В полной темноте рано или поздно начинаешь соблюдать крайнюю осторожность, особенно если сперва чуть не размозжил голову о бетонное перекрытие. Поэтому, поднявшись наверх, я тщательно и медленно ощупал все вокруг себя. Похоже, вылез я через очередной люк. Но было по-прежнему темно, хоть глаз коли.

Пришлось зажечь шар-светлячок. Он осветил прямоугольник бетонных стен, высокий потолок и контуры двери в дальнем конце помещения.

– Я вижу свет! – донесся снизу голос Рейнолдс.

– Минутку.

Я «подвесил» светлячок к потолку при помощи скиндаре, очень надеясь, что Рейнолдс примет его за лампочку. Потом выбрался на шершавый бетонный пол, освобождая ей дорогу.

– Ну наконец-то, – донеслось снизу.

Я протянул Рейнолдс руку и помог вылезти. Она вся дрожала, ладони были ледяные. Еле-еле отползла от люка и хлопнулась на спину, тяжело дыша. Следом за ней выбрался Кумар. Пошатываясь, сделал несколько шагов и сел, устало привалившись к стене.

– Свет, – выдохнула Рейнолдс, подняв глаза к потолку. – Слава богу.

Внизу, под нами, все так же шумел бурный поток.

Осторожно расстегнув комбинезон, я ощупал грудь. Сам бронежилет был вроде целый, но в нейлоновой ткани зияли три дыры. Почерневшие по краям, словно прожженные сигаретой. Что-то вдруг вывалилось оттуда, стукнуло по полу. Я наклонился и поднял. Это оказалась пистолетная пуля.

– Очень странно, – нахмурилась Рейнолдс, которая даже села ради такого случая. Она протянула ладонь, я отдал ей пулю. Она принялась рассматривать.

– Девять миллиметров. И почти не сплющилась. Уверены, что попала в вас?

Я снова пощупал ссадины под жилетом. Поморщился.

– Абсолютно.

– Ну, эта, наверно, сначала прошла сквозь воду.

Скорее через магическое силовое поле, которое я создал вокруг себя. Но я почему-то без труда удержался от такого комментария.

– Ну а с фонарями-то что случилось? Не понимаю, – сказал Кумар. Он успел снять с каски свой фонарь и теперь возился с его крышкой.

– Может, они не такие водонепроницаемые, как нам казалось? – предположил я.

Кумар подозрительно уставился на фонарь. Но светодиоды, как и любые полупроводниковые устройства, в рабочем состоянии выглядят так же, как в испорченном.

– Первый раз такое вижу, – сказал он, с подозрением глянув на меня.

Я отвел глаза и заметил, что Рейнолдс все еще дрожит.

– Замерзли?

– Ужасно, – отозвалась она. – А вы почему нет?

Я объяснил, что под комбинезонами у нас гидрокостюмы.

– На резервных складах посольства их не оказалось, – проворчала спецагент. – И вообще пришлось довольствоваться флотскими обносками.

Мне очень хотелось наконец спросить, что ей все-таки понадобилось в коллекторе, но она была жутко бледная. Я, конечно, не сильно разбираюсь в схеме взаимодействия лондонской полиции со СМИ, но в части общественной репутации уверен: мертвый агент ФБР испортит ее гораздо эффективнее, чем живой.

– Надо найти место, где вы сможете обсохнуть и согреться, – сказал я. – Кто ваш дублер?

– Мой кто?

– Ну, вы же из Штатов, там без дублеров никто не работает.

– Времена сейчас трудные, – буркнула спецагент, – ресурсы ограничены.

И как-то странно отвела глаза.

Ага, подумал я. Вот, значит, какое у нас кино. Про благородного героя, которому мерзкие канцелярские крысы ставят палки в колеса и который, взбунтовавшись, решает раскрыть дело в одиночку.

– А в посольстве вообще знают, что вы здесь? – поинтересовался я.

– Да черт с ним, с посольством, – махнула она рукой, – ваши-то дублеры где?

– Черт с ними, с дублерами, – вклинился Кумар, – сами-то мы где?

– Мы все еще в канализации, – ответил я. – И нам надо понять, как отсюда выбраться.

– А какие есть варианты? – спросила Рейнолдс.

– Путь номер один: наш, и не только наш, любимый водосливный канал, – сказал сержант. – А номер два – вон та мрачная таинственная дверь.

С этими словами он встал и двинулся к двери, чтобы заглянуть туда.

– Я за дверь, – высказалась Рейнолдс, – если только она не приведет нас обратно в коллектор.

– Это вряд ли, – сказал Кумар, – я, конечно, не такой знаток архитектуры, как Питер, но уверен, что здесь уже подземка.

Я огляделся. Кумар, похоже, был прав. Низкий потолок, шершавые бетонные стены и цементный пол указывали на то, что эту часть метрополитена строили в середине двадцатого века. В Викторианскую эпоху все отделывали кирпичом, а современные станции метро – это сплошь гладкий бетон и пластиковые панели.

Кумар шагнул в дверной проем.

– Здесь лестница вниз, – сообщил он. – Но без фонарей будет чертовски трудно спускаться.

– У меня есть запасной, – сказал я, вставая. Легонько ткнул Рейнолдс носком ботинка.

– Морпехи, подъем!

– Очень смешно, – фыркнула спецагент, но тоже поднялась.

Кумар отошел, пропуская меня в дверь первым. А я по-быстрому слепил еще один светлячок, тщательно заслоняя его спиной от Рейнолдс. Шарик осветил витую лестницу с металлическим каркасом и деревянными перилами.

Точно подземка, подумал я.

– Смотрите-ка, – заметил Кумар, – вверх она тоже вела, но ее перекрыли.

Точнее, заложили как попало шлакоблоками.

– Пробиться не сможем? – спросил я.

– Даже если б было чем, – ответил Кумар, – мы же не знаем, открыт ли лестничный колодец наверху. При реконструкции станций их частенько заваривают, а то и бетонируют.

– Ну, тогда вниз, – пожал я плечами.

– Как вы это делаете? – спросила вдруг Рейнолдс у меня за спиной.

– Что делаю? – «не понял» я, ускоряя шаг.

– Свет, – пояснила Рейнолдс, – как вы его зажигаете?

– Да, кстати, как? – подключился Кумар.

– Это просто игрушка, плазменный шарик, – ответил я.

Она развернулась, вышла обратно в помещение. Сравнивает, смекнул я, с тем, что висит под потолком. Ну почему ФБР не прислало к нам агента поглупее? Или хотя бы менее инициативного и более законопослушного, который вообще бы сюда не сунулся?

Я чуть ли не бегом бросился вниз, чтобы избежать дальнейших объяснений.

– Ну, по крайней мере, из канализации выбрались, – заметил я.

– А вы себя нюхали? – отозвался Кумар. – Канализация останется с нами, куда бы мы ни пошли.

– Но есть и светлая сторона, – возразил я, – тут некому на это жаловаться.

– Полезная безделушка, – сказала Рейнолдс, глядя на светлячка, – от батареек работает?

– О, кстати, – «вспомнил» я, – зачем вы все-таки спустились в коллектор?

– Да, точно, вы же должны нам кое-что объяснить, – добавил Кумар.

– Перед моим отъездом мать Джеймса показала мне его электронную переписку, – сказала Рейнолдс, – он пишет, что влился в лондонское художественное подполье. «В буквальном смысле «подполье», – говорилось в одном письме.

– Неужели? – протянул я. – И поэтому вы полезли в канализацию?

– Не смешите, – фыркнула она, – я видела заключение ваших криминалистов по грязи на ботинках. Оно свидетельствовало о том, что Джеймс спускался в коллектор.

– Коллектор большой, – заметил Кумар.

– Верно, – согласилась Рейнолдс, явно довольная собой, – но я изучила сеть люков в окрестностях дома жертвы. И представьте, один из них закрывался совсем неплотно. А на крышке были свежие царапины – подозреваю, ее открывали ломом.

– Вы пытались опровергнуть алиби Закари Палмера, да? – спросил я. – Проверяли, не прошмыгнул ли он в коллектор мимо камер наблюдения?

– В том числе, – кивнула спецагент, – как вы думаете, насколько глубоко нам предстоит забраться?

– Если шахта уходит до Центральной линии метро, – сказал Кумар, – то метров на тридцать.

– Это сто футов, – пояснил я.

– Констебль Грант, вы будете удивляться, но я знакома с метрической системой мер, – огрызнулась Рейнолдс.

– Слышите? – насторожился сержант.

Мы замерли, стали прислушиваться. И еле-еле, на грани слышимости, я различил ритмичные удары. Это был даже скорее не звук, а вибрация бетона.

– Барабаны, – сказал я. И, не удержавшись, добавил: – Барабаны грохочут в глубине.

– Не, скорее уж драм-н-бейс грохочет в глубине, – поправил меня Кумар.

– У кого-то вечеринка, – заключил я.

– Ну что же, – вздохнула Рейнолдс, – я как раз в подходящем образе.

Площадку внизу лестницы узнал бы всякий, кому хоть раз приходилось тащиться пешком вниз по эскалатору Хэмпстеда или другой глубокой станции. Там оказалась стальная гермодверь, которая, к счастью, открылась, когда мы с Кумаром хорошенько навалились на нее плечами.

За дверью на первый взгляд был обычный тоннель метро. Потом я понял, что ошибся: слишком уж он был широкий, скорее походил на вестибюль станции. Бетонные стены, правда, не были облицованы стандартной плиткой, но цементный пол блестел гладким покрытием.

– Я понял, где мы, – сказал вдруг Кумар, – это подземное бомбоубежище Холланд-парк.

– Почему вдруг? – спросил я.

– Потому что это подземное бомбоубежище, – отозвался сержант, – а здесь рядом только Холланд-парк.

В самом начале Второй мировой власти запретили использовать метро в качестве бомбоубежища. Вместо этого лондонцам предлагалось спасаться в наспех состряпанных по всему городу укрытиях или в знаменитых Андерсоновских убежищах, эдаких крольчатниках из гофрированного железа, на которые сверху набросали немножко земли.

Но лондонцы, будучи лондонцами, подчинялись упомянутому запрету ровно до первой воздушной тревоги. Тогда население столицы, простое, но смекалистое, быстренько прикинуло, что остановит снаряд эффективнее – десять метров земли и бетона или пара сантиметров дерна. И дружно двинуло в метро. Власти негодовали. Они пробовали убеждать, взывать к совести и открыто применять силу. Напрасно – лондонцы и не думали покидать метро. Они даже начали самостоятельно организовывать там пункты питания и места для ночлега. Так, под гнетом осуждения со стороны властей, и родился лондонский «дух Блица»[202].

Когда число жертв, которых можно было избежать, достигло двух тысяч, правительство разрешило построить новые, специальные убежища глубокого залегания. Если верить Кумару, по той же технологии и из тех же материалов, что и сама подземка. Я, конечно, знал о бомбоубежищах на Белсайз-парк и Тоттенхэм Корт-роуд – их вентиляционные шахты, прикрытые массивными бетонными коробками, трудно не заметить. Но ни разу не слышал, чтобы такое сооружение было на Холланд-парк.

– Здесь базировалось одно секретное агентство, – сказал Кумар. – Но сейчас они, как я слышал, перебрались куда-то в Шотландию.

Противоположный конец тоннеля был слишком далеко, света моего шарика не хватало. Так и хотелось сделать его поярче, но я потихоньку начинал нервничать. Не слишком ли много магии на сегодня? Предписания доктора Валида, подтвержденные Найтингейлом, гласили, что магическая активность не должна длиться больше часа. Иначе можно заработать то, что он называл магическим некрозом, а мы с Лесли – мозговым синдромом цветной капусты.

– Да уж, отсюда выскребли все, что можно, – заметил я.

Помещение было абсолютно пустым. На бетонных стенах даже виднелись гнезда от светильников. Гул барабанов здесь слышался громче, но я по-прежнему не мог разобрать, откуда он идет.

– Тут перекресток, – заметил Кумар.

Впереди на стене виднелся круговой контур: там наш тоннель пересекался с другим таким же, но переход забетонировали. С каждой его стороны было по паре дверей: одна – на нашем уровне, а другая – повыше, явно для верхнего этажа, который либо демонтировали, либо так и не успели построить.

Двери были самые обыкновенные, из толстой стали и без ручек с внешней стороны.

– Нам налево или направо? – спросила Рейнолдс.

Я приложил ухо к холодному металлу ближайшей двери. Грохот барабанов слышался так четко, что я различил и узнал мелодию.

– «Сталинградский танковый капкан», – сказал я, – Various Artiz.

Я иногда люблю оторваться на танцполе под драм-н-бейс, но Various Artiz снискали себе дурную славу тем, что клепают раз за разом совершенно одинаковые композиции. Из всего, что не гоняют по «Радио Два», это самый попсовый клубняк.

– А что вы на меня-то смотрите? – сказал Кумар. – В мои времена вообще ничего, кроме джангла, не было.

– Вроде бы там говорят по-английски, – прошептала Рейнолдс, – и все же…

Я постучал в дверь. Бесполезно, только отбил костяшки.

– Ну-ну, – хмыкнула Рейнолдс, – удачи.

Она подпрыгивала на месте, чтоб хоть как-то согреться. Я снял каску и постучал по двери ею.

– Придется нам вас раздеть, – сообщил ей Кумар.

– Издеваетесь?

– Ваши вещи надо хотя бы отжать.

Я стукнул каской еще пару раз, а Рейнолдс тем временем объясняла, почему она против раздевания в общественных местах.

Я могу, если очень надо, пережечь что-нибудь типа велосипедной цепи или висячего дверного замка. Найтингейл, если верить его рассказам о войне, способен прожечь насквозь десятисантиметровую стальную броню. Но меня он этому пока не учил.

Поэтому я стал внимательно осматривать дверные петли в поисках хоть какого-нибудь слабого места. Действовать надо было быстро, пока Рейнолдс отвлеклась и не смотрит. Я наскоро повторил про себя формы, мысленно выстраивая их в нужном порядке: lux aestus scindere. Aestus’ом, усиливающим lux, я владею не очень хорошо. Но уж больно хотелось наконец выбраться из подземки.

– Молитесь? – поинтересовалась Рейнолдс.

До меня дошло, что я бормочу формы себе под нос. Пункт номер шесть в списке моих вредных привычек, составленном Найтингейлом.

– Нет, похоже, готовится произнести магическое заклинание, – предположил Кумар.

Я стиснул зубы, пообещав себе сказать ему потом пару ласковых. А спецагент уточнила, что он имеет в виду под «магическим заклинанием».

Ну ладно, подумал я, сейчас сами увидите. Глубоко вздохнул и мысленно приготовил форму.

И тут дверь приоткрылась. В щель высунулся белый парень и спросил, не прислала ли нас «Темз Уотер»[203].

Слава тебе Господи, подумал я.

Орудие Всевышнего щеголяло голым торсом. Его флюоресцентная оранжевая водолазка была повязана вокруг талии и наполовину скрывала мешковатые голубые бриджи. На шее висел свисток, русые волосы прилипли ко лбу, блестевшему от пота. Мышцы просматривались, но их покрывал еще детский жирок – парню было от силы лет пятнадцать. Взглядом профессионала я зацепился за бутылку у него в руке, подозревая там алкоголь, но это оказалась обычная вода.

Из-за двери пахнуло теплым и влажным воздухом. Донеслись басы Various Artiz, пытающихся доказать, что танцевать можно до тех пор, пока мозги из ушей не вытекут.

Я хотел показать удостоверение, но не стал: он мог испугаться и захлопнуть дверь у нас перед носом.

– Мы насчет водопровода, – сказал я.

– Заходите, – кивнул парень и посторонился, пропуская нас внутрь.

За дверью обнаружился еще один тоннель двойной ширины, но этот переоборудовали под клуб. Настоящий, с рамой для светомузыки над танцполом и с баром вдоль стены. Колонки располагались на другом конце зала, достаточно далеко от входа, и можно было разговаривать. Поэтому, кстати, наш гологрудый спаситель и услышал, как я стучу.

Мы шлепали мокрыми сапогами по темному коридору, отведенному под зону отдыха: все диваны и кресла оккупировали целующиеся парочки. Впереди был танцпол, до отказа набитый танцующими подростками, в основном белыми, и двигались они плюс-минус в такт музыке. Здесь мелькали плюшевые гетры в комбинации с облегающими шортами и блестящие топики с бретельками через шею. Однако, несмотря на голые пупки и ультракороткие шорты, над танцполом однозначно витал дух школьной дискотеки. Возможно, потому, что ни один из тусовщиков еще не достиг возраста для голосования.

– Да уж, это называется «родители уехали на выходные», – заметила Рейнолдс. – Я как-то слишком тепло одета, видимо.

Молодежь, осознав, что мы не часть шоу-программы, резко отхлынула в стороны.

– Возможно, – сказал Кумар, – вы найдете тут во что переодеться.

– На меня они вряд ли что-то подберут, – сухо ответила Рейнолдс.

Три человека, с головы до ног покрытые нечистотами, способны испортить настроение любому, даже самому безбашенному тусовщику. По толпе на танцполе как будто сразу пробежала рябь. Две юные дамы отделились от нее и подошли к нам.

Они не были близняшками, но точно были родными сестрами. Высокие, стройные, темнокожие, с узкими лицами, плосковатыми носами и озорными, чуть раскосыми черными глазами. Я сам с трудом их различал: Олимпия чуть повыше и шире в плечах, с густыми волосами, которые сейчас роскошным каскадом спадали на плечи. У Челси изящная шейка, более тонкие губы, а на голове результат как минимум тридцати шести часов изощренного наращивания волос. На обеих одинаковые ультракороткие трикотажные платья, которые мама бы им точно не разрешила надеть. Я старался не смотреть никуда, кроме как на лица.

– Надеюсь, у вас были веские причины явиться сюда, – надменно протянула Олимпия, складывая руки на груди.

– Агент Рейнолдс, сержант Кумар, позвольте представить вам богиню ручья Каунтерс-крик и богиню реки Вестбурн, – сказал я, на всякий случай церемонно кланяясь. Девушки одарили меня ядовитыми взглядами, но я-то помнил, что за ними должок: в прошлый раз они бросили меня одного бороться за жизнь посреди Темзы.

– Ты же знаешь: она просто Олимпия, а я просто Челси, – сказала Челси.

– Но это, – добавила Олимпия, глядя на Рейнолдс с Кумаром, – не отменяет того факта, что мы богини. И требуем соответствующего отношения.

– А я вообще-то могу вас арестовать, – сообщил я. – Например, за алкоголь: есть здесь хоть кто-то, кому уже можно его покупать?

Олимпия поджала губы.

– Ну, допустим, Стив, парень Линдси. Ему восемнадцать. Устраивает?

Если честно, я был слишком вымотан, чтоб до них докапываться. Спросил только, не замечали ли они, чтобы по тоннелям бродили непонятные белые типы в толстовках с капюшоном. Получив отрицательный ответ, я спросил, где можно помыться и есть ли здесь стационарный телефон.

– Телефон! – усмехнулась Челси. – Да у нас тут вайфай есть.

Помимо вайфая у них была нормальная душевая с раздевалкой, оборудованная еще в шестидесятые, судя по латунным кранам и смесителям из нержавейки. Возможно, осталась после того секретного агентства. Девчонки даже где-то откопали водолазку и спортивные штаны для Рейнолдс. Она выразительно посмотрела на нас с Кумаром, мы вспомнили правила хорошего тона, оставили ее одну и вышли наружу ждать, пока она вымоется. Ждать предстояло в кладовке, где стояли баклажки с водой и хранились шоколадные батончики-мини в оптовых упаковках. Мы сначала умылись, потом заспорили, что лучше – «Марс» или «Милки Вей», потом устроили дегустацию, а потом уж напились вволю. В конце концов я решил, что Кумару в буквальном смысле достаточно «подсластили пилюлю» и можно задать неудобный вопрос.

– А вас случайно выбрали для этого задания?

– В смысле?

– Ну, я зажигаю свет при помощи магии, знакомлю вас с богинями рек…

– Несовершеннолетними богинями рек, – поправил меня сержант, – к тому же пока ни одна из них не сделала ничего божественного.

– Хорошо, а как насчет света?

– Это была магия?

– Да, – помедлив, кивнул я.

– Настоящая?

– Да.

– Охренеть!

– Поздновато удивляетесь.

– Ну, мне не хотелось позориться перед американкой.

– Значит, в транспортной полиции нет своего Безумства и вы не оттуда?

Кумар рассмеялся и пояснил, что у транспортной полиции и так есть куда потратить бюджет.

– Но здесь, в подземке, – добавил он, – периодически происходит какая-то странная хренотень. И меня уже традиционно вызывают в таких случаях.

– Но почему? – спросил я.

– Должно быть, начальство насмотрелось в юности «Секретных материалов», – ответил Кумар. – И потом, я же в некотором роде диггер.

– Так вы, значит, не в первый раз спускаетесь в коллектор?

Диггеры, как известно, любят лазить по самым заброшенным щелям и закоулкам. Доступ туда часто бывает запрещен, и это только добавляет драйва.

– Да, но сплавлялся по нему впервые, – ответил сержант. – Я родился в семье инженеров, поэтому с детства любил всюду совать нос и смотреть, как что работает. Всегда вызывался добровольцем на странные случаи, вот меня неофициально и назначили ответственным.

То есть появилось очередное «соглашение».

– Если когда-нибудь встретите Леди Тай, не рассказывайте ей, – попросил я. – Она от такого просто бесится.

– Кстати, – Кумар кивнул на дверь раздевалки, – о «Секретных Материалах»: как думаете, наша спецагент?..

Я только пожал плечами:

– Ну откуда ж мне знать?

Пожалуй, эту фразу мне стоит сделать фамильным девизом.

– Может, спросить у нее? – предложил сержант.

– И убить всю интригу?

Еще Кумара интересовало, как именно действует магия, но я сказал, что это секретная информация.

– Я и так наболтал столько лишнего, что теперь в полном дерьме.

Но он не унимался и спросил, основывается ли магия на силе стихий: огня, воды, воздуха или земли. Я ответил, что навряд ли.

– Стало быть, не существует магов земли[204], заставляющих камни летать? – огорчился он.

– Не-а. Ни земли, ни воздуха, ни воды. Хи-Мена[205] и Капитана планеты[206] тоже не существует.

И вообще, герои мультиков существуют только в мультиках.

– По крайней мере, я на это надеюсь. А если серьезно, что тут, в подземке, необычного происходит?

– Много свидетельств о призраках, – ответил сержант и принялся шарить в коробках с припасами. – Хотя на наземных путях их даже больше.

Мне вспомнился покойный художник по стенам, которого обнаружила Эбигейл.

– Что-нибудь еще? Вроде нашего приятеля с пушкой?

– Ну, во все времена ходили слухи о том, что в тоннелях метро живут люди.

– А такое возможно?

Кумар торжествующе крякнул, извлекая из коробки несколько скрепленных вместе упаковок чипсов с сыром и луком.

– Я бы не сказал. Канализация токсична, и дело даже не в том, что можно подцепить какую-то инфекцию…

– Или утонуть, – добавил я.

– Или утонуть, – кивнул Кумар. – Там, бывает, накапливается газ. В основном метан, но не только он. Не лучшие условия для жизни людей.

Я вспомнил огромные глаза на бледном лице. Не слишком ли бледном?

– А если это не совсем люди?

Кумар покосился на меня как-то гадливо.

– А я-то жаловался, что мне вечно достается странная хрень, – покачал он головой. – Не знал я, что это такое, верно ведь?

– Чего не знали? – поинтересовалась Рейнолдс, выходя из раздевалки. – Душ, кстати, в вашем распоряжении.

Мы залезли под душ и разделись – именно в таком порядке надо действовать, когда ты с головы до ног в жидком дерьме. Мою грудь по диагонали пересекал ряд живописных синяков. Я знал: за ближайшие сутки они непременно расцветут ядреным пурпуром. Кумар показал мне, как правильно выжимать гидрокостюм, а потом пришлось снова натянуть все насквозь мокрое, включая бронежилет. Особенно бронежилет. Мы договорились, что я пообщаюсь с сестричками, а Кумар тем временем свяжется со своим шефом, с моим шефом, с другим моим шефом, то бишь с Сивеллом, и, наконец, с Лесли.

Вот почему совместные операции не любят ни в одном отделе. Воняя уже гораздо меньше, мы вышли из раздевалки в кладовку. И обнаружили, что Рейнолдс отправилась изучать окрестности. Мы нашли ее на танцполе, она беседовала с Олимпией и Челси. Подошли, и она вернула Олимпии массивный черный телефон – такие покупают, если приходится проводить много времени в воде. Пока мы отмывались, Рейнолдс воспользовалась моментом и вышла на связь с внешним миром. Интересно, куда она звонила? В посольство? Или, может, сенатору? И правду ли она сказала насчет того, что у нее нет дублера?

Я глянул на часы: было полседьмого утра. Неудивительно, что я валился с ног. Веселье в клубе тоже понемногу сходило на нет, стайки подростков кучковались вокруг диванов и кресел, а немногие оставшиеся на танцполе дергались как заведенные. Так бывает, если ты вознамерился выжать из ночи весь драйв без остатка. Еще я заметил, что диджей не вставляет ни словечка, меняя треки. А уж если диджея утомило звучание собственного голоса, то он воистину устал как собака.

Я поймал взгляд Олимпии и кивнул, предлагая им с сестрой подойти. Они откровенно забили на то, чтобы притворяться равнодушными. Наша спецагент как следует подогрела их любопытство, и девчонки ужасно хотели разузнать о ней побольше.

– Ваши реки… – начал я.

– Что наши реки? – бросила Челси, сверкнув на меня глазами.

– Они… ну, протекают в основном под землей. Верно ведь?

– Ну мы же не можем вечно прохлаждаться за городом. В отличие от некоторых, – вздернула нос Челси, – нам надо зарабатывать на жизнь.

– Хотя у Тай есть планы, – добавила Олимпия.

– Да они у нее всегда есть, – сказала Челси.

– А если бы под землей, в канализации, жили, например, люди, вы бы это заметили? – спросил я.

– Нет, разве только рядом с руслом, – покачала головой Олимпия. – Нам не особо хочется возиться в грязи.

– Да и кому захочется, – добавила Челси.

– Иногда, – Олимпия как-то странно всплеснула руками, – у меня бывает такой, знаешь, зуд в голове. Как будто там крутится какая-то мысль, и я не уверена, что она моя.

– Не, это скорее как если нога дергается, – сказала Челси.

– У тебя нога дергается? – нахмурилась Олимпия. – С каких это пор?

– Я же говорю, что она постоянно дергается! – отозвалась Челси. – Просто иногда мышцы сокращаются. Непроизвольно.

– Вы не встречали здесь парня по имени Джеймс Галлахер? – спросил я прямо. – Он американец, белый, лет двадцати с небольшим. Студент художественного колледжа.

– Она, – Олимпия кивнула на Рейнолдс, – приехала из-за него?

– Это кто-то важный? – спросила Челси.

– Жертва убийства, – ответил я.

– А это не тот, которого нашли на Бейкер-стрит? – спросила Олимпия.

Я ответил, что он самый и есть, и, случайно скользнув взглядом по залу, обнаружил за барной стойкой Закари Палмера.

– Давно он у вас работает?

– Кто? – переспросила Олимпия, оглянулась и увидела Зака. – А, наш маленький гоблин?

– Разве он гоблин? – удивился я. – Я слышал, он наполовину фейри.

– Да это одно и то же, – сказала Челси, – ну почти.

– Я их не различаю, – пожала плечами Олимпия.

– Для нас они все на одно лицо, – добавила Челси.

– Но он у вас тут работает? – повторил я вопрос. – Официально?

– Скажешь тоже, – фыркнула Челси, – просто местный парень, приходит иногда подхалтурить.

– Точно, – кивнула Олимпия. – Раз халтурит – значит, гоблин.

Я опять глянул на зал. И обнаружил, что Зак смотрит прямо на меня. Очень хотелось подойти и задать ему пару вопросов, но сил уже больше не было торчать в подземке.

– Ну, мне сейчас некогда с вами разбираться, – сказал я, – но вашей маме я про сегодняшнее расскажу, так и знайте.

– Ой, боимся-боимся. Аж поджилки трясутся, – съязвила Олимпия.

– Успокойся, волшебничек, – мурлыкнула Челси, – мы знаем свою меру.

Окинув их напоследок наисуровейшим взглядом, который, правда, произвел нулевой эффект, я вышел вслед за Кумаром и Рейнолдс.

Варианта у нас было два: долго-долго подниматься по винтовой лестнице либо пройти через станцию «Холланд-парк», ее как раз открыли. Оттуда, по крайней мере, можно будет подняться на лифте. Выбор был очевиден, и мы уже двинулись к выходу, когда меня перехватил Зак.

– Что ты здесь делаешь?

Я кивнул Кумару и Рейнолдс – мол, догоню.

– Да нам сказали, есть тут одно клевое местечко, – ответил я.

– Э-э… Не, погоди, я думал, вы ищете другие тоннели.

– В данный момент я ищу, во что бы переодеться.

– Мимо нас проходит старый тоннель Главпочтамта, – сказал Зак.

И тут я снова услышал свист. Мог бы и вообще не различить, учитывая басовое «туц-туц» и Зака, который пытался переорать музыку. Услышав его в третий раз, я окончательно убедился, что это не выкрутасы диджея, и стал озираться вокруг. С другой стороны танцпола Кумар махал мне рукой. Увидев, что я его заметил, показал пальцем сначала на свои глаза, потом на дальнюю часть клуба.

Я снова повернулся к Заку и увидел на его лице какое-то странное, лихорадочное выражение.

– Мне надо идти.

– А как же тоннели?

– Потом.

Я начал проталкиваться через толпу. Кумар, увидев, что я близко, крикнул:

– Он здесь!

Кто, было и так ясно.

– Где? – спросил я.

– Идет к выходу на станцию.

Вместе с кучей ни в чем не повинных гуляк, подумал я.

– Не заметили, пистолет еще при нем?

Кумар не заметил.

Мы двинулись к выходу на станцию «Холланд-парк» – к счастью, прогулочным шагом. Рейнолдс, оказывается, проследила за ним и спряталась под лестничным пролетом. Оттуда она пыталась незаметно рассмотреть, кто проходит поверху.

– Только что поднялся, – шепотом сообщила она.

Я спросил, точно ли это тот, кого мы ищем.

– Бледное лицо, большие глаза, несуразная сутулая фигура – точно он.

Впечатляло, что и говорить. Я-то вообще не заметил, какая у него фигура. Сестры сказали, наверху будет небольшой коридор и пожарная дверь, которая ведет на саму станцию. Мы решили, что бежать не стоит, он может услышать стук подошв. Поэтому стали подниматься медленно и спокойно, болтая друг с другом, чтобы сойти за компанию усталых тусовщиков. В процессе подъема нам стало известно, что спецагент Кимберли Рейнолдс родилась в Оклахоме, в городе Энид, поступила в университет в Стиллуотере, а оттуда перевелась в Куантико.

Сержант Кумар, оказывается, родился в Хаунслоу и поступил в университет Сассекса на инженера, однако вскоре ушел, чтобы стать полицейским.

– Инженер из меня был бы никудышний, – признался он, – терпения совсем нет.

У меня была забавная история про папу и джаз, и я как раз готовился ее рассказать, когда мы четко услышали, как наверху хлопнула дверь. И припустили по лестнице со всех ног.

Это действительно оказалась пожарная дверь, самая обычная, на тугих пружинах. Очевидно, служила она для того, чтоб приятели Олимпии и Челси могли спокойно выходить из клуба, а поток пассажиров туда не попадал. Мы вышли тихо и быстро и оказались в закутке у лифтовой площадки. Среди пассажиров, ожидающих лифта, нашего беглеца не было. Они сказали, что ждут уже минуты две, то есть раньше он уехать никак не мог.

– На лестницу или на платформу? – спросил Кумар.

– Ему больше нравится под землей, – заметил я. – Так что сначала на платформу.

Нам повезло: я углядел его через закопченное окно. Он шел по переходу к дальнему концу западной платформы. Мы пробежали последний пролет как можно тише и резко затормозили друг об друга на выходе, точь-в точь как в мультиках. Я как раз собирался с духом, чтобы выглянуть на платформу, когда Кумар молча указал на выпуклое зеркало напротив. Это был реликт, оставшийся с тех времен, когда камер наблюдения еще не существовало, а транспортники и сотрудники метро вынуждены были следить за происходящим на станциях исключительно невооруженным глазом.

Я тоже увидел его в зеркале, в дальнем конце платформы, – невысокого, странно сгорбившегося.

– Если он еще вооружен, – сказал Кумар, – близко нам не подобраться.

В лицо пахнуло сквозняком. Я услышал, как зазвенели рельсы. Поздно было дергаться, поезд уже подъезжал.