Сержант Кумар очень четко дал нам понять: когда поезд движется, никакой фигни творить не надо.

– Сорвут стоп-кран посреди перегона – и все, если у кого случится от этого сердечный приступ, мы его потеряем, – сказал он. – И уж поверьте, мало удовольствия эвакуировать пассажиров на полотно при включенном контактном рельсе.

А еще – обезвреживать вооруженного преступника в помещении, так неприятно напоминающем стрелковый полигон. Да притом сознавая, что мишень – это ты.

Я никак не ожидал, что вагоны будут набиты пассажирами, причем очень необычными для часа пик. Родители с детьми, стайки шумных подростков, старики в добротных пальто, с матерчатыми баулами или сумками на колесиках. Последний день закупок перед Рождеством, вспомнил я. Да уж, Кумар был прав: не стоит заваривать кашу, которую не получится расхлебать.

Это, конечно, цинизм, но работать было бы в разы легче, если плюнуть на безопасность граждан, которые вечно оказываются где не надо.

Из нас троих только агент Рейнолдс не выглядела как персонаж из римейка «Охотников за привидениями». Поэтому Кумар именно ее пропустил вперед, глянуть, что делается в следующем вагоне. Когда она подала знак, что все в порядке, мы открыли межвагонную дверь и шагнули туда.

В лондонском метро нет соединительных стен между вагонами поезда. Чтобы перейти в другой вагон, надо открыть дверь и перешагнуть сцепку. Я открыл, оказался в темноте, и меня захлестнуло потоком воздуха. И клянусь, в тот момент я услышал тихий шепот, еле различимый за грохотом колес, вдохнул запахи озона и пыли. Конечно, не понял, что это было – да и сейчас, наверно, толком не понимаю.

По Центральной ветке ездят поезда с затейливым названием «Состав 1992». В таких составах по восемь вагонов. Преследуемый был в самом начале, а мы – ближе к хвосту. Через двенадцать минут и пять станций мы его догнали. Когда поезд подъехал к платформе «Оксфорд-серкус», наш беглец, сам того не подозревая, оказался в головном вагоне, как в капкане. Естественно, в этот момент он решил выйти.

Рейнолдс заметила его первой, подала знак нам. Мы встали у передней двери и, когда двери открылись, схватили его на выходе.

О таком идеальном задержании можно было только мечтать. Я ухватил подозреваемого за левую руку, Кумар за правую, я зацепил ногой под колени и дернул. Тип свалился на платформу. Мы уложили его лицом вниз, заломили руки за спину.

Но удержать оказалось трудно: он извивался и бился, как пойманная рыба. И при этом молчал, только шипел, как очень злой кот.

Кто-то из пассажиров спросил, что за херня здесь происходит.

– Полицейская операция, – ответил Кумар. – Отойдите в сторону!

– У кого наручники? – спросила Рейнолдс.

Я поглядел на Кумара, он – на меня.

– Вот черт.

– Нету, – признался я.

Парень перестал вырываться и затих. Сквозь тонкую флисовую ткань чувствовалось, какой он тощий. Даже более костлявый, чем на вид. Но мышцы на руках были как стальные.

– Поверить не могу, что вы не взяли наручники, – покачала головой Рейнолдс.

– А вы что, взяли? – огрызнулся я.

– У меня не было такого приказа.

– Как и у меня.

Мы оба глянули на Кумара.

– Улики, – сказал он. – Вы сказали, мы идем искать улики, а не ловить преступников.

Наш преступник между тем начал трястись и как-то странно фыркать.

– А ты перестань смеяться, – велел я ему, – без тебя знаем, что не умеем работать.

Кумар спросил, удержим ли мы его вдвоем, я кивнул. Тогда он помчался вдоль платформы в поисках колонны экстренного вызова, чтобы связаться с дежурным по станции.

– Думаю, вам не надо встречаться с нашим подкреплением, – сказал я, – у вас все-таки пушка, она их заинтересует.

Спецагент кивнула. Она предусмотрительно не стала доставать оружие здесь, под камерами наблюдения. Я поискал взглядом Кумара: он стоял у колонны экстренного вызова и что-то говорил в динамик. Должно быть, в этот момент я чуть ослабил хватку, поскольку чертов ублюдок попытался вырваться. В свое оправдание могу сказать, что вряд ли нормальная человеческая рука способна сгибаться под таким углом. И уж точно она не смогла бы так дико вывернуться и резко ударить локтем в подбородок.

Моя голова запрокинулась назад. Я выпустил его правую руку.

Раздался женский визг.

– Стоять! – заорала Рейнолдс.

Краем глаза я увидел: плюнув на все, она чуть отступила и достала пистолет.

Как я потом узнал, агентам ФБР на тренингах первым делом внушают главное правило: нельзя, чтобы твое оружие оказалось в пределах досягаемости преступника. Еще мне сказали, что каждый сотрудник американских правоохранительных органов больше всего на свете боится умереть, не вынув пистолета из кобуры.

Но парень, которого я прижимал к полу, нисколько не испугался. Он выгнулся назад и крепко ударил ладонью освободившейся руки о поверхность платформы. Пахнуло озоном и свежей гончарной глиной. Там, где ладонь шлепнула о бетонный пол, он с грохотом провалился, образовав воронку. Поднялось облако пыли, и сквозь него я почти увидел, как от воронки пошла воздушная волна. Несколько мгновений спустя она сбила с ног меня, Рейнолдс и с полдюжины зевак, которые не успели разбежаться. Хорошо хоть поезд еще стоял у платформы, а то кто-нибудь мог и на рельсы упасть.

Но я точно не мог, ибо все еще крепко держал мерзавца за другую руку. Это уже наше главное правило. Я резко дернул, чтобы он потерял равновесие, а сам попытался вскочить на ноги. Но он вцепился пальцами в пол и резко повернул кисть.

Трещина шириной в палец расколола платформу, зазмеилась по ближайшей стене. Керамическая облицовка брызнула в стороны, мерзко застучала по платформе, словно чьи-то выбитые зубы. А потом кусок платформы дрогнул и поехал вниз, словно какой-то великан надавил на его край своей тяжеленной ногой.

Трещина разошлась, и мой желудок подскочил куда-то к горлу: часть платформы ушла вниз на добрый метр. Вместе со мной. Я увидел внизу черный провал и успел только подумать: «Черт, он и правда маг земли!» А потом провалился в темноту.

Бесконечно долгое мгновение казалось, что я все еще без сознания. Но боль, по диагонали опоясавшая бедро, меня в этом разубедила. Потом подтянулись и остальные, не менее прекрасные ощущения. Особенно тревожил затылок, кусок которого наливался пульсирующей болью. Я хотел было пощупать, что там такое, но оказалось, что даже руку в локте не согнуть, слишком тесно.

Вот тут уж клаустрофобия, что называется, накрыла.

Я не стал звать на помощь, поскольку был уверен: если начну кричать, то остановиться вряд ли смогу.

Итак, земля разверзлась и провал поглотил меня. Значит, тут относительно неглубоко, и засыпало меня вряд ли сильно. Возможно, даже удастся самостоятельно вылезти наверх или хотя бы расширить пространство вокруг, чтобы не задохнуться.

Я все-таки позвал на помощь. Что и требовалось доказать: крик перерос в отчаянный вопль. Сверху посыпалась пыль, набилась в рот, и я заткнулся. Начал отплевываться, и это меня странным образом успокоило.

Некоторое время я лежал и внимательно слушал в надежде, что мои вопли привлекли чье-нибудь внимание. Стараясь дышать через раз, принялся вспоминать все полезное, что знаю о погребениях заживо.

Беспорядочно метаться точно не стоит, гипервентиляция сейчас только навредит. При полной темноте можно потерять ориентацию в пространстве. Были случаи, когда люди думали, что копают себе путь наверх, а на самом деле зарывались только глубже в землю. Вовремя же они мне вспомнились!

Но было у меня одно большое преимущество перед другими жертвами завалов: я владел магией.

Засветил небольшой шарик, отпустил, тот завис прямо над животом. Я огляделся. Теперь, когда визуальное восприятие снова работало, подключился и вестибулярный аппарат. Я обнаружил, что лежу ногами вниз на чем-то твердом под углом примерно в сорок пять градусов. Что ж, лежать в верном направлении уже хорошо.

Сантиметрах в пяти от моего лица была бетонная стена, на которой отчетливо виднелись следы опалубки. Проем сужался книзу, почти охватывая колени. Я осторожно пошевелил ступнями – там вроде было попросторнее. Слева от меня, почти вплотную, высилась стена вроде бы слежавшейся земли. А справа – решетка из арматурных стержней, которая, упади я на метр правее, аккуратно разрезала бы меня пополам. Потом меня, возможно, заспиртовали бы, поместили в стеклянный цилиндр и выставили в галерее «Тейт Модерн». Но увы, современное британское искусство понесло урон, ибо я остался жив. Однако не мог даже дотянуться до этой решетки. И понял, что лежу в неком подобии бетонной палатки с арматурной москитной сеткой, безо всякой возможности выбраться наружу.

Я погасил светлячок. Под водой такие штуки светятся, но я не успел выяснить, сжигают ли они в воздухе кислород. Поэтому решил не испытывать судьбу. Вокруг опять воцарилась тьма, а я принялся обдумывать дальнейшие шаги. Можно попробовать выбраться наружу при помощи импелло. Но есть немалый риск, что меня завалит еще сильнее. А может быть, кто-то уже организовал поисково-спасательную операцию. Даже если Рейнолдс ранена, Кумар-то наверняка был вне зоны поражения, он успел отойти довольно далеко. И он знает, что я здесь. На самом деле записи со всех камер, фиксировавших наши приключения, уже должны были поступить в диспетчерскую. Думаю, там есть на что посмотреть, и возможно, они даже уйдут в какую-нибудь щедрую на гонорары телекомпанию.

В поисково-спасательной операции участвует обычно много народу. Все они будут топать тяжелыми ботинками, орать друг на друга и заводить двигатели тяжелой техники. Мне гораздо проще услышать их, чем им меня. Значит, разумнее всего будет лежать спокойно и ждать, когда помощь придет сама. Было потрясающе тихо. Я слышал стук собственного сердца и снова был опасно близок к панике по поводу нехватки кислорода. Поэтому заставил себя срочно переключиться на другие мысли. Например, кто же таков наш бледнолицый «маг земли», черт бы его побрал.

Чтобы вместить все, чего я НЕ знаю о магии, понадобилась бы еще пара библиотек с каталожными карточками, справочными отделами и бронзовой лестницей, которая ездит туда-сюда по рельсам. Но я уверен, если б был простой распространенный способ голыми руками делать здоровенные дыры в монолитном бетоне, Найтингейл бы мне о нем рассказал.

Помимо своего шефа я знаю только одного высококвалифицированного мага: Безликого. Того, который умеет ловить пальцами фаерболы, отмахивается от летящих в него дымовых труб и способен одним прыжком перелетать через невысокие здания. Но я знал, что мы преследовали не его – у таинственного «мага земли» и рост, и фигура другие. Может, это какой-то его подручный или один из Крокодильчиков? Или каким-то образом уцелевшая химера?

Много чего может быть, только я ничего не знаю.

«Маг земли» двигался на восток, к Вест-Энду. Он вышел из поезда на «Оксфорд-серкус». Бывший «Стрип-клуб доктора Моро» меньше чем в километре отсюда. Когда мы с Найтингейлом его прикрыли, то рассудили, что новая штаб-квартира Безликого будет не очень далеко от Сохо. Он-то, может, и Безликий, а вот его несчастные девочки-кошки и парни-тигрята вполне себе видимы. Им трудно перемещаться по городу незаметно, а видели их по большей части именно в этом районе. Когда я гнался за Бледной Леди, она рванула к станции «Пикадилли», словно в безопасное убежище. Но они точно не совались в метро, где повсюду камеры и рыщет вечно бдительный сержант Кумар.

Теперь я знал, что в подземке есть и другие тоннели, потайные и еще неизвестно какие, которые ведут неизвестно куда. А Безликому, может, и известно. Может, он даже прокладывает новые с помощью нашего «мага Земли». И соорудил подземную секретную базу в духе злодеев из «Джеймса Бонда». А что, это в его характере. Интересно, белая кошка у него есть? Мне вдруг живо представилось, как он сидит в крутящемся кресле, а на коленях у него самая настоящая девушка-кошка по имени Шэрон. Она болтает по телефону с подружкой:

– И он, прикинь, говорит: хочешь, чтоб я проговорился? А хозяин такой: нет, я хочу, чтоб ты подох. А он такой… Что? А, да это я рассказываю Трейс, что было ночью.

Я ухмыльнулся, и это было хорошо. Немного посмеяться очень полезно, если лежишь под каменным завалом.

Лично я считал, что этот хитрый стервец устроил себе новое логово под строящейся линией Кроссрейл. А почему бы нет? Уже многие годы в рамках этого проекта то тут, то там роют шахты немереной глубины и в ближайшие пять лет точно не прекратят. У Тоттенхэм-Корт-роуд хоть вулканическую кальдеру копай, никто и не заметит.

А вот фирмы-подрядчики еще как заметят, да и служба охраны труда, если уж на то пошло. Подумав об этом, я вдруг вспомнил, что однажды холодным осенним вечером случайно увидел, как отдел убийств оцепляет место происшествия в начале Дин-стрит. Кто был жертвой, уж не младший ли братец Грэма Била? Главный субподрядчик по проекту Кроссрейла, потомственный прокладчик тоннелей, не изменивший полуторавековой семейной традиции? Мог ли Безликий прикончить его, чтобы сохранить в тайне свою новую базу? Ну, если и мог, то ничего не вышло. Потому что я-то теперь знаю, где тебя искать, безмозглая безликая сволочь.

Я громко расхохотался. Замечательное ощущение, хотя пыли наловил полный рот. Повернул голову набок, чтобы отплеваться, и снова принялся ржать. В голове зазвенел тревожный звоночек: я вспомнил, что эйфория – один из признаков кислородного голодания.

Наряду с помутнением рассудка. То, что я сделал дальше, иначе и не объяснишь.

Я засветил еще один светлячок и снова оглядел свой цементный гробик. И, чтобы повысить свои шансы на дополнительный кислород, решил проделать вертикальное отверстие в «потолке». Но не над собой, а чуть в стороне, чтобы не засыпало, если крыша начнет обваливаться. Поразмыслив, я выбрал верхний правый угол, аккурат в конце арматурной решетки. И мысленно перебрал варианты импелло. По словам Найтингейла, импелло, как и люкс, представляет собой formae cotidianae. То есть многие поколения адептов ньютоновой магии издевались над этим заклинанием как хотели и путем эксперимента разработали много разных интересных вариантов. Потом передали эти знания своим ученикам, а они – своим. В магии сложнее всего понять, что она не может волшебным образом претворить твои мечты в жизнь. Например, нельзя получить невидимый перфоратор, просто нарисовав его в своем воображении. Нет, надо придать форме импелло нужный вид и направить его в нужную сторону. А потом включать и гасить максимально быстро.

Нет, наверняка существует какое-нибудь изящное и действенное заклинание четвертого порядка, которое решило бы проблему. Но я его не знал, а когда лежишь под слоем бетона с риском лишиться кислорода, приходится работать с тем, что есть.

Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться (правда, это не сработало), я вонзил свой «перфоратор» в дальний правый угол. Раздался стук, и довольно громкий, что не могло не радовать. Я ударил еще раз, потом еще, стараясь бить ритмично. С каждым ударом с потолка сыпалась пыль, повисала воздухе. Где-то ударе на двадцатом я прервался, чтобы оценить результат, и понял, что не вижу, какого размера дыра получилась.

Поэтому принялся бить снова. Пыли становилось больше, дышать было все тяжелее. И тут что-то ударило в висок, позади правого глаза. Свет померк. Меня прошиб холодный пот от страшной мысли, что случилось нечто необратимое. Неужели я заработал инсульт? И ослеп – или это светлячок погас? В кромешной темноте было непонятно.

Новый шар я зажечь не осмелился, чтобы не заработать второй инсульт – если допустить, что был первый. Некоторое время просто лежал и корчил рожи в темноте. Лицевые мышцы вроде работали нормально.

Потом вдруг понял, что дышу глубже, а воздух стал свежее. Значит, мой «перфоратор» таки сработал.

Не знаю, сколько времени я провалялся в темноте, мучительно прислушиваясь к разрывающей череп боли, пока не заметил, что пространство вокруг моих ступней начинает заполняться водой. Дернув ногой, я услышал плеск. С тех самых пор, как я стал якшаться с богиней Темзы и ее дочками, во мне проснулся живой интерес к карте потаенных рек Лондона. И вот теперь не составило труда догадаться, что ближе всего ко мне протекает Тайберн. Но запаха не было, из чего я заключил, что где-то прорвало водопроводную сеть.

Когда в сороковом году во время бомбежки разорвало часть трубопровода и коллектор, станция «Болхэм» оказалась затоплена. Погибло шестьдесят пять человек. Я что-то не горел желанием устраивать реконструкцию этого исторического эпизода.

И начал убеждать себя, что моя маленькая каверна вряд ли так-то быстро заполнится, и даже думать нечего, чтобы вода поднялась хотя бы выше лодыжек. Сами понимаете, действовали эти доводы так себе, и я уже подумывал, не разразиться ли вновь отчаянными воплями о помощи, как вдруг услышал что-то наверху.

Это была дрожь бетонной толщи, пронзительный, въедливый скрежет металла по камню. Едва я открыл рот, чтобы закричать, как сверху градом посыпались комья земли. Пришлось повернуть голову набок и яростно отплевываться, чтобы не задохнуться. Яркий солнечный свет ударил, как наотмашь, в лицо, и чьи-то пальцы вцепились мне в плечи. Раздалось кряхтенье и брань пополам со смехом. А потом меня дернули вверх, выволокли на свет божий и уложили на спину. Я забился, как рыба, замолотил руками по земле – просто потому, что теперь мог.

– Гляди, вот припадочный! – сказал кто-то.

Я успокоился и перевернулся на бок, пытаясь отдышаться.

Лежал я, как ни странно, на траве. Чувствовал ее под щекой, свежий запах щекотал ноздри. Где-то над головой непривычно громко пели птицы. Слышалось многоголосье толпы, что было вполне логично. А еще – мычание скота, и вот это уже удивляло.

Как только глаза привыкли к яркому свету, я обнаружил, что лежу на заросшем травой берегу. Метрах в трех от меня колебалось марево пыли, которую поднимали идущие мимо люди и стадо коров. Это были миниатюрные коровы, высотой едва по грудь парнишке, который гнал их, умело щелкая кнутом с длинной рукоятью. За мини-коровами тянулась вереница странно одетых людей. У каждого был либо заплечный мешок, либо сумка на лямке. Одеты они были по большей части в длинные рубахи, темно-красные, зеленые и коричневые. На головах – шапки и капюшоны. Кто-то шел с голыми ногами, кто-то – в панталонах. Хватит пялиться, подумал я, надо собраться с силами и сесть.

От «Оксфорд-cеркус до ближайшей фермы километров пятнадцать. Меня куда-то увезли?

Я попытался собрать во рту хоть сколько-нибудь слюны. Вот бы у кого нашлось попить. Желательно прямо сейчас.

В паре метров от меня сидели трое парней сомнительного вида и изумленно пялились на меня. На двоих были только свободные льняные штаны, завернутые за пояса и еле-еле достигающие коленей. Голые плечи лоснились от пота и бугрились узлами мышц. У одного вдоль предплечья протянулись двумя толстыми красными полосами ужасные рубцы. На головах у них были грязные повязки, тоже льняные. Но оба щеголяли аккуратно подстриженными бородками.

Третий был одет лучше: в изумрудно-зеленый камзол с тонкой вышивкой по вороту и манжетам. Под камзолом была белоснежная рубашка. Талию перехватывал кожаный пояс с затейливой пряжкой. А на поясе, вопреки пункту номер 139 «О запрете публичного ношения холодного оружия» Закона об уголовных преступлениях 1988 года, висел классический английский рыцарский меч с крестовидной рукоятью. Темные волосы меченосца были обрезаны по шею. Его бледное лицо и темно-синие глаза показались мне смутно знакомыми, словно я знал его брата или еще какого родственника.

– Обгорел, что ли? – спросил один из полуголых парней.

– Он родился горелым, – ответил рыцарь. – Это же арап.

– А он верует в Христа?

– Да, и думаю, еще покрепче тебя, – сказал рыцарь. – А вон там, – он указал куда-то поверх их голов, – разве не ваш господин? И разве не должны вы сейчас работать?

Второй парень, который молчал, только сплюнул на землю. Его приятель, мрачно дернув подбородком в мою сторону, сказал:

– Это мы его откопали.

– И он, я уверен, испытывает глубокую благодарность.

Ладонь рыцаря как бы случайно легла на рукоять меча. Молчун снова плюнул и хлопнул приятеля по плечу – пойдем, мол, отсюда. Глянув им вслед, я увидел вереницу людей в такой же одежде, где-то около тридцати человек. При помощи лопат, граблей и других орудий разрушения они рыли глубокую канаву параллельно дороге. И очень напоминали бригаду каторжников – у них даже надсмотрщик был. Тучный, в бежевых панталонах и красно-коричневой рубахе с потемневшими от пота подмышками. У него на поясе тоже висел меч. А вот классического атрибута злодея, солнечных очков с зеркальными стеклами, на нем не было – их еще не изобрели.

Мой благородный избавитель проследил за моим взглядом.

– Воры, – заметил он.

– Что же они украли?

– То, что по праву рождения принадлежит мне, – ответил он. – И сейчас продолжают это присваивать.

Несколько рабочих опускали в канаву выдолбленные изнутри бревна. Они скреплялись при помощи древесной смолы, образуя неровную корявую трубу, называемую также водоводом.

– Вода, – выдохнул я и сглотнул сухим горлом.

– А мозги у тебя от солнца не спеклись, – заметил мой собеседник.

И тут я его узнал. Вернее, понял, что он похож на отца. И на брата, Эша. С трудом поднявшись на ноги, я развернулся и посмотрел туда, откуда шли люди. Дорога, прямая и пыльная, тянулась по бескрайним полям. Кое-где отдельными полосами зеленели свежие всходы. Бесконечный поток людей, скота и запряженных в телеги лошадей двигался мимо меня к горизонту, подернутому рыжеватой дымкой. Там, вдалеке, ее пронзал, возносясь к небу, готический шпиль собора Святого Павла. Это был Лондон, это была Оксфорд-роуд. А молодой рыцарь с мечом мог быть только Тайберном. Тем самым первозданным Тайберном, который стремился вниз с холмов Хэмпстед и утолял жажду толпы, собиравшейся на публичные казни. И которого теперь указом самого короля загоняли под землю, дабы промочить сорок тысяч лондонских глоток.

Меня никуда не увозили. Просто откопали на восемьсот лет раньше.

– Ты – Тайберн, – сказал я.

– Сэр Тайберн, – поправил рыцарь. – А ты – Питер из «Пекуотер Истейт», ученик чародея.

– Вот черт, – вздохнул я. – У меня галлюцинации.

– Ты уверен?

– Я слышал, как кто-то читает вслух Чосера, – ответил я, – и понимал дай бог одно слово из пяти. А Великий сдвиг гласных, после которого все слова звучат по-другому, был позже. И значит, я все еще там, куда свалился.

Если бы я вдруг запел «Золотые годы» Дэвида Боуи, то кому-то просто пришлось бы меня пристрелить.

Я заглянул в канаву, из которой Тайберн и его приятели меня «спасли». На самом дне чернела яма с неровными краями, не шире кошачьего лаза в двери.

– Ну, если ты знаешь, что застрял, то какая разница, где ждать помощи? – спросил Тайберн. – И я, например, не считаю себя галлюцинацией.

– А может, ты призрак, – возразил я, не отрывая взгляда от ямы и пытаясь понять, что лучше: просто спрыгнуть вниз или нырнуть «рыбкой». – Или что-то типа остаточной памяти города.

Нет, пора, решительно пора составить нормальную терминологию для таких сущностей.

Я спрыгнул в канаву. На дне была мягкая, вязкая желтоватая глина. Та самая, лондонская. «Рыбкой» получилось бы быстрее.

– А может, лучше возьмем лодку, сплаваем в Саутворк? – предложил вдруг Тайберн. – Погуляем, выпьем, может, встретим веселых девиц из Фландерса. Ну давай, а? – взмолился он. – Развлечемся на славу! А то я…

Тайберн умолк.

– Что?

– Я здесь сижу совсем один, – закончил он, – уже так давно. Возможно, с пятидесятых годов девятнадцатого века, когда «захлебнулся потоком дерьма», как утверждает твой отец.

– Ты говоришь о том, о чем я только что подумал, – заметил я. – Как тут не подозревать галлюцинации?

Вот поэтому магия даже хуже квантовой физики. И то и другое, конечно, бросает вызов здравому смыслу, но все же бозон Хиггса, например, никогда не пытался со мной разговаривать.

– Слышишь? – спросил вдруг Тайберн.

Я уже хотел спросить, что именно, когда тоже услышал долгий вопль, летящий над полями со стороны Лондона. И вздрогнул.

– Что это такое?

Вопль раздался снова. В нем не было ни слов, ни смысла – только злоба, бессильная ярость и жалость к себе.

– Сам знаешь, – сказал Тайберн, – это ведь ты оставил его там, прикованного к мосту.

Эксперимента ради я сунул ногу в яму. Глина сомкнулась вокруг, неприятно шевельнувшись, словно живая.

Третий вопль звучал уже тише, рассеиваясь на ветру, теряясь в шуме толпы.

– Рано или поздно тебе придется освободить этого крючконосого мерзавца, – заметил Тайберн.

Но точно не сейчас, подумал я.

– Я не хочу умирать в этой яме, так и не открыв глаз, – сказал я.

– И не надо, – пожал плечами Тайберн и спрыгнул ко мне. – Есть другой путь.

– Неужели? – поднял я бровь. – Какой же?

– Вот этот, – ответил Тайберн и ударил меня навершием меча в висок.

Я пожалел о своем решении сразу же, как только открыл глаза в полной темноте и почувствовал, что вокруг коленей плещется вода. Было холодно – без движения даже гидрокостюм не держит тепло.

Я подумал: а стоило ли так торопиться? Не легче ли было умереть под теплыми лучами воображаемого солнца, чем встретить смерть здесь, в холодной темноте реальности? Не лучше ли умереть в блаженном неведении, чем все сознавать и сходить с ума от ужаса? Хотя для настоящего лондонца правильный ответ один: лучше вообще не умирать.

И тут у меня в голове родился самый идиотский план всех времен, начиная с того дня, когда я решил взять свидетельские показания у призрака. Такой невероятно глупый, что даже Болдрик[207] отверг бы его с ходу.

Я вознамерился силой мысли отыскать пса по имени Тоби и связаться с ним. Ну, не то чтобы прямо мысли, это вряд ли возможно. Но с тех самых пор, как Молли отправила меня в веселое путешествие по закоулкам памяти Лондона, я понял, что все накопленные городом вестигии, питающие призраков, как-то связаны между собой. И места, где они копятся, способны обмениваться информацией. Это что-то вроде магического интернета. Иначе как я мог увидеть столько всего, физически находясь в Безумстве? И вот теперь я надеялся это использовать. Нужно создать эдакую форму без формы, достаточно мощную, чтобы напитать ее магией камень. Тогда, возможно, получится своеобразный маяк. Сигнал, который пройдет сквозь память камня достаточно далеко, чтобы один особенно восприимчивый песик мог услышать его и распознать. А потом он тревожно залает и помчится со всех своих коротких лапок к станции «Оксфорд-cеркус». И будет настырно крутиться у горы обломков, обнюхивая их. И какой-нибудь спасатель, не обделенный интуицией, скажет вдруг: «Эй, гляньте, собачонка вроде чего-то учуяла».

Я же говорил, что это самая дурацкая из всех моих идей, верно? Но других вариантов не было. Ибо, как только Лесли вступила в наши ряды, я первым делом купил колоду карт Зенера[208], чтобы проверить, можно ли с помощью магии общаться мыслями. Как-то раз мы с Лесли и доктором Валидом полдня развлекались, воссоздавая безумные телепатические эксперименты шестидесятых и семидесятых годов. Результаты были нулевые, у меня не получалось даже распознать форму, которую Лесли создавала у себя в голове. Удавалось только определить общий тип заклинания. И заметьте, нас при этом разделяло меньше метра.

Что я больше всего не люблю в научных исследованиях, так это отрицательные результаты.

Но Тоби давно доказал свою восприимчивость к магии. И я верил, что между нами существует взаимная симпатия. И вода уже плескалась у груди. И я начинал впадать в отчаяние.

Глубоко вздохнув, я мысленно создал форму. Похожую на lux, при помощи которой можно создавать светлячки. А если немного подправить, то и фаерболы, и скинни-гранаты, и воистину адское пламя, которым я когда-нибудь научусь прожигать сталь, если только пойму, как направлять жар строго в одну сторону. Об экспериментах с картами Зенера я Найтингейлу говорить не стал. Я вообще обычно скрываю от него свои маленькие импровизации – кроме тех случаев, когда приходится объяснять, почему горит одна из лабораторий. Да, lux подходила идеально: у нее очень сильный магический импульс. А то, что я собирался сделать, вызывало не жар, а громкий звук.

Мой бетонный гроб, который уже наполовину залило, наполнился неярким голубоватым свечением. По потолку заплясали бледно-зеленые блики. Я держал заклинание, сколько мог, но боль в голове вдруг усилилась, и форма выскользнула из сознания. В воображении зазвучали голоса мертвых. Ну, то есть хотелось верить, что только в воображении. Голоса множества людей, погибших в тоннелях метро, – кто-то в аварии, кто-то по собственной глупости, кто-то свел счеты с жизнью. Всех «подколесников», чьим последним желанием стало не дать народу приехать на работу вовремя.

Я слышал их всех. Каждый исходил у меня в ушах отдаленным криком, полным отчаяния и ярости. И все они обрывались внезапной тишиной, заставляющей вспомнить неудачливого рисовальщика по имени Макки.

– Я не из них! – заорал я в ответ, хотя тоже, скорее всего, мысленно.

И тут они обступили меня. Все, кто погиб в подземке и остался в ней: жертвы несчастных случаев, подземных пожаров, аварий на путях и страшного шага, которым оборвал свою жизнь парень из Брэдфорда, не желавший больше работать в папиной закусочной. Многие из них не успели ничего понять или почувствовать. Но другие сознавали, что умирают, а некоторые – их вопли были самыми жуткими – даже успели поддаться тщетной надежде, а потом тьма поглотила их, навечно вогнав в каменно-бетонную память тоннелей.

Вода прибывала, холодным обручем сдавливала мне грудь. Я совсем не хотел умирать.

Но дело в том, что иногда ты ничего не решаешь. Иногда можно только ждать, терпеть и надеятся.

Наверху раздался шорох и дробный стук. В какой-то момент я подумал, что это сэр Тайберн хочет еще немного поболтать, но потом услышал самый долгожданный звук. Благословенный скрежет перфоратора о камень.

Дождался, пока он умолкнет, и завопил в последний раз, от всей души. Тут же хватанул полный рот бетонной пыли. Потом по глазам ударил свет, который тут же заслонило чье-то чернокожее лицо.

– Приятель, ты как? – вопросил его обладатель. Проморгавшись, я разглядел желтую каску и толстую огнеупорную куртку. – Ты Питер Грант?

Я попытался было сказать «да», но рот был забит пылью.

– Пить хочешь? – спросил спасатель. Не дожидаясь ответа, он аккуратно просунул мне в рот коктейльную соломинку. – Осторожно, сразу много нельзя. Извини, доктора у нас тут нет, вышла небольшая закавыка.

В глотку потекла вода. На вкус она была как… как вода после многочасовой жажды. То есть как сама жизнь. Сколько же времени я провалялся под кучей обломков? Хотел спросить, но снова закашлялся. Решил молча наслаждаться живительной влагой. Набрал полный рот и запрокинул голову. Спасатель убрал соломинку. Тут я понял, что он лежит на платформе и свешивается вниз, чтобы дотянуться до меня через пролом в бетоне. Позади него стоял штатив с переносным прожектором, дальше в полутьме угадывались груды битого камня. Это было странно – я мог поклясться, что провалился не глубже чем на пару метров. Но чтобы извлечь меня на поверхность, понадобился еще целый час.

Трудно описать безмятежность, которая приходит, когда тебя спасают от смерти. Как будто рождаешься заново. И точно знаешь, что будешь теперь делать со своей жизнью – даже если и раньше делал то же самое.

Меня уложили на носилки, поставили капельницу, подключили кардиомонитор и посредством маски дали вдохнуть живительного кислорода. И все было прекрасно, пока надо мной не склонилась Леди Тай с недовольным лицом.

– Тайберн, – сказал я.

– А ты кого ждал? – усмехнулась она. – Международную спасательную службу?

Вообще-то пса по имени Тоби, подумал я, но промолчал: жить мне еще не надоело.

– Вы услышали меня? – спросил я вместо ответа, удостоверившись, что рядом никого нет. – Я послал зов при помощи магии.

– Нет, мальчик мой, я тебя почуяла. Ты ужасно вонял там, над коллектором. Я бы тебя там и оставила, но не могла: подохнув, ты стал бы вонять еще хуже.

Леди Тай склонилась еще ниже, почти качаясь губами моего уха. Ее дыхание пахло шафраном и мускатным орехом.

– Однажды, – промурлыкала она, – я попрошу тебя оказать мне услугу. И знаешь, каков будет твой ответ?

– Да, мэм, конечно, мэм, как пожелаете, мэм.

– Если встанешь у меня на пути, Питер, – прошептала она, – я буду считать тебя врагом. Так что, становясь у меня на пути, подумай дважды, хочешь ли ты быть моим врагом.

Я не успел придумать в ответ ничего умного – она выпрямилась и ушла.