СМИ реагируют на погодные катаклизмы так же схематично и предсказуемо, как человек на большое горе, то есть поэтапно. Сначала идет отрицание: «Нет, ну не могло выпасть столько снега!» Затем гнев: «Да что ж такое, почему я не могу сесть за руль и с какой стати не ходят поезда?» Потом обвинение: «Что себе думают коммунальщики, отчего дороги никто не чистит, где снегоуборочная техника и почему в Канаде умеют решать такие проблемы, а у нас нет?» Этот последний этап – самый долгий, и в конце переходит в недовольное ворчание, которое уже идет фоном. Время от времени недовольство выплескивается в «Дейли мейл» в виде заголовков типа «Иммигранты съели мой снегоочиститель». Это продолжается до тех пор, пока погода не придет в норму. К счастью, на этот раз тема снегопада муссировалась недолго: власти отвлекли внимание прессы, выявив источник распространения кишечной палочки – им оказалась палатка на рынке Уолтемстоу.

Плюсовая температура и отсутствие свежего снега превратили дороги в реки бурой слякоти. Я вроде даже приноровился вести по ним машину, стараясь ехать как можно медленнее и при этом держать максимальную дистанцию в потоке. Пробок не было, и я мог спокойно пересечь мост Воксхолл, но для верности решил-таки ехать через Овал и по Брикстон-роуд. Не въезжая в сам Брикстон, мы повернули на Вилла-роуд, которая огибает с севера Макс Роуч Парк. В парке еще белел снег и кое-где возвышались бесформенные сугробы – останки снеговиков. Мы остановились на обочине, и Лесли указала на особняк дальше по улице.

– Нам туда, – сказала она.

Особняк с цокольным этажом и квадратными эркерными окнами принадлежал к концу Викторианской эпохи. Небольшая и узкая парадная дверь обеспечивала, видимо, иллюзию красивой городской жизни новому поколению низов среднего класса. То есть тем, чьи дети или внуки все равно переберутся на окраины.

На куске картона, покоробившемся от сырости, была нарисована стрелка. Она указывала на лестницу вниз, на цокольный этаж. Очевидно, этим входом пользовались поставщики. Эркерные окна были зашторены. Мы остановились и прислушались, но изнутри не донеслось ни звука.

Я позвонил в дверь.

Почти минуту мы ждали, отступив на пару шагов, чтобы талая вода с козырька не капала на головы. Потом дверь открылась. На пороге стояла белая девица с ярко накрашенными губами и в мешковатых штанах на подтяжках.

– Вам чего?

– Мы пришли скосить траву, – назвал я пароль.

– Окей. Входить нельзя с мотошлемами, мечами, копьями, под обольщающими чарами. И в масках, – добавила она, показывая на Лесли, – тоже нельзя. Извините.

– Подождешь в машине? – спросил я.

Лесли покачала головой и расстегнула маску.

– Готова спорить, ты рада от нее избавиться, – сказала девушка и повела нас внутрь.

Квартира оказалась грязная и обшарпанная, в цокольных этажах часто такие бывают. Кухонная техника была современная, а мебель сплошь из «Хабитат», но низкий потолок и тусклый свет все равно создавали впечатление нищеты и убожества.

Проходя мимо гостиной, я заглянул туда и увидел, что вся мебель аккуратно сдвинута к дальней стене. Толстые электрокабели выползали из комнат, змеились по коридору. В целях безопасности они крепились к полу изолентой и пластиковыми зажимами.

Чем ближе мы подходили к черному ходу, тем теплее становилось. К тому моменту, когда девица протянула руку за нашей верхней одеждой, мы успели выпутаться из курток и с готовностью сунули ей. Она унесла их в гостевую спальню, где стояло множество стеллажей с вешалками. И даже выдала нам использованные лотерейные билеты в качестве номерков.

– Вам надо выйти через кухню, – сказала она.

Мы двинулись в указанном направлении, открыли заднюю дверь и вдруг чудесным образом оказались посреди яркого осеннего дня. Весь сад за домом, вдоль и поперек, занимал каркас из деревянных перекладин. Он громоздился, словно строительные леса, до самой крыши. Его дощатый пол был поднят на полметра над землей. Деревянные лестницы вели оттуда на «балконы», собранные из досок и реек. Вся конструкция располагалась вокруг большого дерева и снаружи была обтянута пологом из белого полиэтилена. Сверху лился мягкий солнечный свет, исходящий, как я позже узнал, от большого прожектора. Стало ясно, зачем нужны кабели.

Меж деревянных столбов каркаса тянулись ряды столиков на козлах, образуя по обеим сторонам сада импровизированные прилавки. Я подошел к ближайшему справа. Там продавались книги, в основном антикварные: библиографические редкости в твердых переплетах. Завернутые в прозрачную кальку, они лежали на горизонтальном деревянном стеллаже лицевыми сторонами вверх. Я взял посмотреть копию трактата «О вере и неверии в силы природные, людские и божественные» Мерика Касабона[190], напечатанный в восемнадцатом веке. Она очень напоминала экземпляр, хранящийся у нас в библиотеке. По соседству обнаружилось еще кое-что знакомое – «Exotica» Эразма Вольфе, труд однозначно радикального толка, стянутый, судя по штампу, из Бодлианской библиотеки. Я полистал страницы, нашел и запомнил секретный код, чтобы сообщить профессору Постмартину. Положил книгу на место, поднял взгляд и улыбнулся торговцу. Это был молодой человек с огненно-рыжими волосами, прозрачными голубыми глазами и в твидовом костюме раза в два старше него самого. Он нервно отвел взгляд, когда я спросил, есть ли в наличии «Principia».

– Извините, – вежливо ответил он, – я сам никогда и не видел этой книги, только слышал о ней.

Я сказал: «Что ж, очень жаль» и отошел от лотка. Торговец врал, и еще он просек, что мы копы.

– Найтингейл был прав, – заметила Лесли, – это действительно назарет.

Даже сейчас, в эпоху «Ибей» и анонимных интернет-продаж с надежной системой защиты, безопаснее всего покупать и продавать краденое из рук в руки. Встречаетесь с тем, кого впервые видите, суете ему пачку наличных – и готово, вашу сделку никто и никогда не отследит. Вы его не знаете, он вас не знает, и дело за малым: найти место для встречи. Всякой торговле нужна площадка, и в Лондоне места, где торгуют краденым, с восемнадцатого века зовутся назаретами. Нелегальные товары, предлагаемые там, питают теневую экономику: попадаются на уличных базарах, в комиссионках, случайно оказываются в кармане у незнакомца в пабе. Таких незнакомцев много, они мотаются по городу, как пьяные банкиры в день выдачи премии. Чтоб найти хоть одного, надо знать людей, которые знают нужных людей. Словом, если где-то что-то с возу упало и пропало, оно может рано или поздно всплыть в назарете.

А здесь, несомненно, был назарет для весьма специфических товаров, которые возами не очень-то возят.

Соседний лоток, например, предлагал посмертные маски в римском стиле. Сделаны они были из такого тонкого фарфора, что, если поставить позади маски свечку, огонь буквально оживит полупрозрачное лицо.

– Есть кто известный? – спросил я у девицы в готичном прикиде, стоящей за прилавком.

– Есть, вот Алистер Кроули[191], – указала она на соответствующую маску. – Это вот Красавчик Браммел[192], а это Марат[193] – ну, которого закололи в ванне.

Я поверил ей на слово – как по мне, все были на одно лицо. Но по маске Кроули таки пробежался незаметно кончиками пальцев. Ни намека на вестигий. Мошенник он и после смерти мошенник.

– Ой, слышишь? – спросила Лесли.

Я обернулся. Она стояла, склонив голову набок, и улыбалась.

– Музыку, – ответила она. – Кто-то играет «Селектер».

– Да? – равнодушно сказал я. Для меня один ска-коллектив от другого мало отличается.

– Ага. Папина любимая группа. Если дальше будет «Too much pressure», значит, они пошли по его любимым песням.

Но следующей была «Too much too young».

– «Спешиалз», – узнала Лесли. – Ну, почти угадала.

Мы прошлись по торговому ряду, но нигде не увидели ни керамики, ни каких-либо статуэток. Хотя я заметил колоду карт Таро, от которой исходил вестигий, способный как минимум год питать целое семейство призраков.

– Это как-то связано с нашим делом? – спросила Лесли, когда там тормознулся.

– Да нет.

– Тогда идем дальше.

– Куда?

Лесли указала наверх, на импровизированные балконы.

Я ухватился за лестницу и хорошенько пошатал ее. Она была приколочена намертво, как каталожный шкаф в отделе охраны труда. Я полез первым. Услышав, как Лесли позади меня охнула, обернулся и спросил, что случилось.

– Ничего, – ответила она, – лезь давай.

На следующем уровне располагался, очевидно, паб. Целый большой кусок стены разобрали, чтобы установить гидравлические домкраты. Между ними впихнули деревянную барную стойку, за которой трудились три девушки в черно-белых клетчатых платьях и с короткими стрижками в стиле Мэри Куант. В противоположном конце сада на нижние ветви дерева были накинуты тонкие, искусно вытканные ковры и отрезы шелка. В результате получились маленькие уединенные шатры, где можно было посидеть на старых, потрепанных садовых диванчиках. Между баром и шатрами на разной высоте висело с полдюжины деревянных платформ. Каждая пестрела цветочными горшками и разноцветными пластиковыми стульями. Немногочисленные посетители, в основном белые, ничем не выделялись, но смотреть на них почему-то было трудно: они словно не хотели этого и сопротивлялись моему взгляду.

Внезапно раздался свист – протяжный, резкий, каким пастухи подзывают собак.

– По-моему, тебя кто-то хочет, – заметила Лесли.

Я посмотрел туда же, куда и она, – на шатер в самом дальнем конце сада. Оттуда нам приветливо махала рукой женщина с нарощенными серебристыми и ярко-голубыми прядями. Это была Эффра Темза. Высокая, нескладная, словно дерзкая девчонка, которую Вилли Вонка решил за что-то наказать, растянув в высоту. У нее было узкое лицо, пухлые губы и темные глаза со слегка вздернутыми внешними уголками. Удостоверившись, что мы ее заметили, Эффра прекратила махать, откинулась на спинку пластикового кресла и улыбнулась.

Платформы соединялись друг с другом деревянными настилами. Перил никаких не было, и доски опасно прогибались под ногами. Думаю, не надо говорить, что шли мы по этой конструкции очень неторопливо.

Рядом с Эффрой сидел чернокожий мужчина с суровым лицом и волевым подбородком. Когда мы подошли, он любезно поднялся со своего места и протянул мне руку. На нем был ярко-красный фрак с белоснежными отворотами и золотая цепь поверх черной футболки, заправленной в утепленные камуфляжные штаны.

– Меня зовут Оберон, – сказал он. – А вы, надо понимать, знаменитый констебль Грант, о котором я столько слышал.

Выговор у него был истинно лондонский – но глубже, чище, чем у обычных лондонцев. Традиционней, что ли.

Я пожал ему руку. Ладонь была широкая и мозолистая. Короткой вспышкой мелькнули ощущения: запахи пороха и вроде бы сосновой хвои, крик, страх, бурная радость. Оберон тем временем переключился на Лесли.

– А вы не менее знаменитая констебль Мэй.

С этими словами он взял руку Лесли и вместо того, чтобы пожать, поднес к губам. Умеют же некоторые вести себя с женщинами! Я поймал взгляд Эффры – она сочувственно закатила глаза.

Когда Оберон закончил приветствовать Лесли, я представил ее Эффре Темзе. Богине реки Эффры, рынка Брикстон и пекэмского отделения Общества чернокожих косметологов.

– Посидите с нами, – улыбнулась Эффра, – выпьем чего-нибудь.

Колени подогнулись сами собой, меня словно качнуло к пластиковым стульям. Но так вышло, что остальные сестры Темза, так их растак, уже успели по очереди опробовать на мне свои чары, и я привык. Поэтому сейчас наваждение рассеялось почти сразу. Я придвинул стул для Лесли, которая как-то странно на меня покосилась. Оберон лукаво улыбнулся и отхлебнул пива.

– Не спорю, гадкую она взяла привычку, – заметил он, не обращая внимания на сердитый взгляд Эффры, – ну да с молодежью всегда так.

Мы сели напротив них.

– Я угощу вас выпивкой, – сказал Оберон, – и даю клятву воина: это угощение не налагает на вас и ваших сородичей никаких обязательств.

Сказав это, он щелкнул пальцами, и тотчас же одна из официанток направилась к нам.

– Но, – добавил он, – следующую порцию ставишь ты.

Официантка легко, ни разу не глянув вниз, перепорхнула по доскам к нам. А в босоножках на высоких каблуках это очень непросто. Оберон заказал три бутылки «Макс» и одну «Перье».

– Флит сказала, у вас внезапно проснулся интерес к высокому искусству, – сказала мне Эффра. – Она была просто в шоке, увидев вас на выставке вчера вечером. Тут же позвонила мне и давай трещать. Долго не могла успокоиться.

Увидев, как вытянулось мое лицо, она засмеялась.

– Вы что же, думали, у нас тут Юг против Севера? Что мы с ней враждуем и не общаемся? Да она же моя сестра. Я ее читать учила.

Нравятся мне Реки, что у истока, что в приливной зоне. Они очень любят поговорить и, если думать головой и держать язык за зубами, рано или поздно сболтнут что-нибудь действительно важное.

– И вот вы здесь, – резюмировала Эффра, – в моей вотчине. В моих владениях.

Я пожал плечами.

– Это все, – набычилась Лесли, – наши владения. Весь этот гребаный город.

Что собиралась ответить Эффра, мы так и не узнали – официантка принесла напитки. Три коричневые бутылки и одну зеленую.

– Вам понравится это пиво, – пообещал Оберон. – Его варят на одной маленькой частной пивоварне в Штатах, а сюда возят только по одному ящику зараз.

– Сдачу оставьте себе, – сказал он официантке, протягивая полтинник. И добавил, снова обращаясь к нам: – Правда, оно чертовки дорогое.

– А вы что же, король эльфов? – поинтересовался я.

– Да нет, – засмеялся Оберон, – это мой наставник мнил себя человеком Просвещения и вообще большим эрудитом и потому назвал меня Обероном. В те времена это было модно: моих приятелей звали Кассиус, Брут, Феб – этот и вправду был прекрасен как рассвет. Ну и, конечно, Титус, как же без него.

В восьмом классе на истории нам рассказывали про «Средний путь»[194], поэтому имена рабов я узнал. Хлебнул пива – оно оказалось густое и пряное и, насколько я понял, при подаче должно быть комнатной температуры.

– А где вы учились? – спросил я.

– В Нью-Джерси, – ответил Оберон, – когда был ковбоем.

– А когда вы были ковбоем?

– Что вас сюда привело? – перебила Эффра, так глянув на Оберона, что даже он счел за благо замолчать. Я солидарно подмигнул, он чуть приподнял уголки губ, но улыбнуться все же не рискнул.

Я хотел было сказать ей пару ласковых, но видел: еще чуть-чуть, и Лесли огреет меня по голове, чтобы не отвлекался. А поэтому достал фотографии статуэтки и миски, показал Эффре с Обероном.

– Нам нужно выяснить происхождение этих вот вещичек.

Эффра сощурилась на снимки.

– Миска, похоже, ручной работы, а статуэтка – девятнадцатого века, реплика флорентийской Афродиты. Автор – кто-то из этих талантливых итальянских геев, все время забываю имя. Но не слишком знаменитый. Хорошая работа, но и только. Я видела оригинал в Академии изящных искусств во Флоренции. Да что ж такое, как его звали-то?

– А почему не вы, а Флит ходит по картинным галереям? – удивился я.

– Флит выступает с обзорами на радио, но если кто из нас двоих и получил диплом по истории искусств, так это я, – ответила Эффра.

– Но мы помним: никакой вражды или соперничества, – вставил Оберон.

– Да я туда поступила только из-за мамы – она в свое время заставила каждую из нас получить высшее образование. А из всех специальностей история искусств была самой легкой, – пояснила Эффра, – к тому же один год предстояло учиться в Италии.

– Познакомились там с каким-нибудь бурным итальянским потоком? – спросил я.

– Нет, – лукаво улыбнулась Эффра. – Но на южном побережье у каждого пляжа и бухты есть свой дух. На мотороллере Веспа, с фигурой Адониса и голосом, какой мог бы быть у Роберта де Ниро, если б он родился не в Нью-Йорке, а в Италии. Церковники никогда толком не добирались до носка сапога – Христос, понимаете, остановился в Эболи[195].

Я обратил внимание, что выговор Эффры «гуляет», то опускаясь, то поднимаясь по классовой шкале.

– Давайте по делу, – потребовала Лесли.

– Я вроде видел похожие миски у Билов, – сказал Оберон. – Они назывались то ли «Императорская глина», то ли «Императорская керамика». В рекламе говорилось, «не бьются и идеально подходят для дарджилинга и африканского темного кофе».

– Вам нужна Гиацинт, – перебила его Эффра, – статуэтками торгует она.

– Где найти эту Гиацинт? – спросил я.

Оказалось, так звали готичную девицу, которая продавала посмертные маски. После того как мы выпили пива наверху, отношение окружающих к нам заметно изменилось. Теперь уже все торговцы знали, что мы копы. Посетители тоже – их, кстати, ощутимо прибавилось. Однако никто не смотрел на нас косо и не хамил – наоборот, мы шли, окутанные тишиной, словно непроницаемым пузырем. Все торопливо умолкали, стоило нам приблизиться. А вообще мы даже любим косые взгляды и хамство, ведь когда человек злится, он плохо следит за своим языком. Поэтому, прежде чем спрашивать Гиацинт о статуэтке, мы показали ей удостоверения.

– Таким, как вы, сюда нельзя, – заявила она.

– Тогда давайте свой адрес, мы приедем к вам, – предложил я.

– Или, – добавила Лесли, – будем ждать вас в участке для дачи показаний.

– Вы не можете меня заставить, – помотала головой Гиацинт.

Я обернулся к Лесли.

– Как думаешь, можем?

– Торговля без лицензии, – она начала загибать пальцы, – незаконное проникновение в частное владение, скупка краденого, вызывающий макияж в общественном месте.

Гиацинт открыла было рот, но Лесли подалась вперед и склонилась над прилавком, так что ее изуродованный нос почти коснулся носа торговки.

– Ну, давай, – прошипела она, – ляпни что-нибудь про мое лицо.

Кодекс полицейского гласит: всегда поддержи напарника перед лицом общественности, даже если напарник «идет вразнос». Поддержи – но в разумных пределах.

– Слушай-ка, Гиацинт, – включил я «адекватного копа», – один чувак купил тут статуэтку, и его убили. И теперь мы проверяем, связаны ли эти два факта между собой. Клянусь, больше нам ничего не надо. Поэтому если что-то знаешь, просто скажи, и мы тут же уберемся с глаз долой.

Гиацинт вздохнула и обреченно подняла руки.

– Я ее у Кевина купила.

– У какого Кевина? – спросила Лесли, а я уже писал в блокноте заглавную Н, когда Гиацинт подтвердила мою догадку.

– У этого козла, Кевина Нолана.

– А он сказал, где ее взял? – спросила Лесли.

– Да кто ж станет рассказывать, где берет товар, – пожала плечами торговка, – а если и станет, то наверняка соврет.

– Так что тебе сказал Кевин Нолан? – повторил я вопрос.

– Он сказал, она из Мордора.

– Откуда-откуда? – нахмурилась Лесли. – Из Мордона? Или из Мертона?

– Да нет же, из Мордора, – поправил я, – ну, «где вековечная тьма». Это из «Властелина Колец».

– Там еще вулкан был?

– Точно, – сказали мы с Гиацинт в один голос.

– Значит, товар вряд ли оттуда, – заключила Лесли.

Я уже готов был выдать еще что-нибудь выпендрежное, но тут мы вдруг ощутили, как сработал капкан для демона.

Меня буквально передернуло от нахлынувших ощущений. Как будто мачете с хрустом вонзилось в мертвую плоть, как будто откусил яблоко, а съел червяка. Как будто в первый раз увидел труп.

Последний раз я чувствовал что-то подобное, оказавшись в полуразрушенном, но некогда шикарном «Стрип-клубе Доктора Моро», когда Найтингейл выполнял свою привычную работу – обезвреживал СВУ[196]. Теперь же импульс был такой силы, что я аж обернулся, физически ощутив, откуда он идет. И не только я: обернулось по крайней мере еще две трети назарета, включая Гиацинт. Уверенности не было, но внутри все сжалось от мысли, что они смотрят туда, за реку, в сторону Сити и Шекспир-Тауэра. Туда, куда отправился Найтингейл побеседовать с Вудвилл-Джентлом.

– Капкан для демона! – прошептал кто-то.

– Капкан… капкан для демона… – зашелестело по саду.

И тут все как один устремили взгляды на нас с Лесли.

– Что, – бросила она, с трудом скривив в усмешке изуродованные губы, – теперь-то вы рады полиции?