Проснулся я в одноместной палате, наверно, той самой, где отлеживался Найтингейл, когда его подстрелили. И обнаружил, что Лесли уснула на стуле рядом с моей кроватью. Она не может спать в маске, поэтому сняла ее и неуклюже отвернула голову, чтобы кто-нибудь, случайно заглянув в палату, не увидел ее лица. Маску она зажала в руке, чтобы моментально нацепить, если я вдруг проснусь.

Во сне ее лицо выглядело не менее ужасно. Но – вот странно – больше походило на нормальное. Сейчас смотреть было проще: я точно знал, что она не глядит на меня в ответ, не пытается оценить мою реакцию. На улице было темно, зимой это может означать и ранний вечер, и раннее утро. Поразмыслив, я решил не будить Лесли сразу: мало ли что она учинит, если увидит, что я пялюсь на нее без спросу.

Поэтому опустился обратно на кровать, прикрыл глаза и нарочито громко застонал. Лесли проснулась.

– Все уже, – сказала она. – Надела, можешь смотреть.

До меня дошло, сколько времени я проспал, лишь когда приспичило так, что пришлось бегом бежать в туалет. Я провел там какое-то запредельное количество времени, справляя малую нужду. Приняв душ и надев свежую больничную рубашку – с вырезом на спине, как и у предыдущей, – я с удовольствием забрался обратно в кровать и снова заснул.

Когда проснулся, было светло и пахло едой из Макдоналдса. В животе заурчало.

Запрещенную еду принесла Лесли, вместе с газетами и заверениями, что Кумар и Рейнолдс отделались синяками и ссадинами.

– А все-таки, что там забыла мисс ФБР? – поинтересовалась Лесли. В обмен на бигмак и обещание принести нормальные чистые шмотки я поведал ей историю необыкновенных приключений Питера Гранта под землей. Особенно ее впечатлили тусовка на «Холланд-парк» и момент, когда я посредством галлюцинаций перенесся аж в четырнадцатый век.

– Держу пари, он красавчик, – сказала она, когда я упомянул Тайберна. – Все эти сверхъестественные чуваки такие красавчики.

Я почти боялся, но все же спросил:

– Про нас что, в газетах пишут?

Лесли показала какое-то бульварное издание с заголовком на первой странице: «Кошмар в метро». Как по мне, газетчики очень сильно приуменьшили. Я заметил, что они забыли упомянуть предрождественскую суету, и тогда Лесли протянула мне еще одну «желтую» газетенку. Всю первую страницу занимала «Рождественская жуть в подземке». Я с трудом подавил желание рухнуть обратно на подушки и накрыться одеялом с головой.

Комиссар с телеэкранов категорически заявил, что о теракте говорить не приходится, это подтверждает Транспорт Лондона и Министерство внутренних дел. Инцидент позиционировался как авария в системе водоснабжения, которая вызвала повреждение несущих конструкций, внезапное обрушение платформы и, как следствие, локальный транспортный коллапс. Ущерб ограничивался одной станцией, и движение поездов рассчитывали восстановить ко второму дню Рождества, когда начнутся распродажи.

В новостях не показали ни записей наружных камер наблюдения, ни даже видео, снятых на смартфон. Как я выяснил позже, та фигня, которую учинил наш «маг земли», напрочь спалила все микрочипы в радиусе десяти метров. А в радиусе еще двадцати попортила большую часть камер и смартфонов.

– Поздравляю, – усмехнулась Лесли. – После такого о пожаре в Ковент-Гардене никто и не вспомнит.

– Мое имя упоминали?

– Как ни странно, нет, – ответила Лесли. – Когда тебя стали доставать, у какой-то очень беременной женщины начались роды. Она разрешилась прямо в медпункте на станции, почти перед объективами камер.

– Может, это отвлекло газетчиков? – с надеждой спросил я.

– Еще как, – кивнула Лесли, – у нее двойня.

Уж вряд ли Найтингейл или еще кто-нибудь намеренно это устроил, подумал я. Ну, то есть нельзя же постоянно держать в резерве бригады беременных женщин, это как минимум непрактично. Вот черт, все газетные редакторы сейчас наверняка бьются головой об стол, силясь впихнуть в заголовок первой полосы слова «чудо» и «малыш».

– Ставлю на «Чудесных рождественских малышей», – сказал я.

– Не, «Рождественские малыши – чудесное рождение», – возразила Лесли. – Это отбросило кишечную палочку аж на четвертую страницу.

– А сюда заходил еще кто-нибудь? – спросил я. Сивелл со Стефанопулос вряд ли в восторге от нашей «сенсации».

– Найтингейл, – сказала Лесли. – Хотел отругать тебя как следует, чтобы продемонстрировать свою заботу. Разумеется, в суровой мужской манере, исключающей любые гнусные домыслы на тему ориентации. Но ты крепко спал, поэтому он походил-походил вокруг твоего одра, да и свалил.

– А у тебя там чем дело закончилось? – спросил я.

– В отличие от некоторых, – съязвила Лесли, – я выполняла прямые обязанности офицера полиции.

– Ну, кто-то же должен был, – пожал я плечами.

Лесли устремила на меня долгий и пристальный взгляд. Иногда мне, несмотря на маску, удается понять, что она думает. А иногда не удается.

– Они связаны между собой, – наконец сказала она. – Все три семьи: Билы, Галлахеры и Ноланы. А знаешь, что именно их связывает?

– «Несокрушимая Имперская Керамика»?

– Нет, там обошлось без Ноланов, – покачала она головой. Выудила мандарин из вазочки на прикроватном столике. – По крайней мере, на начальном этапе. Ноланы появились позже. Компанию же в 1865 году основали Юджин Бил, Патрик Галлахер и Мэттью Кэрролл – обрати внимание на фамилии.

– Да уж, они крайне редкие, – кивнул я.

– Я узнавала в Регистрационной палате, – продолжала Лесли, пропустив мою шпильку мимо ушей, – Билы всегда были совладельцами «Имперской керамики». К моменту банкротства от нее уже остался жалкий огрызок некогда масштабного и серьезного предприятия, которое занималось проектированием, строительством и инженерным субподрядом. Сын Мэттью Кэрролла, Уильям, числится в реестре как глава дублинского отделения этой фирмы. Знаю, на какие мысли это тебя наводит – и угадай, кому принадлежит печь для обжига?

– Райану Кэрроллу.

– Точно, – кивнула Лесли, помахав блокнотом. – Он не платит за аренду мастерской. Значит, либо у него там хорошие семейные связи, либо Билам просто импонирует его фамилия.

– Может, нам его допросить?

– Думаешь?

– А Джеймс Галлахер? Как он со всем этим связан?

– О, это прекрасная история. Тебе понравится.

По словам Лесли, у американских сенаторов вместо обычных блогов есть огромные, пафосные, профессионально разработанные сайты – во множественном числе. И там можно найти всю информацию, которая вам нужна. Точнее, всю, какая вам нужна по мнению сенатора.

– Но милых котиков там, конечно, маловато, – добавила Лесли.

А вот чего там достаточно, так это данных о семье сенатора Галлахера. Есть там и жизнеописание Шона Галлахера, который эмигрировал в Штаты в 1864 году, мечтая о новой жизни, полной свободы, равенства и яблочных пирогов.

– А также чтобы избежать ареста по подозрению в убийстве, – добавила Лесли. – Это информация из судебного архива. Шарахнул какого-то типа по башке бутылкой в пабе, где в основном пили чернорабочие, местные хулиганы и прочие темные личности.

– А он его правда убил?

– Тогда дела расследовали по старинке, – сказала Лесли. – Один пьяный ирландец пристукнул другого ирландца, не менее пьяного. Все слышали, как они принялись спорить и ругаться, но само убийство никто не видел. Все, кто был в заведении, совершено внезапно ослепли и оглохли. Вероятно, из-за джина, который дружно потребляли. Так или иначе, его брат Патрик вместе с Юджином Билом внесли за него залог и оплатили ему побег в Штаты.

А уж там он и его потомки основали пользующуюся дурной славой политическую систему Нью-Йорка. Почему дурной, Лесли не могла сказать – знала только, что все так говорят.

И все же на что мы наткнулись там, в коллекторе? На тайное общество? На другую расу? Найтингейлу надо рассказать все как есть. А вот шеф-инспектор Сивелл потребует гораздо более «веских доказательств», прежде чем разрешит проводить допросы.

– Нужно посмотреть в Общей библиотеке, – решил я. – Может, там есть что-то по довоенным тоннелям.

– Вообще-то завтра Рождество, если ты не в курсе, – напомнила Лесли.

– Ага, я и забыл, – отозвался я. – Хочешь сказать, с меня подарок?

– Хочу сказать, что завтра уезжаю к родителям в Эссекс, – пояснила она. – И да, я помню про твою странную неприязнь к регламенту. Но и ты не забывай, что следствием по делу Крокодильчиков руководит Найтингейл, а по делу Джеймса Галлахера – Сивелл. А значит, без их разрешения ты не предпринимаешь ничего. Даже с кровати не встаешь.

– Ну тогда хотя бы принеси мне ноутбук, – потребовал я.

– Окей, – кивнула Лесли.

– И винограду. Лежу тут, понимаешь, уже сутки, а винограду так никто и не принес!

Кивнув еще раз, Лесли отчалила. А я заглянул в мусорку под столом и обнаружил там целых два пластиковых контейнера с ощипанными виноградными веточками. Следующие полчаса я упоенно продумывал многочисленные ответные каверзы, одну интереснее другой. Потом пришел Найтингейл, принес сменную одежду. В его понимании это был строгий темно-синий костюм «Маркс и Спенсер», который я, вообще говоря, берег. И надевал сугубо на похороны и судебные заседания.

Я принялся излагать ему свои соображения насчет Безликого и Кроссрейла, и с каждым словом они казались мне все менее убедительными. Однако Найтингейл решил, что проверить все же стоит.

– Хотя бы для того, – сказал он, – чтобы исключить такую возможность.

Тут нас прервал очень молодой темнокожий ординатор с короткими толстыми пальцами и бирмингемским акцентом. Он в очередной раз померил мне давление и взял анализ крови. Я спросил про доктора Валида и выяснил, что, поскольку моя жизнь вне опасности, он уехал вчера вечером в Шотландию.

– Просто чудо, что вы избежали травм, – сказал ординатор. – Но доктор велел оставаться здесь до завтра, вас еще надо понаблюдать. Вы переохладились, так что должны отдыхать, отогреваться и пить много жидкости.

Я заверил его, что так и собираюсь поступить, и он, удовлетворенный, вышел из палаты. Найтингейл сказал, что у меня усталый вид и что он тоже оставляет меня в покое. Я пожаловался, что скучно, и он, выдав мне «Дейли телеграф», предложил поразгадывать кроссворд. Сработало: через пятнадцать минут я бессильно шлепнул газетой по подушке.

– Двенадцать по вертикали, – сказала Тайберн. – Обязательство перед кем-то, четыре буквы.

Она стояла в дверном проеме. На ней были коричневые брюки и белоснежный свитер из ангорской шерсти.

– Может, дадите прийти в себя? – попросил я. – А потом уж таскайте по инстанциям.

Тайберн вошла и чопорно уселась на самый краешек кровати. Оглядела палату, нахмурилась:

– Почему тебе никто не принес виноград?

– Сам удивляюсь, – ответил я. – А вы вот даже без цветов пришли.

– Вы действительно считаете, что в системе коллекторов живут люди?

– А вы?

– Я полагаю, такое возможно, – сказала она. – И если да, к этому вопросу надо подойти со всей ответственностью.

– И вы считаете, что справитесь с этим?

– Я богиня этого места, – напомнила леди Тай. – Кому же, как не мне?

Я, конечно, мог сказать, что мы с Найтингейлом держим все под контролем, но сомневался, что она в нынешней обстановке в это поверит.

Тайберн наклонилась ко мне и пристально посмотрела в глаза.

– И сколько, по-твоему, это может продолжаться? – спросила она. – Если в коллекторах действительно живут люди, не лучше ли помочь им влиться в нормальное общество?

– Начислить пенсии, выдать квартиры и отправить детей в школы? – уточнил я.

– Может быть, – кивнула она. – Или хотя бы как-то привести в порядок их нынешнее место жительства, обеспечить образование и квалифицированную медицинскую помощь. Им нужна поддержка. Или хотя бы возможность выбора.

– Это если там и вправду люди, – заметил я.

– Я лишь хочу, – вздохнула Тайберн, вставая, – чтобы ты хоть немного об этом задумался.

Я досадливо застонал, и она вышла. Очень хотелось есть, и я как раз подумывал спуститься вниз, найти чего-нибудь пожевать. И тут пришли мои родители. Принесли тройную порцию риса по-нигерийски, острую говядину и – о, счастье! – два пластиковых контейнера свежепожаренных бананов. Мама тревожилась из-за вспышки кишечной палочки, а будучи профессионалом, придерживалась определенного мнения о стандартах чистоты в больницах. Поэтому настрого запретила мне есть здешнюю еду. Как примерный сын, я послушно наелся до отвала и дал честное слово, что Рождество в любом случае буду встречать у тетушки Джо.

Почти кило риса по-нигерийски даже бегемота свалит с ног, поэтому, когда родители ушли, я лег в кровать и сразу задремал. А когда снова открыл глаза, увидел, как Закари Палмер лезет в мой контейнер с бананами.

– Эй!

Он шлепнул обратно банан и расплылся в улыбке.

– Твоя мама офигительно готовит! Полный отпад!

– А ну отдай, мерзкий воришка! Это мое! – сказал я, отбирая у него контейнер. Ничуть не смутившись, Зак переключился на фрукты. Водолазка на нем была чистая, на рукавах до сих пор виднелись острые складки. Такие остаются только после утюга Молли.

– Ты что тут забыл? – спросил я.

– Ну как: пришел убедиться, что ты в порядке.

– Мило, – хмыкнул я.

– Не моя идея, ты ж понимаешь, но он малость беспокоится, – сказал Зак.

– Он? Кто это «он»?

Зак застыл, не донеся до рта мандариновую дольку.

– Э-э-э… я сказал «он»?

– Сказал, – кивнул я.

– А… а можно все-таки немножко бананов?

– Нет, нельзя, – сказал я, покрепче сжимая контейнер.

– Ну и ладно. Бывай тогда! – улыбнулся он. Бросился к двери и был таков.

В жизни есть моменты, когда ты должен что-то сделать, хотя знаешь, что это будет неприятно, больно или унизительно. А то и все вместе. Пойти, например, к зубному, первый раз пригласить девушку на свидание, субботним вечером разогнать чересчур буйный мальчишник у бара «Румба». Или, как вот сейчас, бежать за подозреваемым, путаясь в длинной больничной рубашке с вырезом на спине.

Я помчался прямо к лестнице: Зак либо рванул к лифтам, и там я его прищучу, либо тоже к лестнице, и тогда он окажется точно передо мной. Но, форсировав несколько тяжелых пожарных дверей и оказавшись на лестничной площадке, я его не обнаружил. И поскакал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Остановился только на пару секунд – проораться, когда больно ударился пальцем.

Лесли утверждает, что залог успешной погони – знать, куда преступник бежит. Даже если конечная его цель неизвестна, все равно надо попытаться угадать, где ему можно окончательно перерезать путь. В нашем случае это было фойе первого этажа: только через него можно войти или выйти. Именно туда я и помчался. К сожалению, выходов было два, в противоположных концах фойе. Гололед, вспышка гриппа и агрессивный предрождественский шопинг сделали свое дело: первый этаж буквально наводнили пациенты и их родственники.

Если бы у Зака хватило ума пройти через фойе медленно и спокойно, ему бы удалось смыться. Но он, к счастью для меня, бегом бросился к северному выходу, так что я мог просто ориентироваться на недовольные возгласы тех, кого он расталкивал, стремясь выскочить на улицу. Правда, они завопили еще громче, когда на них понесся я. Страшно же: одетый в больничную рубашку негроид, хоть и посветлевший по зимнему времени. Естественно, все поняли происходящее неправильно и бросились в разные стороны, дабы убраться с моего пути.

Я слетел вниз по широкому крыльцу, наступил босой ногой на ледышку и чуть не скатился кубарем. Удержался, поймал равновесие, глянул вправо-влево. Если не заходить в больницу, на этом отрезке тротуара делать совершенно нечего, только дышать выхлопными газами. Поэтому Зака я на ней увидел сразу: он свернул влево.

Я побежал за ним, и каждый шаг босиком по заледеневшей земле подтверждал, что я не напрасно трачу столько денег на кроссовки. Мышцы работали, и я не мерз, но о прискорбной нехватке штанов напоминал холодный ветер, обдувающий пятую точку. А еще залихватский свист, которым меня проводили на углу Тоттенхэм-Корт-роуд.

Зак, судя по всему, решил, что можно выдохнуть, и перешел с бега на быстрый шаг. Я его почти догнал, когда он меня заметил и снова рванул вперед, как бешеный заяц. Развил колоссальную скорость, и стало ясно: босиком мне его нипочем не догнать. И он бы ушел, если бы не Лесли, которая именно в этот момент выходила из «Сейнзбери» с покупками. Увидела меня, увидела Зака и приняла одно из тех молниеносных решений, за которые ей в Хендоне прочили к тридцати годам чин старшего суперинтенданта.

Она не стала форсить а-ля «опрокинь преступника одним ударом в грудь». Нет, она банально подставила ему ногу в нужный момент, он не удержался и упал на живот. По-прежнему держа в руках не только свои покупки, но и мой ноутбук, Лесли подскочила к Заку и прижала его ногой к асфальту, чтобы точно никуда не делся. Пока я добежал, вокруг успела собраться небольшая толпа.

– Полицейская операция, – крикнул я, – расходитесь! Не на что тут глазеть.

– Еще как есть! – ответил чей-то веселый голос.

– Зак, сейчас я уберу ногу и ты сможешь встать, – сказала Лесли. – Только давай без глупостей.

– Ну ладно, ладно, – закивал он, – только не надо поспешных действий.

– Поспешных?! Да я из-за тебя нагишом скакал по Тоттенхэм-Корт-роуд! По-твоему, надо было сначала все взвесить?

Откуда-то появились двое копов в форме. Мы с Лесли их впервые видели, поэтому наша операция вполне могла накрыться медным тазом. На их месте я бы нас непременно арестовал. Но вскользь упомянутое имя инспектора Стефанопулос сделало свое дело: копы выразили полную готовность к сотрудничеству. Однако если уж воззвал к Мириам Стефанопулос, изволь дальше действовать строго по ее правилам, иначе будут большие проблемы. И вот нам пришлось ждать, пока из отдела убийств приедут арестовать Зака. Его забрали в управление на допрос, а я тем временем смылся обратно в госпиталь, одеваться и выписываться. Вы не представляете, какой это долгий процесс.