Я был сильно разочарован, когда не обнаружил на своем столе в отделе обработки данных ни одного нового документа.

– Когда ты попал в больницу, дела передали другим сотрудникам, – пояснила Стефанопулос.

То есть я уже шесть дней числюсь в отделе убийств и за это время выполнил всего два с половиной задания. Мало того что при оценке работы это будет выглядеть не очень убедительно, так я еще здорово сомневался, что мистическое сражение в канализации с туннельным «магом земли» прокатит в качестве оправдания.

Во избежание бумажной волокиты мы не предъявили Заку никаких обвинений. Однако доходчиво объяснили, что у него есть все шансы встретить Рождество в камере, если он не будет «сотрудничать со следствием».

Кабинеты для допроса в отделе убийств – это невзрачные комнатки со стенами цвета пачек «Виндзор блю» и потертыми деревянными панелями. Из обстановки – исцарапанный деревянный стол, стулья, обычный двухкассетный магнитофон для записи. На потолке шар из помутневшего плексигласа, за которым прячется видеокамера. Зака усадили в один из этих кабинетов, и он за час воздвиг на столе небольшую горку из шоколадных оберток, увенчанную останками растерзанного пластикового стаканчика.

– Привет, прелестное создание! – улыбнулся он, когда мы с Лесли вошли.

– Ну спасибо за комплимент, – хмыкнул я.

– Есть чего пожевать? Умираю с голоду.

Я смахнул мусор в корзину для бумаг и шлепнул перед Заком сверток из вощеной бумаги, подозрительно мягкий. Зак осторожно раскрыл его, понюхал и блаженно улыбнулся.

– Молли делала?

– Что это такое? – спросила Лесли.

– Бутер с зельцем, – ответил он.

– Понятно, – протянула Лесли, которая, как и положено девушке из Эссекса, печенку от рубца вполне себе отличает. Как-то раз она добрых полчаса объясняла, какие неожиданные и замысловатые части тел животных могут таиться в блюдах «традиционной кухни», которые готовит Молли. Если вы не знаете, что такое «зельц», я лучше и говорить не буду. Остановимся на «заливном», это общее название подобных блюд.

Не будь Лесли в маске, я б наверняка увидел, как вытягивается ее лицо при виде Зака, жадно наворачивающего это кушанье.

Есть несколько методик ведения допроса по принципу кнута и пряника. Сивелл рассказывал, что раньше, когда почти все поголовно курили, достаточно было некоторое время не давать подозреваемому сигарет, и он очень скоро кололся, только бы дали покурить. Способ неплохой, если вам нужен формальный результат. Но если требуется качественная и достоверная информация, действовать надо тоньше.

Обсудив все перед допросом, мы пришли к выводу, что мало вынудить Зака заговорить. Надо еще заставить его говорить здраво и по делу. Низкий уровень сахара в его крови сделал бы только хуже, но Стефанопулос сказала, что тут главное не переборщить. Поэтому он и получил вдобавок к сладостям бутерброд с требухой.

– Итак, что скажешь насчет своего друга?

– Какого? – «не понял» Зак. – У меня много друзей.

– У которого чересчур умелые руки, – пояснил я.

Зак непонимающе уставился на меня, но я знал, что он блефует.

– С бледным лицом, – добавил я, – в толстовке с капюшоном. Крушит бетон голыми руками.

Зак покосился на магнитофон, в котором крутились две кассеты.

– А вам разве можно об этом говорить?

– Ну, нас же никто не услышит, – сказала Лесли.

Да если бы, подумал я. Найтингейл, Сивелл и Стефанопулос, скорее всего, наблюдают за нами через монитор, подключенный к камере, и пишут примечания к каждой фразе, будто боксерский поединок комментируют. Еще, небось, таблицу очков составили и ведут подсчет.

– Там, в подземке, где была вечеринка, ты пытался меня задержать, – напомнил я. – Не хотел, чтобы я гнался за ним?

– Еще бы! Видишь, чем все кончилось?

– Так ты все-таки его знаешь, – сказала Лесли.

– Ну пересекались пару раз, – пожал плечами Зак. – Иногда по делам, иногда просто тусовались вместе.

– Кто он такой?

– Его зовут Стивен, – ответил Зак, – слушайте, а как насчет еще одного «Марса»?

– Фамилия? – спросил я.

– А может, горячего шоколада? – не унимался Зак. – После зельца самое то.

– Фамилия?

– Нет у них фамилий, – вздохнул Зак.

Очень хотелось спросить, у кого это «у них», но иногда полезно, чтобы допрашиваемый решил, что ему удалось вас надурить. Поэтому я спросил, где Стивен живет.

– В Пекхэме.

Мы спросили, где конкретно, но точного адреса Зак не знал.

– А для чего ему пистолет, ты не в курсе? – спросил я.

– Какой пистолет? – удивился Зак.

– Из которого он пытался нас подстрелить.

Пару секунд Зак таращился на нас как на сумасшедших. Потом свел брови.

– А-а-а, тот пистолет! Ну, вы, наверное, что-то натворили, потому что это оружие он носит только для самозащиты. Не думайте, он не бегает с ним по улицам и не отстреливает людей.

– А тебе он его показывал?

– Что показывал?

– Пистолет. Ты его видел?

Зак откинулся на спинку стула и как-то неопределенно махнул рукой.

– Было дело, – сказал он. – Но в руки не давал.

– А ты помнишь, что это был за пистолет? – спросила Лесли.

– Да просто пушка, – ответил Зак, сложив пальцы «пистолетиком», – я не разбираюсь в огнестреле.

– Револьвер? – спросила Лесли, – или самозарядный?

– «Глок», – ответил Зак, – как у копов.

– Ты же вроде не разбираешься в огнестреле, – напомнил я.

– Это Стивен его так называл, – пояснил Зак. – Слушайте, ну налейте шоколаду, я сейчас подохну!

Столичная полиция – структура по большей части невооруженная. И поэтому она очень строго относится к незаконному владению огнестрелом. Такие дела привлекают особое внимание старших офицеров, которые не колеблясь задействуют очень серьезные ресурсы. В итоге обычно привлекают CO19, вооруженное подразделение столичной полиции. Их неофициальный девиз – «Пушки не убивают – мы убиваем из них». И Заку наверняка известно о таком серьезном подходе. И вот вопрос: что такого важного он пытается скрыть, что готов выдать своего приятеля Стивена и подтвердить, что тот незаконно владеет оружием? Особенно если учесть, что отдел убийств, осмотрев «Оксфорд-серкус» и опросив всех свидетелей, установил: у этого самого Стивена на момент выхода из вагона оружия-то и не было.

– Горячего шоколаду, значит? – переспросила Лесли, поднимаясь.

– О да! – воскликнул Зак.

Лесли спросила, буду ли я кофе. Я сказал «да» и добавил, обращаясь к магнитофону, что констебль Лесли Мэй покинула помещение для допроса.

Зак ухмыльнулся – похоже, решил, что ему удалось что-то от нас утаить. Чего мы, собственно, и добивались.

– Значит, твой приятель Стив так сказал?

– Стивен, – поправил Зак. – Он не любит, когда его называют Стивом.

– Твой приятель Стивен из Пекхэма, – кивнул я. – Как давно ты его знаешь?

– С детства, – ответил Зак.

Я заглянул в блокнот.

– С того времени, когда жил в приюте Святого Марка? – уточнил я.

– Да, так уж получилось.

– А он у нас находится в Ноттинг-Хилле, – заметил я, – меньше чем в пяти минутах ходьбы от дома Джеймса Галлахера. Далековато от Пекхэма, не находишь?

– Ну, не сидеть же на месте, – невозмутимо ответил Зак, – есть же бесплатные автобусы и все такое.

– Значит, вы вместе тусили?

– Тусили? Да, было дело. Еще частенько отрывались. А бывало, что и зависали где-нибудь.

– Где-нибудь в твоих краях? – уточнил я. – На Портобелло, в районе Лэдброк-Гроув?

– Ну, на рынке же всегда есть какая-то движуха, – ответил Зак. – А Стивен – он, знаешь, слегка повернут на искусстве. И вот мы там подрабатывали: ну, поручения разные выполняли, еще всякую всячину делали.

– А сам он каким-то искусством увлекался? – спросил я.

– Ну, руки у него растут откуда надо, – ответил Зак.

И как-то он так это сказал, что я заинтересовался: почему он так старательно обходит тему искусства?

– Может быть, гончарным делом?

Зак как-то замялся – явно подбирал слова. Но ответить не успел: вошла Лесли с подносом, на котором стояли кофе, горячий шоколад и тарелка с печеньем. К сожалению, эта часть допроса была заранее прописана в плане и импровизации не допускались. Поэтому вместо того, чтобы выжать из Зака ответ, я пометил в блокноте: Стивен – керамика? – мотив?

Лесли, доложившись магнитофону, наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Тут самый отвратный кофе во всей столичной полиции.

Я многозначительно глянул на Зака.

– Да? Надо же, как интересно.

Вид у него был равнодушный, но слегка настороженный.

– Так, говоришь, у твоего приятеля есть пистолет? – продолжал я.

– У него был пистолет, – возразил Зак, – а теперь он его, наверно, уже выкинул.

– На «Окфорд-серкус» у него пистолета уже не было, – заметил я.

– Я же говорю – выкинул.

– Не выкидывал он его, – покачала головой Лесли. – Ни в поезде, ни на путях – вообще нигде. Мы не нашли никакого оружия на всем отрезке пути от лестницы на Холланд-парк до станции «Оксфорд-серкус». Хотя очень хорошо искали.

– И вот, понимаешь, какая странная штука, – сказал я, – в меня-то стреляли не из «Глока». В меня стреляли из пистолета-пулемета «Стэн». Отличить одно от другого очень легко, можешь мне поверить.

– Да, особенно если провести баллистическую экспертизу, – добавила Лесли.

– Значит, их было как минимум двое, – заключил я, отхлебывая кофе. Он и вправду оказался мерзким. – Бледномордых типов в толстовках с капюшонами. И почему-то мне кажется, что ни один из них не родился в Пекхэме. А, Зак?

– Они родные братья, – сказал Зак.

Его упорство вызывало уважение. Но значения не имело, ибо ложь на допросе может оказаться столь же полезной, как и правда. Это потому, что всякая качественная ложь непременно содержит толику правды, способную, по мнению лжеца, помочь ему выйти сухим из воды. Правда постепенно накапливается: гораздо проще помнить ее, чем придуманные объяснения. И она, в отличие от лжи, от ответа к ответу не меняется. Поэтому надо просто перефразировать один и тот же вопрос, пока не получится четко выделить правду из лжи. Вот почему «содействие полиции в расследовании преступления» может отнять целый день. Это в лучшем случае.

– Они из народа фей? – спросила Лесли.

Зак нервно зыркнул на магнитофон, потом на камеру.

– Вам точно можно про это говорить?

– Так они из фей или нет? – переспросил я.

– Слушайте, вообще это слово употребляете только вы, – заметил Зак. – У нас никто так не говорит – если, конечно, не хочет лишиться зубов.

– Но ты говорил, твой отец был фейри, – напомнил я.

– Ну, был.

– А Реки говорят, ты наполовину гоблин.

– Вот знаете, ничо не хотел плохого сказать, но эти Реки – просто кучка надутых сук, возомнивших о себе невесть что!

На последних словах Зак слегка повысил голос.

Наконец-то, подумал я, зацепило.

– А твой друг Стивен – он гоблин? – спросила Лесли.

– Не стоит обзывать гоблинами кого попало, раз не знаешь, что это значит, – заметил Зак. Он снова говорил как обычно – простовато-беспечным тоном, но я расслышал тщательно скрываемое напряжение. Вдобавок он нервно забарабанил пальцами по столу.

– А как же нам их тогда называть? – поинтересовалась Лесли.

– Вам, – сказал Зак, наставив на нас палец, – вообще никак не надо. А что вам надо, так это оставить их в покое.

– Один из них стрелял в меня, – возразил я, – из пистолета-пулемета, а второй пытался меня закопать. Прямо, мать его, в землю, Зак, и оставить там подыхать. Черта с два я их оставлю в покое, вот что я тебе скажу.

– Они просто защищали… – начал Зак и осекся.

– Что защищали?

– Себя, – сказал он. – Ты исааковец, и мы много о тебе слышали. Знаем, что будет, если ты окажешься не в то время не в том месте.

Значит, точно фейри, подумал я.

– Так кого они защищали? – повторил я вопрос.

– Себя.

Врет и не краснеет.

– А как зовут его брата?

Пауза.

– Маркус.

Снова врет.

– А он, наверно, очень любит овощи? – спросила Лесли. – Раз братцы Ноланы на двоих каждый раз привозят такую кучу зелени.

– Ну, они ведут активный и здоровый образ жизни, – «пояснил» Зак.

– Зак, – вздохнул я, – мы совсем тупые, по-твоему?

– Даже не знаю, – ответил он, – вам по десятибалльной шкале подсчитать?

– Кто они такие? – резко спросила Лесли.

Зак открыл было рот спросить, кто «они», но Лесли сердито стукнула кулаком по столу.

– Зак, у меня очень чешется лицо под маской, – прошипела она, – чем скорее ты скажешь правду, тем скорее я окажусь дома и смогу ее снять.

– Так кто они? – спросил я.

– Просто люди, – выдохнул Зак, – и вам следует оставить их в покое.

– Слишком поздно, – ответил я, – твой приятель вызвал коллапс на Центральной ветке во время предрождественского ажиотажа. Власти говорят об ущербе в миллионы фунтов и о том, что станция в ближайшие полгода не откроется. Как думаешь, им понравится, если я приду и скажу: мы знаем, кто это сделал, но решили отпустить его с миром?

Зак театрально стукнулся лбом о стол и застонал.

– Нам нужны сведения, которые можно сообщить руководству, – сказал я. – Поделись этими сведениями, и мы заключим с тобой соглашение.

– А какие гарантии дадите? – спросил Зак.

– Честное слово.

– Не обижайся, Питер, – хмыкнул Зак, – но мне не нужно слово марионетки. Обещание должен дать тот, кто дергает за ниточки. То есть Найтингейл.

– Если они действительно особенные, – сказал я, – то мы можем не предавать это дело большой огласке. Но уж если тебе непременно надо подключить моего босса, то придется для начала все рассказать мне.

– Так все-таки, кто же они? – снова спросила Лесли.

Насколько знал Зак, именно их повстречали Юджин Бил и Патрик Галлахер, когда прокладывали рельсы к югу от реки.

– Это когда они там рыли коллекторы? – спросил я.

– Не, еще до того, – покачал головой Зак, – они помогали копать тоннель в Уоппинге.

Тогда понятно, подумал я, почему у бригады Била дела резко пошли в гору.

– Так ты говоришь, они не из фей, – продолжил я, – но от других людей они отличаются?

– Угу.

– Чем именно отличаются? – спросила Лесли.

– Ну как, – сказал Зак, – различия ведь бывают двух видов, правильно? Можно родиться другим. Как я, или дочки Темзы, или те, кого вы называете «феями», хотя ни черта не понимаете, что это означает. А можно стать другим по собственному выбору, как ты или мастер Найтингейл.

Он вдруг нахмурился, указывая на меня пальцем.

– Ну ладно, трех видов: те, кто родился другим, кто пожелал стать другим и кто стал другим по чьей-то воле.

Он перевел палец на Лесли:

– Например, после несчастного случая.

Лесли пристально посмотрела на палец, и Зак его тут же опустил.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Лесли велела не отвлекаться.

– Обо мне не беспокойся, – сказала она. – Так они, значит, от рождения другие, ты это хочешь сказать?

Зак кивнул. Так и хотелось написать в блокноте «другой подвид», но доктор Валид как-то раз сделал мне суровое внушение на тему «не используй биологические термины, не зная их точного значения». Я написал «мутанты» и сразу зачеркнул. Доктору придется обойтись формулировкой «другие от рождения».

Лесли заставила его подтвердить это вслух: допрос по-прежнему записывался.

– Да, от рождения, – снова кивнул Зак. – Откуда они вообще взялись – понятия не имею. Галлахер и Билы где-то пересеклись с ними в те времена, когда копали тоннель. Может, из-под земли достали, не знаю.

– А та керамика – это ведь их работа, верно? – спросил я.

Зак опять кивнул и, повинуясь косому взгляду Лесли, сказал вслух:

– Да, это они ее делали.

– Но название у них есть? – спросила Лесли.

– У кого?

– Ну у тех, кто ее делал. Как-то же их надо называть? Гномами, эльфами, гоблинами – как?

– Мы зовем их Тихим Народом, – ответил Зак.

– И ты привел Джеймса Галлахера к ним под землю? – спросил я, не дав Лесли возможности уточнить, вправду ли они «тихие».

– Мне кое-кто шепнул, что он интересуется «Имперской керамикой», – ответил Зак, – и я решил на этом подзаработать. Поэтому и познакомился с ним. Помнишь, я рассказывал тогда, в первый раз, как показывал ему город и все такое?

– А ту вазу для фруктов ты покупал?

– Не вазу, – сказал Зак, – статуэтку. Точнее, я сводил его на гоблинскую барахолку, и там он ее купил.

Лесли недовольно покосилась на меня, когда я сообщил магнитофону, что под «гоблинской барахолкой» имелся в виду нелегальный передвижной базар. Но я подумал, Найтингейл в любом случае захочет уточнить.

– Это которая на Повис-сквер?

– Не, – помотал головой Зак, – на предыдущую. Ту, что была на Повис-сквер, он потом сам нашел, без меня. Смышленый парень был, что правда, то правда.

С этими словами он взял кружку и принялся пальцем собирать со стенок остатки горячего шоколада.

– А ваза для фруктов?

– Тоже сам купил.

Рискуя снова навлечь на себя гнев Лесли, я продолжил отклоняться от темы. Достал ту самую миску, специально захваченную из Безумства как раз на этот случай. Ее вестигий ощущался даже сквозь пластиковый пакет для вещдоков. Я поставил миску на стол и пододвинул к Заку.

– Это она?

– Она, – кивнул Зак, даже не глянув.

– Та самая? – уточнил я. – Не похожая, а именно та?

– Угу.

– А откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и все.

– И что, ты так можешь идентифицировать любую глиняную посудину? – поинтересовался я. – Или твои суперспособности распространяются только на керамику?

– Чего?

– Если я сейчас принесу из столовки тарелку и покажу тебе – сможешь ты через неделю выбрать ее из ряда тарелок, выставленных на опознание?

Опознание тарелок… одному богу известно, что на это скажет Сивелл.

– Да ты рехнулся, что ли? – возмутился Зак. – Она ж не на китайской штамповальне сделана. Ее изготовил Тихий Народ.

Он говорил медленно, словно желая, чтоб я как следует понял.

– У них не бывает двух одинаковых изделий, как не бывает одинаковых человеческих лиц. Вот почему я знаю, что это именно та миска.

Я подумал: возможно ли, что Зак – полуфейри, полугоблин, полу-непонятно-кто – воспринимает вестигии иначе, чем я, Лесли или Найтингейл. Если да, тогда логично, что и реагирует он на них по-другому: возможно, более спокойно. Я сделал в блокноте соответствующую пометку, понимая, что Лесли сейчас снова возмутится.

– Идем дальше, – сказала она, словно услышав мои мысли. – Так, значит, ты привел Джеймса Галлахера в коллектор на встречу с этим Тихим Народом?

Зак улыбнулся.

– Слушай, а сними маску – ты же знаешь, мы не против. Да, Питер?

Я ожидал, что она либо пропустит это мимо ушей, либо скажет, чтобы он заткнулся. Но она вместо этого повернула голову ко мне и вопросительно посмотрела.

– А у меня не надо спрашивать, – пожал я плечами, все еще надеясь, что она не станет снимать.

Потом снова глянула на Зака, тот криво ухмыльнулся.

– Я ее сниму, – тихо сказала Лесли, – если ты перестанешь морочить нам голову.

– Идет, – тут же кивнул он.

Лесли расстегнула маску и аккуратно сняла. Ее лицо было все так же безобразно и блестело от пота. Я на миг «завис» и только потом сообразил подать ей салфетки. Она принялась вытирать лицо, а я заметил вдруг, что Зак глядит на меня, как-то нехорошо сощурившись.

– Ну вот, маска снята, – сказал я, – твой ход.

– Давай, – кивнула Лесли. – Про Джеймса Галлахера и семерых гномов.

– Кто сказал «гномов»?

Мы молча смотрели на Зака. Деваться ему было некуда, пришлось рассказывать.

Джеймс Галлахер, как выяснилось, обладал упорством, свойственным только американцам – да еще, пожалуй, агентам по продаже пластиковых окон. Зак чего только не делал, даже рванул бегом до ларька с алкоголем. Но бесполезно: Джеймс стоял на своем.

– И тогда, – сказал Зак, – мы разжились кое-какой экипировкой и нырнули в кроличью нору.

Это была на редкость вонючая кроличья нора. Я заставил Зака точно отметить на распечатке Гугл-карты то место, где они проникли в коллектор. Это оказался тот самый люк в пятидесяти метрах от дома Джеймса. Уж не им ли воспользовалась агент Рейнолдс, подумал я.

Еще некоторое время мы потратили на то, чтоб показать Заку ботинки Джеймса и получить подтверждение, что это таки его ботинки. Ну или просто похожи на те, что Джеймс купил для вылазки в коллектор, а так ведь они могут быть чьи угодно, разве нет? Было бы странновато, если б он так уж внимательно приглядывался к ботинкам Джеймса, а?

– Хотя, если ты повернут на обуви, почему нет, – добавил Зак, – люди ведь все разные.

Я еле сдерживался, чтобы не побиться головой об стол.

В конце концов Лесли кратко, но доходчиво дала Заку понять, что еще немного, и побьет его головой об стол. Подействовало: мы перешли наконец к эпизоду, когда он представил Джеймса Галлахера Тихому Народу.

– Не то чтобы они вот прям так и назывались…

– Спасибо, про неоднозначность мы поняли, – пресек я очередное «пояснение».

Но Зак мало того что не знал их точного названия, он еще не мог с уверенностью сказать, где они живут.

– Я знаю, как добраться к ним под землей, – пожал он плечами, – но хоть убейте, не в курсе, где это наверху. Ну вы поняли.

Где-то в Ноттинг-Хилле. Точнее он не знал.

А я подозревал, что как раз таки знаю. Но делиться подозрениями не спешил.

И еще Зак хотел, чтобы мы запомнили: они живут вовсе не в канализации. У них есть собственные тоннели, сухие и удобные. Нет, описать он их не может.

– Там ничего не видно, они не любят света.

Джеймс же с первого прикосновения воспылал к ним любовью.

– Только и говорил, что об этих стенах, – сказал Зак.

– А что в них такого? – спросил я.

– Ему нравилось, какие они на ощупь. А Тихому Народу понравился Джеймс – они, типа, в нем увидели родственную душу. Тогда они первый раз и пропустили меня через коридор – и то, наверно, потому, что я дружу со Стивеном.

– Так, значит, Стивен – его настоящее имя.

– Да, – кивнул Зак. – Поверьте, я не вру. У них у всех такие имена: Стивен, Джордж, Генри… Даже странно, что они не носят плоских шляп и штанов на подтяжках.

Но на поверхность они почти не выходят, Стивен скорее исключение из этого правила. Зак сказал, те, кто взаимодействует с наземным миром, с ними не живут.

– Так что там искал Джеймс? – спросила Лесли.

– Не знаю, – пожал плечами Зак, – может, что-то связанное с искусством. А может, девчонку какую подцепил. Есть у них присловье: фею познаешь – назад пути не узнаешь.

Что-то он скрывал. Слишком уж упорно раз за разом уходил от темы.

– Стало быть, Джеймс пошел к ним тоннель, а ты остался снаружи? – спросила Лесли.

– В коридоре, – уточнил Зак.

– Но сам-то как думаешь, зачем он туда пошел?

– Меня вообще дальше коридора не пустили – и это после того, что я для них сделал! – сказал Зак, пафосно складывая руки на груди. – Не хотят меня там видеть, и все тут.

– А Джеймса, значит, хотели, – заключил я. – И ты обиделся?

– Вообще да, – сказал Зак, – должен сказать, было такое дело.

Еще бы: радостная встреча, обнимашки и веселье достались Джеймсу, а Зака, хотя он столько раз покрывал Стивена или разруливал за него наверху всякие проблемы, не пустили. Только потому, что он не потомок Билов или Галлахеров. Никакого упитанного тельца[209] ему не приготовили – хотя о тельцах, тем более упитанных, речи вообще не шло.

– Но все равно, – возмущался Зак, – хоть бы как поблагодарили.

Вот почему надо держать язык за зубами, если сидишь на допросе в полицейском участке. Мы ведь с Лесли были вполне готовы вычеркнуть Зака из списка подозреваемых – пока он не обнаружил свою неприязнь. А это уже был мотив.

Мы переглянулись. Я понял: она тоже слабо верит, что Зак убийца. Отвел глаза и вдруг понял, что посмотрел на нее без маски и просто прочитал мысль на лице, впервые не подумав о том, во что оно превратилось.

– А Грэму Билу подносили упитанного тельца? – спросил я. – Или, может, Райану Кэрроллу?

– Кто такой Райан Кэрролл? – спросил Зак.

– Известный художник и скульптор, – ответил я. – Джеймс был его поклонником.

– Извини, не знаю такого, – пожал плечами Зак, – не могу же я знать всех и каждого. Но если это был правильный Кэрролл – то да, и его могли впустить.

– А как насчет Грэма Била? Директора фирмы? – спросил я.

– Бывал он там, – кивнул Зак. – Но гораздо чаще заходил его брат. Очень уж любил копать. Жаль, что так погиб. Стивен говорил, с тех пор Грэма Била они больше не видели.

– Сколько их там? – спросила Лесли.

– Не знаю.

– Десять, двадцать, двести?

– Больше двадцати, – сказал Зак, – по крайней мере несколько семей.

– Семей, – выдохнула Лесли, – о боже.

– Они многие сотни лет живут наособицу, – сказал Зак. – Зуб даю, твой наставник и знать о них не знал. А теперь-то что? Явитесь туда всей толпой? Узнаете, что их дети не ходят в школу, и доложите в соцзащиту? Выпишете штраф за незаконное проживание в метро?

Он прожигал меня гневным взглядом.

– Чего молчишь? Сами не знаете, что будете делать, так ведь?

Он был прав. Я действительно не знал, что мы будем делать. Но ведь для этого Бог и создал начальство.

Однако и оно не знало, что делать дальше.

– Вам было известно, что там живут люди? – спросил Сивелл у Найтингейла.

Мы собрались возле маркерной доски в отделе убийств – там обычно висят расписания, записки и фото тех, кого только что вычеркнули из списка подозреваемых или свидетелей.

– Нет, – ответил мой шеф.

– Может, сейчас и не время об этом говорить, – надулся Сивелл, – но для меня налицо явный недосмотр с вашей стороны. Припомните, Томас, что случилось за этот год: я завел излишне близкое знакомство с мистером Панчем и участвовал в поджоге Ковент-Гардена. А Мириам достались бабы с зубастыми вагинами и люди-кошки. И теперь, значит, вы хотите поставить меня перед фактом, что под Ноттинг-Хиллом живут гребаные люди-кроты, вооруженные пистолетами «Стэн»? И их там целое гребаное поселение? Меня постоянно призывают считаться с вашим мнением во всем, что касается необычных и особых дел, но теперь у меня есть все основания выражать крайнее недовольство вашим подходом к служебным обязанностям!

– Это, разумеется, очень досадно… – начал было Найтингейл.

– Это, вашу мать, не досадно, – очень тихо сказал Сивелл. – Это просто непрофессионально.

Я уже достаточно хорошо знал Найтингейла и только поэтому уловил, как он едва заметно поморщился. И понял, что это означает.

– Вы, разумеется, правы, – вежливо сказал Найтингейл. – Я допустил недосмотр и приношу свои извинения.

Взгляд Стефанопулос вопрошал: «Че за хрень происходит?» А я и сам не понимал. Даже у Сивелла вид был настороженный.

– До того как стать главой Безумства, – пояснил Найтингейл, – я редко участвовал в городских операциях. Большую часть времени проводил за границей. Мы лишились большей части наших… – Он замялся, подбирая выражение. – Словом, большинство моих коллег, имеющих опыт подобной работы, не могли более нести службу. Весьма вероятно, что я нашел бы упоминания об этих подземных людях в соответствующей литературе, однако меня, как и вас, в последнее время отвлекали внешние факторы.

Сивелл сощурился.

– Я хочу, чтобы мы отправились туда как можно скорее. Пока эти гады не зарылись под землю. В смысле, не залегли на дно, – добавил он, сообразив, что сказал.

– Я предлагаю провести эту операцию после Рождества, – сказал Найтингейл.

– Хотя бы из-за сверхурочных, – кивнула Стефанопулос. – Как вы знаете, и СО19, и транспортники будут заняты на своих операциях аж до Нового года. Они непременно потребуют сверхурочных. А малым числом соваться в подземку нежелательно.

– Но мы можем хотя бы допросить Грэма Била? Сегодня после обеда? – спросил Сивелл.

– Это не такая уж чертовски сложная задача, по-моему.

– И еще Райана Кэрролла, скульптора, – добавил я. – Нужно выяснить, были ли у него контакты с Тихим Народом.

– Тихим, мать его, Народом, – покачал головой Сивелл. – Короче, сразу после Рождества первым делом собираем всех представителей рода человеческого – тепленькими, прямо от рождественского стола. И как только у всех выветрится похмелье, сразу двигаем в подземку.

– Я переговорю с «Темз Уотер», – пообещал Найтингейл.

– Обещаете? – нахмурился Сивелл. – Это было бы прекрасно.

Вздохнув, Стефанопулос многозначительно глянула на меня.

– Кофе? – предложил я.

– Спасибо, Питер, с удовольствием.

Столовка здесь была не самая мерзкая. Даже несмотря на безвкусное «рождественское оформление» в виде мишуры, обмотанной вокруг кассового аппарата и разбросанной в витрине среди конфет, батончиков-мюсли и пачек печенья. Я не стал повторять ошибку и взял чай.

Пока кассирша – уроженка Конго – пробивала мой заказ, я огляделся и увидел, что мишура висит прямо над лотками с горячим, а конец ее болтается совсем низко над котлом с «вечным» рагу. И периодически туда макается, когда налетает сквозняк. Вот из-за такого отношения к гигиене питания сотрудники частенько и уходят на больничный. Но тут, конечно, свою роль еще играет перебор взаимодействия со служебными собаками, природными стихиями и добрыми горожанами.

Они тут что, подумал я, не знают про кишечную палочку?

Аккуратно поставил поднос, развернулся и пулей вылетел из столовки. Помчался вверх по лестнице обратно в отдел, перепрыгивая через три ступеньки зараз.

Похоже, не суждено мне тут платить за чай-кофе.

– Нам надо в подземку сегодня, – с порога брякнул я. – Пока Кевин, мать его, Нолан, не уничтожил половину ее жителей.