высвобождается его магическая энергия, которая может «питать» призрак. Что помогает ему стать до какой-то степени материальным.

– То есть жизненная энергия животного играет роль магического топлива? – спросил я.

– Именно.

– А можно приносить в жертву не животных, а людей? – спросил я. – И забирать таким же образом их энергию?

– Да. Но есть одно «но».

– В чем же оно заключается?

– Вас будут преследовать, перевернут небо и землю. А когда найдут, казнят без суда и следствия.

Я предпочел не спрашивать, кому будет поручено преследовать и казнить.

Тоби тявкнул, настоятельно требуя колбасы.

– Ну, если дело за источником магии, – сказал я, – то, полагаю, без жертв мы обойдемся.

По Бартоломью, чем ближе вы находитесь к могиле искомого призрака, тем лучше. Поэтому я пару часов потратил на изучение приходских книг, в то время как Найтингейл старался убедить настоятеля, что мы ищем хулиганов, оскверняющих храмы. Этот храм выглядит, кстати, очень необычно: огромный прямоугольный каменный сарай, возведенный Иниго Джонсом. Восточный вход, возле которого я впервые повстречал Николаса Уоллпенни, оказался ложным, а настоящая дверь обнаружилась с западной стороны. Через нее можно было попасть из храма на церковное кладбище, давным-давно превращенное в сад. В этот сад со стороны Бедфорд-стрит вели тяжелые кованые ворота. Найтингейлу в конце концов удалось уговорить настоятеля дать ему ключи.

– Если вы собираетесь устроить здесь засаду, – предложил тот, – не лучше ли будет мне остаться? Мало ли что.

– Боюсь, что они следят за вами, – возразил Найтингейл. – Нам нужно, чтобы они убедились, что поле чисто, тогда они явятся, и мы схватим их с поличным.

– Мне грозит опасность? – быстро спросил настоятель.

Найтингейл пристально посмотрел ему в глаза.

– Только если вы останетесь сегодня ночью в храме, – ответил он.

Сад с трех сторон окружали кирпичные стены террасных домов той же эпохи, что и сама площадь. Все окна, выходящие сюда, были затянуты шторами. Эти дома ограждали сад от городского шума, создавая тихий, мирный зеленый уголок, и над ним возвышался храм, словно оберегая. Вишневые деревья вдоль дорожки утопали в розовом кружеве цветов, радуясь ласковому майскому солнцу. Найтингейл сказал, что это красивейшее место в Лондоне. Что ж, тем печальнее, что в полночь нам придется проводить здесь некромантский ритуал.

Записи о захоронениях в приходских книгах были весьма сумбурны. Могила Николаса Уоллпенни находилась где-то в северной части сада, ближе к центру. Точнее выяснить не удалось. Поскольку Николас не желал появляться в присутствии Найтингейла, тот намеревался занять пост на Бедфорд-стрит, у ворот – достаточно близко, чтобы в случае опасности можно было докричаться. Сразу после полуночи я вошел в сад. Время от времени какие-то птички сонно чирикали в ветвях. Ночь была ясная, но звезды прятались в городском смоге. Кованая сталь ворот холодила пальцы. Я закрыл створки и направился к предполагаемой могиле. С собой у меня был туристический налобный фонарик – читать шпаргалку по ритуалу, записанную в казенный полицейский блокнот.

На упругом дерне просто так пентаграмму не вычертишь, для этого потребуется как минимум экскаватор. В любом случае я не собирался портить такую прелестную лужайку. Поэтому нарисовал звезду в круге при помощи холщового мешка с угольной пылью. Мешок я держал за два уголка, еще в одном была проделана дырка, как в кондитерском кульке. Линии получились какие надо, ровные и жирные. Это было очень важно: Полидори красноречиво и подробно объяснил, чем может грозить разрыв пентаграммы во время призывания духа. Вашу собственную душу в этом случае могли отнять и низвергнуть в ад – и это для начала.

На кончик каждого луча я положил по калькулятору. Тоби я собирался взять с собой на самый крайний случай, если мой вариант не сработает. Но когда пришло время выходить, не нашел пса, хоть и обыскал весь особняк. В туристическом магазине я заранее приобрел светящиеся палочки и теперь установил их там, где, согласно шпаргалке, должны быть свечи. Призывающему – то есть мне в данном случае – полагалось вложить часть своей сути. На современном языке это означало «направить магический импульс» в центр пентаграммы. Вообще для этого существует специальная форма, но у меня пока не было времени освоить ее. Поэтому Найтингейл сказал, что можно просто запустить в центр пентаграммы шар-светлячок.

Глубоко вдохнув, я засветил его и мягко направил в центр круга. Закрепив на лбу фонарик, открыл блокнот и принялся читать заклинание. Оригинальная версия помещалась на четырех страницах манускрипта, но с помощью Найтингейла я ее малость ужал.

– Николас Уоллпенни, – воззвал я, – услышь меня, прими мои дары, явись и говори со мной.

И Николас появился – как обычно, нервно озираясь вокруг.

– Я с самого первого взгляда понял, что вы не такой, как все, – заявил он. – А ваш наставник – где он?

– Там, – ответил я, – за воротами.

– Вот пусть там и остается. А я был прав насчет того господина, что убил. Верно ведь?

– Мы подозреваем, что это был дух Пульчинеллы.

– Кто-кто? – переспросил Николас. – Мистер Панч? Вы, сэр, лишнего выпили, это точно. Вам бы проспаться не помешало.

– А ведь вы просили меня о помощи вчера ночью, – напомнил я.

– Кто? Я просил? Но тогда получается, что я трепач и шваль, а никто еще не болтал, будто Николас Уоллпенни дает на лапу, чтобы откупиться от карателей.

Сказав это, он многозначительно глянул на меня. Трепач – это осведомитель по-старому, а карателями, опять же в прежние времена, назывались люди, которых посылали наказывать кого надо – соответственно, за «треп».

– Ну и слава богу, – осторожно ответил я. – Скажите, как вам там… в мире ином?

– Ничего, – ответил Николас, – грех жаловаться. Только вот народу теперь маловато. Но здесь все же Церковь актеров, поэтому по вечерам у нас нет недостатка в развлечениях. Мы даже принимали знаменитого гастролера, который явился, чтобы наставлять нас в мастерстве. Да, мы принимали здесь великого Генри Пайка! Пишется через «ай» – большой оригинал, доложу я вам! А его длинный нос так полюбился дамам!

Очень мне не нравился мой собеседник: напряженный, нервный, если б мог, наверняка бы и испариной покрылся. Хотелось оставить его в покое, но суровая реальность такова, что нам приходится использовать осведомителей независимо от того, живые они или мертвые.

– А этот ваш Генри Пайк – он долго собирается тут гастролировать?

– Знаете, проще сказать, что он решил купить театр, – заявил Николас.

– Здорово! – сказал я. – Как думаете, у меня есть шансы попасть хоть на один спектакль?

– Ох, констебль, я бы на вашем месте не лез так рьяно на этот рожон, – сказал Николас. – Мистер Пайк, он иногда бывает неожиданно суров с актерами второго плана – а у него, осмелюсь сказать, есть для вас роль.

– И тем не менее мне бы очень хотелось увидеть…

Договорить я не успел. Николас Уоллпенни внезапно исчез.

Пентаграмма была пуста, только мой «светлячок» все так же сиял в центре. Не успев погасить его, я ощутил, как что-то хватает меня за голову и тянет внутрь круга. Я запаниковал, забился, пытаясь вырваться. Найтингейл особо подчеркнул: ни шагу внутрь пентаграммы. И я вовсе не горел желанием узнать почему. Резко дернул головой, отпрянул. Пытался упираться ногами, но что-то все же тащило меня вперед, к пентаграмме. А потом я увидел: в самом ее центре, прямо под моим светлячком, в земле раскрылся темный провал ямы. Обнажились корни растений, и черви отчаянно извивались, стараясь зарыться обратно. Открылись нижние слои почвы, и под ними, еле заметная в кромешной тьме, проступила лондонская глина.

Я был уже почти на самом краю, когда вдруг понял: что бы ни тянуло меня в эту яму, оно пользуется моим собственным заклятием, подпитывается его силой. Попытался погасить шар, но он не поддался, а только ярче засиял, внезапно приняв странный желтоватый оттенок. Я так сильно отклонился назад, что перебирал ногами уже почти в горизонтальном положении. И все-таки меня тащило вперед, каблуки моих ботинок вспахивали мягкую землю.

Услышав вопль Найтингейла, я обернулся. Наставник бежал ко мне со всех ног. Я с ужасом понял, что он не успеет. В отчаянии я сделал то единственное, что еще мог. Когда тебя затягивает в инферно, трудно сосредоточиться, но я заставил себя глубоко вдохнуть и создать нужную форму. И желтый шар вдруг вспыхнул огненно-алым. Я вызвал в сознании образ, надеясь с его помощью влить туда еще магии, но не мог понять, получается у меня или нет.

Мои ноги пересекли границу пентаграммы. Я тут же ощутил чье-то жадное предвкушение, жажду крови, лютую ярость. Меня накрыло волной невыносимого, жгучего стыда, унижения и отчаянной жажды мести.

Я опустил фаербол на глубину примерно метра и взорвал.

Звук оказался неожиданно тихим, как будто тяжелый словарь уронили на пол. А потом земля подо мной поднялась на дыбы, сбила меня с ног. Я отлетел назад, упал спиной на вишневый куст. Краем глаза успел увидеть столб земли, рванувшийся вверх из провала, как товарный поезд из тоннеля. Потом я свалился с куста, и в тот же миг земляной столб, рассыпавшись, рухнул обратно.

Найтингейл ухватил меня за воротник и потащил прочь. Мы бежали, а земля вперемешку с вишневым цветом сыпалась нам на головы. Довольно объемистый кусок дерна свалился аккурат мне на макушку и рассыпался от удара, песок и соринки тонкой струйкой потекли мне за воротник.

Наступила тишина. Лишь где-то далеко шумела дорога, а немного ближе пищала автомобильная сигнализация. Мы остановились на пару минут перевести дыхание и осмотреться – мало ли что.

– А знаете что? – сказал я. – У нас теперь есть его имя.

– Вам, черт возьми, повезло, что у вас все еще есть голова, – проворчал Найтингейл. – И что же это за имя?

– Генри Пайк, – сообщил я.

– Впервые слышу.

Мой налобный фонарик, естественно, приказал долго жить, и Найтингейл рискнул зажечь «светлячка». Там, где в земле разверзлась яма, теперь осталась лишь неглубокая впадина диаметром метра три, формой напоминающая блюдце. Верхний слой дерна был буквально уничтожен, вырванная с корнем трава смешалась, будто в блендере, со стертой в порошок почвой. У себя под ногой я заметил нечто округлое, грязно-белое. Это оказался череп. Я наклонился и поднял его.

– Николас, это вы? – вопросил я.

– Питер, положите немедленно, – сказал Найтингейл. – Вы и понятия не имеете, откуда он.

Критическим взглядом окинув развороченную лужайку, он добавил:

– Настоятель вряд ли скажет нам спасибо.

Я положил череп обратно, как было велено, и вдруг заметил в земле что-то еще. Это был оловянный нагрудный значок – танцующий скелет, который, как я помнил, «носил» Николас. Очевидно, с этим значком его и похоронили.

– Мы же сказали, что ловим вандалов.

Взяв значок в руки, я ощутил едва уловимые запахи табачного дыма, пива и лошадей.

– Допустим, – сказал Найтингейл. – Но вряд ли он удовлетворится этим объяснением.

– Тогда, может быть, утечка газа?

– Под зданием церкви нет газовых труб, – возразил Найтингейл. – Он может что-то заподозрить.

– Не заподозрит, если мы скажем, что утечка газа – это фальшивая версия, придуманная для конспирации, чтобы можно было спокойно выкопать неразорвавшуюся бомбу.

– Бомбу? – переспросил Найтингейл. – Но зачем так все усложнять?

– Чтобы можно было нанять землекопов и потом хорошенько здесь порыться, – ответил я. – Тогда, возможно, удастся отыскать этого самого Генри Пайка и стереть-таки его кости в порошок.

– У вас, Питер, изворотливый ум, – заметил Найтингейл.

– Спасибо, сэр, стараюсь, – скромно ответил я.

Помимо изворотливого ума я также обладал синяком на спине размером с суповую тарелку. Еще пара-тройка красовалась на груди и ногах. В травмпункте я объяснил доктору, что неудачно повстречался с деревом. Он посмотрел на меня очень странно и, кроме нурофена, не стал ничего выписывать.

* * *

Итак, мы узнали имя. Генри Пайк. Николас намекнул, что он не местный, то есть не лежит на церковном кладбище, но мы на всякий случай решили проверить. Найтингейл связался с Центральным регистрационным управлением в Саутпорте, а я тем временем проверял всевозможных Пайков онлайн, на генеалогических сайтах типа «Генофонда». Никто из нас особо не преуспел – выяснилось только, что эта фамилия почему-то очень популярна в Калифорнии, Мичигане и штате Нью-Йорк. На совещание мы собрались в каретном сарае, что позволяло мне продолжать поиски, а Найтингейлу – смотреть матч по регби.

– Николас сказал, он был артистом, – сообщил я. – Возможно, даже «профессором», панчменом. Пьеса Пиччини была издана в 1827 году, но Николас сказал, что дух Пайка старше. Соответственно, он жил в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века. Но записи тех времен ничего не дали.

На экране «Черные» забили «Львам», сбив с ног их защитника. Судя по выражению длинного лица Найтингейла, исход игры был предрешен.

– Вам бы побеседовать с кем-то из завзятых театралов того времени, – посоветовал он.

– Снова вызывать духов? – встревожился я.

– Да нет, я вспомнил кое-кого живого, – сказал наставник. – В некотором роде.

– Вы имеете в виду Оксли? – догадался я.

– Да, и его возлюбленную невенчанную супругу, также известную как Анна-Мария де Бург Коппингер. Любовница Джона Монтегю, четвертого графа Сэндвича, сожительница Генри Айленда [33], известного специалиста по Шекспиру. Она бросила его, оставила эту юдоль скорби ради пышных лугов Чертси.

– Чертси?

– Да, именно там течет река Оксли.

Коль скоро я собирался снова навестить Оксли, то решил убить двух зайцев одним выстрелом: позвонил Беверли на ее водонепроницаемый мобильный и спросил, как насчет поездки на природу. На случай если мамин запрет все еще действовал, у меня был аргумент, что она должна помочь мне «разобраться» с Батюшкой Темзой. Но до этого дело не дошло.

– А мы поедем на «Ягуаре»? – спросила Беверли. – Извини, но в другой твоей машине жутко воняет.

Я сказал «да», и через четверть часа она позвонила в домофон каретного сарая. Очевидно, уже тусовалась где-то в Вест-Энде, когда я позвонил.

– Мама послала меня вынюхивать, где шляется этот ваш неупокоенный, – пояснила она.

На ней были черные легинсы и красная водолазка, а поверх нее – черное болеро с вышивкой.

– А ты сможешь распознать его, если увидишь? – спросил я.

– Не знаю, – пожала плечами Беверли, – но все когда-нибудь бывает в первый раз.

Я очень хотел понаблюдать, как она со своими длинными стройными ногами будет устраиваться на неудобном переднем сиденье, но потом передумал: и без того было жарковато. Папа как-то поведал мне секрет счастливой жизни. Он сказал: никогда не начинай отношения с девушкой, если не готов последовать туда, куда они могут завести. Это лучший из всех его советов, и, возможно, я сам на свет появился благодаря этому принципу. Поэтому я перестал глазеть и сосредоточил все внимание на том, чтобы аккуратно вырулить из гаража. А потом выехал на шоссе и взял курс на юго-восток, на территорию враждебной стороны.

В 671 году от Рождества Христова на месте современного Чертси, на высоком южном берегу Темзы, было основано аббатство. Самое что ни на есть традиционное учреждение англо-саксонского периода – наполовину учебно-научная база, наполовину центр экономического развития. А также прибежище для тех наследников благородных фамилий, которые решили, что им скучно всю оставшуюся жизнь тыкать мечами себе подобных. Двести лет спустя викинги, которым означенное занятие никогда не приедалось, разграбили аббатство и сожгли его дотла. Потом его отстроили заново, но, видно, его обитатели чем-то не угодили королю Эдгару Миролюбивому, ибо в 964 году он вышвырнул их, отдав аббатство ордену бенедиктинцев. Монахи этого ордена видели смысл жизни в созерцании, молитвах и очень обильной еде. Поскольку еды требовалось много, они, естественно, возделывали любой доступный кусок пахотной земли. В числе прочих результатом этого где-то в одиннадцатом веке стал канал между Пентон-Хук и плотиной Чертси. Монахи прорыли его для отвода воды из Темзы к мельницам. Я говорю «монахи прорыли», но на самом деле они, конечно, припрягли к этому каторжному труду местных крестьян. Этот искусственный приток Темзы нанесен на карты под названием Эбби-Ривер. Но когда-то его называли по-другому – Оксли-Миллз-стрим.

Я не стал говорить Беверли, куда мы едем. Но она сама догадалась, как только я свернул с развязки Клокхаус и покатил по Лондон-роуд в сторону знаменитого Стейнса [34].

– Мне нельзя туда, – запротестовала она, – это чужая территория.

– Успокойся, – отозвался я, – все согласовано.

Странная штука: я вроде родился и вырос в Лондоне, а некоторых его уголков не видел никогда в жизни. И одним из них был Стейнс. По факту он находится за пределами Лондона, и из-за малоэтажной застройки показался мне каким-то провинциальным. Проехав по мосту, мы очутились на безымянном ответвлении трассы, в коридоре высоких изгородей и заборов, из-за которых ничего не было видно. Вскоре показалась развязка, я сбавил скорость, чтобы сориентироваться, и подумал, что зря не купил GPS-навигатор.

– Налево, – сказала вдруг Беверли.

– Откуда ты знаешь?

– Ты же ищешь одного из сыновей Старика? – спросила она.

– Да, – ответил я, – Оксли.

– Тогда поворачивай налево, – безапелляционно заявила она.

Я выбрал первый же съезд, чувствуя себя довольно неуютно. Так всегда бывает, когда дорогу показывает кто-то другой, а ты слепо двигаешься по его указанию. Слева на реке я увидел пристань: ряды бело-голубых прогулочных катеров покачивались на воде. Иногда среди них попадались баркасы.

– Это его река? – спросил я.

– Скажешь тоже, – фыркнула Беверли, – это Темза. Езжай прямо.

Мы проехали по небольшому современному мостику над рекой, которая, по словам Беверли, принадлежала Оксли. За мостиком была развязка, узкая и неудобная. Было ощущение, что вокруг город лилипутов и ты едешь по их узким, тесным улочкам, мимо игрушечных коттеджей в розовой облицовке. Мы свернули направо и поехали вдоль реки. Я сбросил скорость, на случай если вдруг какой-нибудь недоумок выскочит прямо перед нами на дорогу и примется, например, распевать песни.

– Приехали, – сказала Беверли, и я припарковался. Вышел, но она осталась сидеть.

– Не думаю, что это хорошая мысль.

– Они очень милые люди, правда, – сказал я.

– Я не сомневаюсь, что они цивилизованные и воспитанные и все такое прочее, – проворчала Беверли, – но Тай это не понравится.

– Беверли, – проговорил я, – твоя мама попросила меня разобраться. Вот я и приехал разбираться. А ты приехала оказывать мне содействие. Только вряд ли у нас что-то получится, если ты будешь сидеть в машине.

Вздохнув, Беверли расстегнула ремень безопасности и вылезла. Потянулась, грациозно прогнувшись в спине, да так, что водолазка на высокой груди чуть не лопнула. Заметила, что я пялюсь, и подмигнула.

– Все косточки ноют.

Найтингейл сказал, что не стоило есть кекс, которым меня потчевала Айсис. Соответственно, близкие контакты с местными речными нимфами он тоже вряд ли одобрит. Поэтому я безуспешно пытался отвести взгляд от круглой попки Беверли и изо всех сил старался думать о работе. А заодно напоминал себе, что у меня есть еще Лесли – правда, в отдаленной и весьма туманной перспективе.

Позвонив в дверь, я тактично отступил на шаг назад.

– Кто там? – послышался голос Айсис.

– Питер Грант.

Айсис открыла дверь и лучезарно улыбнулась.

– Питер, – сказала она, – какой приятный сюрприз.

Заметив Беверли, она не перестала улыбаться, однако во взгляде промелькнула некая настороженность.

– А это у нас кто?

– Это Беверли Брук, – сказал я. – Думаю, настало время официально представить вас друг другу. Беверли, это Айсис.

Беверли нерешительно протянула руку, Айсис ее пожала.

– Рада познакомиться, Беверли, – улыбнулась она. – А мы как раз отдыхаем во дворе. Заходите, можно пройти насквозь.

Она, конечно, была далека от того, чтобы броситься бежать, потеряв всякое достоинство. Однако торопливо засеменила вперед, как поступила бы любая жена, стремясь предупредить мужа о совершенно нежданных гостях, которые уже переступили порог. Следуя за ней, я краем глаза успел оглядеть опрятные комнаты: на стенах обои в цветочек, мебель обита ситцем. Пройдя через кухонную дверь, мы оказались на заднем дворе. Он выходил прямо к реке, и Оксли построил там деревянную пристань, далеко вперед выдающуюся над водой. Две громадные плакучие ивы росли с обеих ее сторон, отгораживая кусок реки, словно маленькое озеро, и скрывая от посторонних глаз. Здесь было прохладно и спокойно, словно под сводами сельской церкви. В пруду стоял обнаженный Оксли. Буроватая вода плескалась вокруг его бедер. Он широко улыбался Айсис, а та отчаянно пыталась жестами внушить ему: «Веди себя прилично». Потом глянул мимо жены и заметил нас с Беверли.

– Кто это? – спросил он. Плечи у него напряглись, и я мог бы поклясться, что именно в этот момент солнце скрылось за набежавшим облаком. Хотя, скорее всего, это было просто совпадение.

– Это, – сказал я, – Беверли Брук. Поздоровайся, Беверли.

– Привет, – сказала Беверли.

– Я решил, что вам пора познакомиться с представителем другой стороны, – заявил я.

Оксли переступил с ноги на ногу. Беверли у меня за спиной отшагнула назад.

– Ну вот и отлично, – бодро прощебетала Айсис, – а теперь почему бы нам не выпить по чашечке чаю?

Оксли собрался было что-то сказать и даже открыл рот, но внезапно передумал. И кивнул жене:

– Да, чаю выпить хорошо бы.

Я выдохнул. Беверли нервно хихикнула, а из-за облака снова выглянуло солнце. Я взял ее за руку и повел к берегу. У Оксли было крепкое, жилистое тело человека, привыкшего к физическому труду. Айсис, очевидно, импонировала грубая сила. Но Беверли, как ни странно, больше заинтересовала вода.

– Здесь очень красиво, – сказала она.

– Хочешь присоединиться? – спросил Оксли.

– Да, конечно! – обрадовалась Беверли и, к моему изумлению, в единый миг выскользнула из болеро и водолазки, стянула легинсы и нырнула в воду, оставив перед моим мысленным взором блеск обнаженной коричневой кожи. Она подняла тучу брызг, мы с Айсис еле успели отскочить.

Подмигнув мне, Оксли обратился к супруге:

– А ты, любимая, не хочешь к нам?

– У нас есть еще один гость, – чопорно проговорила Айсис. – А я, в отличие от некоторых, еще помню, что такое хорошие манеры.

Беверли вынырнула и встала по пояс в воде, с довольной улыбкой и обнаженной грудью. Затвердевшие соски (ну не мог я не смотреть) были крупные и темные. Она устремила на меня многообещающий взгляд из-под полуопущенных век. Если ее мать была похожа на мощную морскую волну, то Беверли манила к себе, как быстрая прозрачная речка под жарким летним солнцем.

Я уже принялся было расстегивать рубашку, когда мне на плечо опустилась ладонь Айсис.

– Вы самый легковерный молодой человек, каких я только встречала, – вздохнула она. – Ну и что же нам с вами делать?

Оксли нырнул. Беверли, склонив голову набок, с лукавой улыбкой смотрела на меня. Потом тоже погрузилась в воду.

Айсис усадила меня за пластиковый садовый столик. Сама же, бормоча что-то под нос, собрала разбросанные вещи Беверли и повесила на сушилку за дверью. Оксли и Беверли были под водой уже больше минуты. Я глянул на Айсис – та казалась абсолютно спокойной.

– Они еще полчаса точно будут плавать, – пояснила она и пошла заваривать чай. А я все поглядывал на воду, но там даже ни единого пузырька не появилось. Я стал себя убеждать: ну выплыли за пристань или их просто не видно из-за деревьев. Но получалось как-то совсем ненатурально. Айсис произнесла ставшую уже привычной клятву насчет обязательств и налила мне чаю. Предложила к нему кусочек лимонного кекса, но я вежливо отказался. И спросил, не припомнит ли она некоего Генри Пайка. Это имя показалось ей знакомым.

– Я точно помню, был такой актер, – сказала она, – но их было так много, актеров и прочих разных мужчин, молодых и привлекательных. У моей старой подруги Анны Сеймур был лакей-мулат, ну один в один как вы. Кухаркам просто проходу не давал. А вы, Питер, тоже гроза кухарок? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

– Должен признаться, нет, – ответил я, вспомнив Молли.

– Да, я так и думала, – кивнула Айсис и откинулась на спинку кресла. – Его убили, – сказала она вдруг.

– Кого, лакея?

– Генри Пайка. По крайней мере, ходили такие слухи. Он будто бы стал очередной жертвой скандально известного Чарльза Маклина.

– А кто это?

– Ирландец, абсолютно невыносимый, – ответила Айсис. – Но актер талантливейший. Как-то раз убил человека прямо в Опере – поругался с ним из-за парика и убил, ткнув тростью в глаз.

– Какая прелесть, – заметил я.

– Что поделать, ирландская кровь взыграла, – вздохнула Айсис.

Маклин был актером, и его карьера развивалась удачно, но в ее расцвете он ушел со сцены и открыл питейное заведение. Дела у него там не пошли, он быстро обанкротился и вынужден был вернуться на подмостки. Он стал любимым постоянным гостем в Королевском театре.

– Да, его все любили, – вспоминала Айсис. – Как ни придешь – он всегда там, на своем излюбленном месте в оркестровой яме, за музыкантами. Анна вечно говорила: «Смотри, вон он сидит».

– Так это он убил Генри Пайка?

– По слухам – да. Но была по крайней мере дюжина свидетелей, которые утверждали, что Маклин этого не делал.

– А эти свидетели были его друзьями?

– Не только друзьями, но и поклонниками.

– А вам известно, где похоронен Генри Пайк?

– Прошу прощения, – покачала она головой, – это был такой скандал. Хотя думаю, на кладбище Сент-Пола, это бы ему как раз подошло.

Она, конечно, имела в виду тот Сент-Пол, что в Ковент-Гардене. То есть Церковь актеров. Опять все возвращалось к этому проклятому месту.

Послышался всплеск. Беверли легко взбежала на пристань, словно там под водой была лестница. Ее обнаженная темная кожа глянцевито блестела, словно шкурка тюленя. В этот момент у меня над ухом можно было стрелять из пистолета – я бы не только не отвел глаз, но даже не дрогнул бы. Повернувшись лицом к реке, она запрыгала от радости, как маленькая девочка.

– Я выиграла!

Оксли вышел из воды со всем достоинством, какое можно ждать в этой ситуации от обнаженного белого мужчины средних лет.

– Новичкам всегда везет, – ответил он.

Беверли плюхнулась на кресло рядом с моим. Ее глаза сияли, капли воды мерцали, словно жемчужины, на гладкой коже плеч и рук, на округлостях грудей. Она улыбнулась мне, а я изо всех сил старался не смотреть ниже ее лица. Оксли тоже подошел и сел напротив нас. Без лишних слов и не обращая внимания на взгляд Айсис, подцепил кусочек лимонного кекса.

– Как поплавали? – поинтересовался я.

– Питер, там под водой такое, ты просто не поверишь, – сказала Беверли.

– У тебя намокли волосы, – заметил я.

Она провела ладонью по своим выпрямленным волосам – те уже начинали понемногу курчавиться. А я все смотрел, и тут она наконец вспомнила, что абсолютно обнажена.

– Ох черт! – воскликнула она, в отчаянии устремив взгляд на Айсис.

– Полотенца в душе, дорогая, – улыбнулась та.

– Пять секунд, – сказала Беверли и юркнула в дом через заднюю дверь.

Оксли рассмеялся и потянулся за новым куском кекса, но Айсис шлепнула его по руке.

– Иди-ка надень на себя что-нибудь, старый распутник, – велела она. Оксли, вздохнув, встал и поплелся в дом, Айсис проводила его нежным взглядом.

– Они всегда такие после того, как поплавают, – вздохнула она.

– А вы плаваете вместе с ним? – спросил я.

– О да, – ответила Айсис и слегка покраснела. – Но я все же принадлежу берегу, земле. Существует равновесие между водными существами и земными. Чем больше времени они с нами проводят, тем больше становятся похожи на нас.

– А если, наоборот, мы будем проводить с ними время?

– Не спешите входить в воду, – покачала головой Айсис. – Это не то решение, которое можно принимать поспешно.

На обратном пути Беверли все время молчала. Я спросил, куда ее подбросить.

– Отвези меня, пожалуйста, домой, – сказала она. – Думаю, мне надо поговорить с мамой.

Соответственно, мне предстояло тащиться через весь город в замечательный Уаппинг. В компании подавленной и молчаливой Беверли, что уже само по себе выбивало из колеи. Я остановил машину около ее дома, и она, прежде чем выйти, попросила меня быть осторожнее. Я спросил, с чем именно, она молча пожала плечами и вдруг поцеловала меня в щеку, я даже отстраниться не успел. Потом она ушла, а я смотрел на край яркой водолазки, обтягивающий ее зад, и думал: ну и что это сейчас было?

Поймите меня правильно, я был в восторге от Беверли Брук, но не мог отделаться от беспокойства. Не в последнюю очередь потому, что Беверли, как и ее мама, могла, если хотела, вызвать эрекцию у камня. И предупреждение Айсис о том, чтобы не заходить в воду с теми, кто не на сто процентов человек, явно было только верхушкой айсберга.

Я развернулся и поехал в Безумство. Начинался час пик. Небо затянули тучи, капли дождя застучали по лобовому стеклу. Я был почти уверен, что Оксли и Беверли установили некую связь. Когда они стояли рядом у воды, было видно, что они… пожалуй, спокойны. Словно знают друг друга давно и хорошо, как близкие родственники. Бартоломью, крупнейший в Англии специалист по genii locorum, совершенно однозначно утверждал, что «духи природы», как он их называл, всегда берут что-то от местности, к которой принадлежат. Отец и Мать Темза – духи одной и той же реки, и, если мне удастся их как-то сблизить, природа стихии возьмет свое.

И если для этого потребуется еще несколько дней созерцать в реке обнаженную Беверли – что ж, такую цену я заплачу с удовольствием.

Я подумал, не связаться ли с Лесли, но решил, что не надо. Поэтому закрыл гараж и отправился через парк пешком к станции «Рассел-сквер». Купил цветов в киоске у метро, а потом, сам не зная почему, развернулся и пошел прочь, чтобы сесть в поезд на какой-нибудь другой станции.