Утром меня разбудил дикий вопль. Не успев толком проснуться, я скатился с кровати, схватил дубинку и выскочил в коридор. Сказались ночи, проведенные в страхе, что Молли внезапно нагрянет. Было очень рано и еще темно, так что первым делом я включил в коридоре свет. И стоял там в одних трусах, коченея на зимнем сквозняке. Подумал уже, что просто приснился кошмар, но тут соседняя дверь распахнулась и в коридор вылетел Зак. На нем тоже были только трусы, фиолетовые боксеры. Он отчаянно и громко матерился. Заметил меня и сунул прямо под нос какую-то штуковину.

– Гляди!

Это оказалась та самая грязная сумка, что отравляла воздух у меня в машине, только теперь безукоризненно чистая. Все истрепанные швы были аккуратно подлатаны и обшиты для крепости кусочками кожи, а потертый логотип «Адидас» освежили новые стежки синих ниток. Зак яростно дернул молнию, сумка раскрылась, и я увидел внутри чистую, аккуратно сложенную одежду, источающую легкий аромат лимона и полевых цветов. Я знаю только одно создание, способное так ювелирно складывать вещи.

– Молли постирала, наверно, – сказал я.

– Какого хрена! – заорал Зак. – Не имела права трогать мои шмотки!

– Зато теперь пахнут приятно, – заметил я.

Зак уже открыл было рот ответить, но тут из-за угла выбежала Лесли с дубинкой в одной руке и мощным фонарем в другой. Она не пожалела времени, чтобы как следует застегнуть маску, но не стала заморачиваться одеждой: на ней были коротенькие шорты с низкой талией, красные в белый горошек, и термомайка без рукавов. Бюст под майкой упруго подпрыгивал, прямо-таки гипнотизируя. Мы оба уставились на нее, как озабоченные подростки, но я все же успел поднять взгляд выше и посмотреть Лесли в глаза, пока она не огрела меня дубинкой.

– Доброе утро! – широко улыбнулся Зак.

Я представил его Лесли и вкратце объяснил, что к чему. А в заключение сказал:

– Ну не мог я оставить его на улице в такой снег.

Лесли сказала, что возвращается в кровать, и потребовала, чтобы было тихо.

Повернулась и пошла к себе. А я, оказывается, забыл, какие округлые у нее бедра и какие аппетитные ямочки играют на ягодицах, когда она идет. Мы стояли и восхищенно молчали, не сводя с нее глаз, пока она не скрылась за углом.

– Офигеть можно, – выдохнул Зак.

– Это да, – согласился я.

– Так, – деловито спросил он, – вы с ней трахаетесь?

Я свирепо зыркнул на него.

– Это значит «нет»?

– Нет, – сказал я. – Она…

– …просто ходячий секс, – сказал Зак. Украдкой понюхал себя под мышкой и, видимо, остался доволен: уверенно расправил плечи, оттянул резинку трусов так, что она хлопнула его по животу, и изрек:

– Отличненько. Значит, нечего тянуть. Я пошел.

И шагнул вперед, следом за Лесли. Я вытянул руку поперек и остановил его.

– Ты чего? – удивился Зак.

– Даже не думай, – процедил я.

– Ну, чувак, ты давай определяйся. А то как собака на сене, честное слово.

– А ты разве не заметил… – я замялся, – ну, ее травму?

– Некоторым, – многозначительно улыбнулся Зак, – важно не только симпатичное лицо.

– А некоторым – не только сиськи.

– Еще бы, – кивнул он, – видел, какая задница?

– По морде захотел?

– Эй, остынь, – сказал Зак, отступая. – Если скажешь, что у тебя на нее виды, я о ней и думать забуду. Ну, то есть подумаю, конечно, пару раз – тяжко не думать при таких-то раскладах. Ой, да ладно, как можно быть настолько слепым?

– Не твое дело, – буркнул я.

– Значит, так: уважая нерушимые законы гостеприимства, согласен дать тебе неделю на размышления, – сообщил Зак. – Потом буду считать, что поле чисто. Лады?

Можно было спорить на деньги: через неделю он об этом и думать забудет.

– Ладно, – сказал я, – хрен с тобой.

Зак огляделся по сторонам, похлопал себя по накачанному прессу.

– Раз уж мы встали, как насчет позавтракать?

– В этом доме, – процедил я, – к завтраку принято одеваться соответствующим образом.

Найтингейл, во всяком случае, это правило соблюдает неукоснительно. И дает себе одну-единственную поблажку: оставляет расстегнутой верхнюю пуговицу на рубашке и вешает пиджак на спинку стула. Он как раз принялся за тост с джемом, когда следом за мной в утреннюю столовую вошел Зак, чья одежда стараниями Молли все еще благоухала свежестью. При виде серебряных подносов с едой он издал ликующий вопль и принялся накладывать себе все подряд: соленого лосося, яичницу, кеджери, грибы, поджаренный хлеб и почки со специями.

Я сел за стол и принялся разливать кофе.

– Закари Палмер, – сообщил я.

– Бывший квартирант Джеймса Галлахера, – кивнул Найтингейл. – Лесли ввела меня в курс дела вчера вечером, пока мы смотрели регби.

– У него есть какая-то тайна. По крайней мере, он так говорит.

– Дайте-ка угадаю, – сказал Найтингейл. – Он демифейри?

– Если это значит «полуэльф», то да. Но как вы узнали?

Дожевав тост, Найтингейл сказал:

– Кажется, я знал его отца. А может быть, деда – с народом фей трудно утверждать наверняка.

– Вы мне о них ничего не рассказывали, – заметил я. – Кто они такие, если конкретно?

– Ничего о них сказать нельзя. «Народ фей» – это просто общее название, как «иностранцы» или «варвары». Фактически оно обозначает людей, которые не являются людьми в полной мере.

Я оглянулся – тот, отчаявшись уместить все на одной тарелке, взял-таки две. Тоби подкрался и сел в радиусе возможного полета сосиски – на всякий случай.

– Вроде Рек?

– Фейри гораздо менее могущественны, – пояснил Найтингейл, – но более своевольны. Батюшка Темза при желании мог бы, наверно, затопить Оксфорд, однако ему и в голову не придет так серьезно нарушать законы природы. Феи же капризны, проказливы, однако не опаснее воришек-карманников.

Наверняка что-то цитирует, подумал я.

– Они чаще встречаются в сельской местности, нежели в городах.

Зак притащил свои две тарелки, сел за стол и, коротко представившись Найтингейлу, принялся наворачивать. Чтобы столько есть и при этом оставаться тощим, надо сжигать калории, как скаковая лошадь. Интересно, это норма для человека или такое возможно только у фейри? Вот бы притащить Зака на денек в клинику к доктору Валиду, подумал я. Тот ведь наверняка никогда не исследовал демифей. Интересно было бы узнать, есть ли между нами ощутимые генетические различия. Но доктор говорил, что вариативность генетических признаков и у людей достаточно широка. Чтобы выявить отличия, нужно взять для сравнительного анализа пробы у сотен людей. А если нужен статистически значимый результат, то даже у тысяч.

Недостаточный объем выборки – вот причина, по которой магия никак не может сблизиться с наукой.

Зак ел, не прекращая, все время, пока я рассказывал Найтингейлу о визите Джеймса Галлахера на Повис-сквер и о вестигии, который я там ощутил.

– По описанию напоминает передвижную нелегальную барахолку, – сказал наставник, когда я умолк.

– Назарет?

– Да, только для наших с вами «клиентов». Ты-то наверняка знаешь, где эта барахолка? – спросил он Зака.

– Не-а, начальник, не знаю. У тамошнего народа я сильно не в чести.

– Ну а найти это место сможешь?

– А что мне за это будет?

Найтингейл слегка подался вперед и вдруг, молниеносно схватив Зака за руку, вывернул ладонью вверх. Наверняка сломал бы, если б Зак не вскочил со стула.

– Ты в моем доме, Закари Палмер, ешь за моим столом, и мне все равно, насколько «современным» ты себя возомнил. У тебя передо мной обязательства, которые нельзя не выполнить, и ты это знаешь. А я знаю, что ты знаешь.

С этими словами он улыбнулся и отпустил Зака.

– Я не прошу подвергать себя опасности. Просто найди место и сообщи нам адрес, дальше мы сами.

– Ну можно ж было просто попросить, – сказал Зак, потирая руку.

– Успеешь сегодня к обеду?

– Не вопрос. Но мне понадобится бабло – кататься туда-сюда, на лапу дать кому-нибудь и все такое.

– Сколько?

– Пятерка.

То есть пять сотен. Найтингейл невозмутимо снял серебристый зажим с кармана пиджака, достал оттуда пять полтинников и протянул Заку. Тот прибрал их так стремительно, что я даже не понял куда. И не стал возмущаться, что мало дали.

– Давайте попьем кофе в библиотеке, – предложил Найтингейл.

– Не возражаешь, если мы тебя оставим? – спросил я Зака.

– Не-а. Все будет окей, – ответил он, внимательно разглядывая подносы и выбирая, чего бы еще съесть.

– Невольно задаешься вопросом, – сказал Найтингейл, когда мы вышли из столовой на внутренний балкон, – что случится раньше: он остановится или лопнет?

– Бывают же парадоксальные совпадения, – отозвался я, – теперь мы увидим, что будет, если неудержимая кухарка и ненасытная утроба встретятся под одной крышей!

Общая библиотека – то самое место, где мы с Лесли обычно грызем гранит науки. Там стоят два больших, богато украшенных стола с изогнутыми латунными лампами и царит атмосфера тихого созерцания. Которую мы безбожно нарушаем, надевая наушники всякий раз, когда садимся за книги.

Найтингейл подошел к тем полкам, где, как я помнил, располагались весьма смелые труды по естествознанию. Он некоторое время водил пальцем по корешкам книг, потом достал одну и перевернул несколько страниц.

– Думаю, суждениям Жюля Барбе Д’Оревильи[185] можно доверять. Как у вас с французским?

– Смилуйтесь, – вздохнул я, – дай бог латынь освоить.

– Жаль, – сказал Найтингейл и поставил книгу на место. – Когда-нибудь нам понадобится ее перевести.

Он взял с полки другой том, потоньше, и протянул мне.

– Чарльз Кингсли.

Я глянул название – «О фейри и их обиталищах».

– Не столь всеобъемлющий труд, как Барбе Д’Оревильи, однако вполне надежный как источник. Во всяком случае, если верить моим школьным учителям.

Он вздохнул и добавил:

– Воистину, хорошо было, когда мы все точно знали, что делаем и зачем.

– Прежде чем наткнуться на Зака, я повстречал Флит, – сообщил я. – А до этого – одну китаянку, и я абсолютно уверен, что она маг.

– Она назвала свое имя?

Я подробно рассказал о встрече с таинственной мадам Тенг, умолчав лишь о том, что Флит с ее Вожаком Псов, по сути, спасли меня.

– Бог ты мой, Питер! – покачал головой Найтингейл. – Вас и на пять минут нельзя оставить одного в городе.

– Вы знаете, кто она?

– Полагаю, даосская колдунья, – ответил наставник.

– Это хорошо или плохо?

– У китайцев много национальных традиций, среди которых есть и магические практики, – сказал Найтингейл. – Насколько я понимаю, даосская магия основана на иероглифах, написанных на бумаге, в то время как мы произносим наши вслух. Но как именно она работает, нам так и не удалось узнать. Контакты между нашими сообществами случались редко: мы не спешили делиться своими секретами, и китайцы, соответственно, отвечали тем же.

Он снова скользнул взглядом по книжной полке, нахмурился и поменял две книги местами.

– Они действуют у нас в Чайна-тауне? – спросил я.

– С Чайна-тауном у нас есть соглашение, – ответил Найтингейл. – Они ведут себя тихо, а мы не задаем лишних вопросов. В пятидесятые годы Мао уничтожил почти всех адептов магии, а тех, кто остался в стране, добили во время Культурной революции.

– Она не из Китая, а из Тайваня, – пояснил я.

– Тогда понятно. Что ж, я этим займусь.

Чтоб порадовать шефа по полной, я завершил свой рапорт описанием предположительно магических арт-объектов Райана Кэрролла.

– А я-то надеялся, мы сможем полностью передать это дело в Белгравию, – вздохнул Найтингейл, – и сосредоточить все внимание на Крокодильчиках.

– Нашли что-то в Хенли?

– Помимо сугробов? – поднял бровь Найтингейл. – Да. Одну очень приятную пару, они живут в доме, перестроенном из конюшни. Очень гордятся своим домом и настояли, чтобы я полностью осмотрел все их владения.

– И были чересчур услужливы?

– Я не стал верить им на слово, – продолжал наставник, – и, когда стемнело, надел свою старую балаклаву и заново прочесал всю территорию.

Найти он ничего не нашел, но этот секретный рейд в метель живо напомнил ему операцию в Тибете в 1938 году.

– Мы тогда преследовали группу немецких археологов, – пояснил он, – безумная была затея, что для них, что для нас.

Лесли приоткрыла дверь, сунула голову в проем. Увидела нас и вошла.

– Видали, сколько он жрет? – спросила она.

– А, ну он же этот… полурослик, – сказал я и заработал два непонимающих взгляда.

Потом мы распределили текущие задачи. Найтингейл остался наблюдать за утренней тренировкой Лесли, а я пошел писать отчет для отдела убийств. А заодно решил глянуть в журнале записей ХОЛМС, не было ли в последнее время чего-нибудь по нашей части, то есть странного, необычного или таинственного. Мы надеялись, что, когда освободимся, Зак как раз найдет барахолку и мы с Лесли поедем ее проверим.

– А я намерен отправиться в Барбикан и повторно побеседовать с мистером Вудвиллом-Джентлом, – сообщил Найтингейл. – Возможно, мое внимание его встревожит и он сознается.

– Если есть в чем, – заметил я.

– Еще как есть, – сказала Лесли. – Зуб даю.

Ночью снегопад прекратился. Солнце, правда, не вышло, но хоть тучи малость рассеялись. Температура немного поднялась, и снег во дворе подтаял, а потом смерзся в тонкую ледяную корочку. Но к железным перилам лестницы в техкаморку руки все еще прилипали. Внутри пахло керосином и сырой бумагой, но мощности обогревателя, к счастью, хватило, чтоб техника не вышла из строя. Спинка кушетки была поднята, а мусор выброшен. Я легко могу определить, что Найтингейл заходил смотреть регби: он оставляет после себя неестественую чистоту. Я поставил чайник, включил ноутбук и старенький «Делл», с которого захожу в ХОЛМС. И приступил к работе.

В одном работа полицейского схожа с любой другой: вы начинаете день с проверки электронной почты. Удаляете спам, смотрите фотки котиков и только потом читаете «вежливые напоминания» старшего следователя о том, что пора бы прекратить пинать балду и сдать уже отчет. Разложив на столе блокноты, я начал забивать в систему содержание своих разговоров с Райаном Кэрроллом и Кевином Ноланом. Думал еще написать о ситуации с Кевином и агентом Рейнолдс, но это неизбежно вызвало бы вопрос, почему я сразу не связался с Киттреджем. В итоге я закончил информацией о том, что предоставил ночлег Закари Палмеру и что он в личной беседе сообщил о неприязненных отношениях с братьями Ноланами.

Новых задач в списке не было, а посему я решил полазить по ХОЛМС, почитать отчеты криминалистов.

Технари не смогли извлечь никакой информации из телефона Джеймса Галлахера из-за «чрезвычайно серьезных повреждений» микропроцессора. Правда, они надеялись хоть что-то выцарапать с карты памяти, которая почти не пострадала. Причину «серьезных повреждений» я прекрасно знал по собственному горькому опыту. И теперь задумался, догадываются ли о ней наши спецы. Найтингейл и его ведомство крутятся в водовороте современной жизни и держатся на плаву только благодаря хитрой системе взаимосвязанных соглашений и неофициальных договоренностей. Большая часть которых, подозреваю, существует исключительно у моего шефа в голове.

Отчет по орудию убийства гласил, что это действительно осколок большого блюда. К отчету прилагалось смоделированное на компьютере изображение этого блюда в целом виде. Говорилось также, что благодаря «плохой просвечиваемости и характерным чертам глазурованного полуфаянса» – что бы это ни значило – визуально можно определить, что блюдо не фарфоровое, а керамическое. Химический анализ показал, что орудие убийства на семьдесят процентов состоит из глины с примесью кварца, извести, кремневой крошки и грога[186]. Я загуглил «грог» и убедился, что они имели в виду скорее осколки обожженного фарфора, нежели напиток из дешевого рома с лаймовым соком. Было незначительное внешнее сходство с камнем Коуд[187], но сравнительный анализ образцов, предоставленных реставрационной лабораторией, показал, что состав орудия другой. При его изготовлении использовалась лондонская глина[188], а не более однородная каолиновая, которую добывают в Дорсете. Дальше шло двадцать с лишним страниц, посвященных истории камня Коуд. Этот отчет я пока отложил, на случай если в ближайшее время буду страдать бессонницей.

А вот заключение патологоанатома было куда интереснее. В нем говорилось, что орудие убийства точно совпадает по форме со смертельной раной в спине Джеймса Галлахера и менее глубокой в его плече. И, вероятно, тремя порезами на руках, скорее всего полученными при сопротивлении. По анализу ДНК кровь на осколке совпадала с образцами Джеймса Галлахера. А судя по радиусу разбрызгивания, Джеймс, лежа в тоннеле, еще и умудрился вытащить осколок из раны. Какая прелесть, подумал я.

Но на той части осколка, за которую его держал убийца, нашли кровь другой группы. Ее неплохо было бы отправить на анализ сверхмалых количеств ДНК, но результатов мы дождемся хорошо если в январе. Комментарий Сивелла предписывал при допросах осматривать руки свидетелей на предмет резаных и колотых ран. Чтобы заколоть кого-то насмерть, надо ударить гораздо сильнее, чем вы думаете. Более того, у человека в теле полно всяких досадных препятствий вроде ребер. Те, кто плохо владеет техникой ножевого боя, часто режут себя сами, когда ладонь по инерции удара соскальзывает по рукоятке вниз, к лезвию. Поэтому боевые ножи оснащают гардой. И поэтому же убийц, орудующих ножом, довольно легко вычислить: смотришь раны на ладонях, сверяешь анализы ДНК, и готово: твоя взяла, начальник, привет, Пентонвиль[189]. Неопровержимые улики – хорошая штука: если они есть, на суде преступнику не поможет ни один адвокат. Теперь понятно, почему Сивелл со Стефанопулос меня не пинают: наверняка решили, что очень скоро сами отправят преступника на анализы и все докажут. Что ж, может, так и будет – если кровь на «рукоятке» окажется человеческой. Грязь на ботинках Джеймса Галлахера представляла собой аппетитную смесь человеческих фекалий, полурастворившейся туалетной бумаги и смеси химикатов. Это означало, что примерно за восемь часов до смерти американец оказался в канализации. Я отыскал в блокноте телефон сержанта Кумара, набрал и дозвонился ему на «Эйрвейв». На заднем плане у него что-то говорили по громкой связи и слышался шум толпы. Кумар явно был на дежурстве. Я рассказал ему о содержимом коллектора на ботинках Галлахера.

– Да, к нам уже обращались по этому поводу, – сказал Кумар. – Под Бейкер-стрит проходит безнапорный коллектор, а дальше, под Портленд-плейс, – еще один. Между ними тоннель метро, но туда нет доступа снаружи. Мы же там вместе шли, помните? Никак он не мог туда пробраться.

– Может, есть какой тайный ход? – предположил я. – Говорят, в подземке их полно.

– Да, и все они тайные только для пассажиров, – пояснил Кумар, – но не для нас.

– Уверены?

Сержант протяжно фыркнул.

– А я, кстати, видел занятные кадры с камер наблюдения, – сказал он. – В прошлое воскресенье мужчина, женщина и вроде бы ребенок в какой-то громоздкой шапке вели себя крайне безответственно. Они шли по путям недалеко от Тафнелл-парка. Ничего не напоминает?

– Напоминает, – признался я. – И что, их личности легко установить?

Последовала пауза, нервный женский голос на заднем плане спросил, как пройти к метро. Сержант Кумар ответил. Железнодорожные службы в конце концов приняли меры против коллапса, вызванного снегопадом, и толпы запоздало хлынули в Лондон, чтобы успеть купить подарки. Одно письмо у меня в почте как раз было обращено ко всем сотрудникам и предупреждало, что на столичных улицах неизбежно возрастет число краж, ДТП и недовольных северян.

– Только если какой-нибудь въедливый засранец решит докопаться как следует.

– И как же уберечься от таких въедливых засранцев?

– Проще простого. Нужно следовать основным правилам, принимая во внимание особенности транспортной системы. И сначала звонить мне, когда в другой раз приспичит погулять по рельсам.

– Договорились, – сказал я, – я ваш должник.

– Еще какой, – отозвался Кумар.

Конечно же, из отдела убийств поступил вопрос: почему я не допросил Райана Кэрролла, когда была такая возможность в галерее «Тейт Модерн». Я быстренько сварганил служебную записку, в которой объяснил, что меня срочно вызвали по секретному делу, находящемуся строго в компетенции Безумства. И понес Найтингейлу на подпись в учебную лабораторию.

Перешагнув ее порог, я увидел, что аж целых три яблока поднялись в воздух по воле Лесли и медленно кружат под потолком лаборатории. Найтингейл жестом велел подойти и почти не глядя подписал служебку.

– Отлично! – похвалил он Лесли и добавил, обращаясь уже ко мне: – Вот, Питер, что бывает, если не отвлекаться и заставить себя полностью сосредоточиться на поставленной задаче.

Лесли вся взмокла, даже волосы были влажные.

– Ясно, – сказал я и направился к выходу. Уже у самой двери обернулся и спросил: – А взрывать-то их она умеет?

И еле успел выскочить. Два яблока треснулись о стену над моей головой, а третье изменило направление и, вильнув вправо, просвистело у меня мимо уха и вылетело через открытую дверь в коридор.

– Мазила, – прокомментировал я и смылся, не дав Лесли поднять в воздух новые снаряды. Определенно, она делала успехи.

Я отсканировал и отправил служебку, распечатал четыре копии отчета, разложил по конвертам А4, чтобы не перепутать, и собрал все в стопку, чтобы вместе с керамической миской отправить в отдел убийств. А потом сам пошел тренироваться в тир.

Как по мне, в магической практике самое странное, что некоторые формы попросту вышли из моды. Классический пример – «aer». Это слово на латинизированном греческом произносится как «воздух» и означает… ну, собственно, «воздух». Овладев этой формой – у меня это, кстати, заняло полтора месяца, – получаешь возможность «захватывать» пустое пространство перед собой. Но поскольку оценить результат физически никак нельзя – правда-правда, я проверял, – тренироваться нужно в присутствии наставника, который будет следить, получается или нет. В итоге, потратив много сил и времени, овладеешь сложной в исполнении и, по факту, бесполезной формой. Неудивительно, что маги утратили к ней интерес. Особенно когда наступил восемнадцатый век и стало ясно, что она основывается на абсолютно неверной теории материй. Найтингейл потому дал себе труд научить меня форме «aer», что в связке с такой же коварной и устаревшей «congolare» она будет создавать вокруг меня невидимый щит. Обе формы разработал сам «титан», Исаак Ньютон, обе характерно заковыристые, и обе во все времена заставляли начинающих магов досадливо выводить «чозахрень» в уголках книжных страниц.

Я спрашивал у Найтингейла, насколько этот щит надежен.

– Для щита есть другое заклинание, четвертого порядка, и оно гораздо более действенное, – ответил тогда наставник, – но вы начнете его осваивать минимум через два года. Я показываю вам эту форму на случай, если вы снова повстречаете Безликого. Щит ненадолго сдержит фаербол и даст вам время осуществить тактическое отступление.

В переводе с найтингейловского это значило «драпануть впереди собственного визга».

– А пулю остановит? – задал я не менее насущный вопрос.

Этого Найтингейл не знал. Поэтому мы купили автоматическое пейнтбольное ружье, установили на него баллон с шариками и автоспуск, после чего водрузили эту конструктцию на штатив и поставили в тире напротив мишеней. Перед тренировкой я облачаюсь в казенный бронежилет, старые школьные шорты для бокса и форменный шлем с маской для действий в условиях уличных беспорядков. Затем устанавливаю на ружье механический таймер, иду к мишеням и становлюсь возле них. Мне всегда очень неуютно напротив огневого рубежа, но Найтингейл говорит, так и должно быть.

Таймер у нас раритетный, пятидесятых годов – эдакий бакелитовый гриб с диском набора, как на сейфах, только ярко-розовый. Он такой ветхий и потрепанный, что нельзя точно определить, когда зазвенит, и это добавляет адреналина. Когда все-таки звенит, я произношу заклинание щита и ружье стреляет. Изначально мы с Найтингейлом думали соорудить приспособление, позволяющее произвольно смешать прицел. Но ружье на штативе само по себе тряслось так яростно, что диапазон рассеивания масштабом и хаотичностью удовлетворил бы самые строгие требования Королевской стрелковой школы. И хорошо, ибо на первой тренировке в меня не вмазались только те шарики, которые пролетели с обеих сторон мимо. Хочется верить, что с тех пор я достиг определенных успехов, хоть и начал с самого низкого уровня – ведь теперь уже останавливаю девять зарядов из десяти. Но Найтингейл говорит, важен лишь десятый, который я пропускаю. А еще напоминает, что начальная скорость пейнтбольного шарика – 300 футов в секунду, а пистолетной пули – больше тысячи, и это будет звучать так же неприятно, даже если перевести в международную систему измерения.

И вот почти каждый день я спускаюсь на цокольный этаж. Делаю глубокий вдох и жду, когда отжужжит и щелкнет таймер, чтобы проверить, смогу ли на этот раз сдержать натиск враждебных сил.

Вж-ж-ж, щелк, шлеп-шлеп-шлеп.

Ну, что могу сказать: хвала Всевышнему, что у меня есть шлем.

После обеда вернулся Зак. Он принес мне адрес и демонстративно протянул руку.

– Получишь у Найтингейла – сказал я.

– Не-а, – возразил Зак, – он сказал, остальное ты отдашь.

Я вынул из кошелька две с половиной сотни десятками и двадцатками, то есть почти все наличные, и отдал ему. А взамен получил клочок бумаги с адресом где-то в Брикстоне и несколькими словами: «Я пришел скосить траву».

– Это пароль, – пояснил Зак, пересчитывая деньги.

– Придется теперь искать банкомат, – вздохнул я.

– Я б угостил тебя выпивкой, – сказал Зак, помахивая пачкой денег, – но тут уже все рассчитано.

Сказав так, он бросился наверх за сумкой. Но, как ни торопился покинуть Безумство, на обратном пути все же тормознулся пожать мне руку.

– Рад был познакомиться с тобой, – сказал он, – но без обид: искренне надеюсь, что больше мы не встретимся. Передавай привет Лесли.

Он разжал ладонь и выскочил через главный выход. А я пересчитал пальцы и проверил карманы, чисто на всякий случай.

Потом пошел сказать Лесли, что труба зовет.