Непринужденно опираясь спиной о балюстраду, он стоял в дальнем конце сада, разбитого на крыше. На нем был дорогой, искусно сшитый темный костюм и светлый шелковый галстук. В руке – трость с навершием из перламутра. Все очевидцы были правы насчет его лица. Я поймал себя на том, что неотрывно смотрю на его блестящие золотые запонки и ярко-красный треугольник платка в нагрудном кармане. Словом, куда угодно, кроме лица. Это был он. Безликий.

– Эй, вы! – крикнул я. – Ни с места!

– А я никуда и не тороплюсь, – откликнулся Безликий. – Хочу побеседовать с дамами.

У него был классический выговор представителя высшего класса – такой приобретают в частной школе и потом шлифуют в Оксфорде. Это полностью соответствовало его досье и отнюдь не располагало к нему мою пролетарскую натуру.

– Что ж, можете сперва побеседовать со мной, – предложил я, – или же сразу отправиться в больницу.

– С другой стороны, – парировал Безликий, – почему бы вам не забраться на балюстраду и не спрыгнуть вниз.

Его тон был настолько убедителен, что я успел сделать целых три шага по направлению к балюстраде, прежде чем осознал, что делаю. Это, конечно, было седьюсере, заклятье искушения, и оно бы непременно сработало, если б мне последний год не приходилось то и дело защищать свой мозг от посягательств всевозможных полубогов и прочих духов природы. Ничто так не тренирует силу разума, как противостояние Леди Тайберн, которая пытается сделать из вас домашнего слугу. Но я продолжал идти к балюстраде: если у вас есть преимущество, не нужно демонстрировать его противнику. И потом, я хотел знать, что ему нужно от Симоны и ее сестер.

– Леди, – начал он, – я понимаю: осознание вашей истинной сущности могло шокировать. И сейчас вы, естественно, в легком замешательстве.

Он говорил очень мягко, и все же слова звучали у меня в ушах с неестественной четкостью. Тоже седьюсере? Надо будет детально обсудить это с Найтингейлом.

Тем временем я уже подошел к краю крыши, развернулся боком и задрал ногу, делая вид, что собираюсь влезть на балюстраду и спрыгнуть оттуда навстречу ужасной смерти. Такое положение давало возможность наблюдать за Безликим.

А он продолжал, по-прежнему обращаясь к девушкам:

– Я знаю: вы думаете, что прокляты. И вынуждены удовлетворять свои неестественные потребности, высасывая жизненную силу из других людей. Но я бы хотел, чтобы вы взглянули на это с новой точки зрения.

Я все еще не мог уловить черты его лица. Но с тех пор, как Александер Смит дал – или, вернее, не дал – показания насчет его внешности, я успел полистать кое-какую литературу. Виктор Бартоломью, наверное, самый занудный из когда-либо живших магов, назвал это явление vultus occulto (даже я знал, что это так называемый «свинский латинский») и посвятил целую главу в своей книге способам борьбы с ним. Смысл этой главы, равно как и многих других текстов Бартоломью, можно было ужать в одно-единственное предложение: смотрите как можно внимательнее, и вы увидите.

Именно так я и поступил.

– Но что, если, – заметьте, это лишь предположение, – что, если питаться энергией других людей вполне естественно? Что, если вы их просто так используете? Нам ведь нравится использовать людей в своих целях, верно?

Я взглянул на Симону. Они с сестрами перестали держаться друг за друга и теперь смотрели на Безликого с тем вежливым вниманием, какое обычно выказывают важному визитеру, в надежде, что он скоро иссякнет и заткнется.

Ха, подумал я, перед Тайберн вы бы уже на коленках ползали.

– Утверждение, что все люди равны, совершенно несостоятельно как идея, – вещал Безликий. Я продолжал смотреть на него. Моргнул раз, другой – и вдруг увидел его лицо. Точнее, не увидел, ибо его скрывала обычная маска телесного цвета, натянутая сверху на голову. Это делало его похожим на мексиканского борца-лучадора[160], только очень элегантного.

Должно быть, он почувствовал, что я вижу сквозь его маскировку, потому что резко повернулся ко мне и вопросил:

– Вы еще здесь?

– Да вот думаю, как лучше прыгать – «солдатиком» или вниз головой.

– А что, есть разница?

– По статистике, если «солдатиком», то больше шансов остаться в живых.

– Просто прыгайте, вот и все. Как раз и проверим.

Теперь я четко ощутил седьюсере, на этот раз мощнее. Оно несло с собой запахи жареной свинины, свежескошенной травы, вонь немытых тел и резкий, металлический привкус во рту. Я развернулся лицом к балюстраде, немного помедлил и повернулся обратно:

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Прыгай! – рявкнул Безликий.

Теперь он полностью сосредоточился на мне. Но седьюсере может работать только в одну сторону, и если сейчас оно воздействовало на меня, то Симону с сестрами уже «отпустило».

– Бегите! – завопил я.

Симона первой пришла в себя и потянула за руку Пегги. Испуганно оглянувшись на меня, они, слава богу, ухватили Шерри под локти и потащили к парапету, отделявшему сад от соседней крыши. Я перевел взгляд на Безликого как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, замахнувшись всем корпусом, энергично выбросил правую руку в моем направлении. Я узнал это движение, поскольку сам отрабатывал его последние полгода. Это и спасло мне жизнь: я как раз успел метнуться влево, как вдруг что-то яркое и горячее просвистело мимо моего правого плеча и прожгло в балюстраде дыру диаметром не меньше двух футов. А если бы не успел, эта дыра зияла бы у меня в животе.

Я швырнул в него пару скинни-гранат, еще даже не долетев до пола. Это, несомненно, было бы круто, если бы не одно «но»: планировал-то я бросить файербол, а вовсе не гранаты. Я упал и перекатился по полу, а позади меня в балюстраде образовалась новая дыра. Одна граната лопнула в воздухе, как мыльный пузырь, не причинив Безликому никакого вреда. Вторая упала на пол и, крутясь, подкатилась к самым его ногам. Он глянул вниз, и маленький снаряд чисто случайно рванул именно в этот момент. Взрывная волна шатнула Безликого назад и крутанула на месте. Я использовал эти несколько секунд, чтобы подняться на ноги и встать лицом к лицу с ним.

– Вооруженная полиция! – крикнул я. – Ни с места, руки за голову.

Теперь я был уверен, что выбрал нужное заклинание, и тщательно выстроил его в голове.

Он пристально уставился на меня. Несмотря на маску, я видел, что он не верит в мои способности.

– Так вы из полиции? – переспросил он.

– Да, и я вооружен. Лицом к стене, руки за голову!

Я рискнул и оглянулся. Симона с сестрами успели-таки покинуть крышу.

– О, насчет них не волнуйтесь, – сказал маг. – Я нашел нечто гораздо более интересное. И потом, я в любой момент могу создать еще таких же, как они.

– Вооруженная полиция! – снова возопил я. – Лицом к стене, руки за голову!

В Хендоне нам раз и навсегда внушили: если вы собираетесь атаковать преступника, необходимо четко удостовериться, что вы представились, предупредили о своих намерениях и преступник вас услышал.

– Хотите открыть огонь? – уточнил он. – Так давайте!

И я дал. Оно того стоило, хотя бы ради неподдельной ярости, исказившей лицо черного мага. Я наслаждался этим зрелищем ровно до того момента, как он поймал мой слабенький файербол рукой, положил на ладонь, поднял на уровень глаз и уставился на него, словно Гамлет на череп бедного Йорика.

Я «отпустил» файербол, как только он долетел до цели, но он почему-то не взорвался. Маг вертел его так и эдак, рассматривая с видом знатока. Которым, судя по всему, и являлся. Думаю, он ждал, чтобы я кинул еще один, чтобы тоже поймать, или направить в другую сторону, или сделать еще что-нибудь в том же духе и с той же ужасающей легкостью. Осознав это, я не стал кидать. Решил, пусть лучше он надо мной поглумится – Симона с сестрами успеют убежать подальше.

– А знаете, – сообщил он, – когда я вас впервые увидел, решил, что вы такой же, как дочки Темзы. Или какой-то новый дух, или нечто совсем диковинное: ведун, знахарь или вообще американец.

С этими словами маг слегка сжал мой файербол, и тот лопнул как мыльный пузырь. Маг потер большой палец об указательный. Понюхал.

– Кто наставлял вас в магии? – спросил он. – Не Джефферс, это точно. Не то чтобы у него не хватило бы мастерства, просто вы слишком строптивы. Кто же тогда? Цепляла? Он из тех, кто любит болтать о своих делах. Журналисты все такие, согласны? Только и хотят о себе говорить.

Цепляла – это, конечно, Джейсон Данлоп. Шины Данлоп, сцепление с дорогой – отсюда и Цепляла. Вот она, живость ума, которую прививают высшему классу в университетах. И Цепляла был отнюдь не единственным, кто любит поговорить. Нет никакого удовольствия смотреть на окружающих свысока, если не можешь дать им понять, что ты выше. Ну, давай, ублюдок, подумал я, назови еще пару имен.

– Вы слишком мало говорите, – заметил он. – И не внушаете мне доверия.

И тут по глазам ударил яркий свет, по воздуху замолотили лопасти вертолета, взметнув вокруг нас мусор и пыль. Безликий швырнул в меня файербол. А я в него – дымовую трубу. По-нашему, по-лондонски!

Пока он трепался, я расшатывал эту трубу с помощью заклинания, которое я называю импелло вибрато, а Найтингейл – «не-отвлекайтесь-на-ерунду». Когда в лицо магу с полицейского вертолета ударил луч прожектора, я мысленно слепил такое идеальное импелло, что даже мой строгий наставник остался бы доволен. И запустил им прямо в проклятого выродка. Я понимал, что он в долгу не останется, поэтому уклонился вправо, и его файербол пронесся мимо моего плеча. Я рассчитывал, что он машинально проследит за мной взглядом, и поэтому не заметит четверть тонны кирпича и бетона, летящие в него с другой стороны. Но он, похоже, успел краем глаза увидеть подлетающую трубу, потому что резко выбросил вперед правую руку, и труба рассыпалась в футе от его ладони.

Я едва успел глянуть на обломки кирпича, в облаке песка и бетонной пыли кружащие вокруг мага, словно по орбите невидимой сферы. Внимательнее приглядываться было некогда, я торопился сократить расстояние между нами. Если мы продолжим драться при помощи магии, то Безликий, несомненно, скоро расколошматит меня о соседние крыши. И я бросился к нему, чтобы метким ударом в лицо помешать этому плану.

Оставалось меньше ярда, как вдруг этот гад развернулся и выставил передо мной ладонь. Я врезался в точно такую же штуку, о какую разбился кусок трубы. Это вовсе не походило на прозрачную стену из армированного плексигласа. Напротив, я ощутил странное дрожащее скольжение, которое возникает, например, если поднести друг к другу два магнита. Крутанувшись волчком, я упал на спину, а маг шагнул ко мне. Я не стал ждать, что он сделает – посмеется надо мной или просто прикончит. Нет, я с помощью импелло поднял пластмассовый садовый столик, стоявший позади Безликого, и шарахнул этим столиком ему под коленки. Он качнулся вперед, и я в этот момент ударил его обеими ногами.

– Черт! – взвыл он. Достаточно громко, чтобы его услышали с вертолета.

Я поднялся на ноги и успел-таки разок вмазать ему как следует по морде. А потом нечто мохнатое и рычащее прыгнуло на меня справа. Это был Тигра, который, очевидно, выломал дверь на крышу, чтобы добраться до нас. Мы врезались в решетку балюстрады, и я не свалился вниз и не разбился насмерть только потому, что успел крепко ухватиться правой рукой за один из прутьев. Быстро подтянулся, влез обратно на крышу и поднял взгляд. Как раз вовремя: Тигра заносил мускулистую руку, готовясь ударить. На кончиках его пальцев вместо ногтей блестели когти. Ну и как прикажете драться с противником, у которого когти?

Выстрела я не услышал, то ли из-за шума вертолетного винта, то ли из-за собственного страха. Увидел только, как голова Тигры дернулась назад, и позади него в луче прожектора мелькнула красная струйка.

Это наконец прибыло подкрепление. Я только не знал, кто именно – Кэфри со своими десантниками или же снайперы из CO19, вооруженного подразделения столичной полиции. Я показал на Безликого, изобразив ладонью «пистолетик». И надеялся, что стрелял один из парней Кэфри, потому что офицер из CO19 вряд ли станет стрелять в предположительно безоружного человека без нормального приказа, а только по моей безмолвной просьбе. Девять из десяти, что не станет.

Безликий дураком не был. Он быстро смекнул, что расклад поменялся, и запустил еще один файербол. Я пригнулся, но целил он не в меня: шар взмыл вверх, и через миг прожектор вертолета погас. Я помнил, где маг стоял, и метнулся туда, но его уже не было. Когда глаза немного привыкли к темноте, я огляделся и понял, что его вообще нет на крыше. В небе надо мной завис вертолет, его мотор работал прерывисто, с тревожным стуком и дребезжанием. Это совсем не тот звук, который хочется слышать от вертолета. Особенно если он висит прямо у вас над головой.

Я смотрел, как вертолет постепенно заваливается вбок над домами, как его мотает из стороны в сторону. Очевидно, пилот лихорадочно пытался справиться с управлением. Пора было убираться с крыши, но меня словно загипнотизировало это зрелище. Сохо застроен плотнее некуда: если вертолет сейчас рухнет, будут сотни жертв. Я услышал, как лопасти замедлили вращение, и пилот, очевидно, изо всех сил нажал на рычаг, стремясь сохранить высоту. Снизу доносились разноголосые вопли: люди на улице, похоже, заметили, что происходит. Вечером в новостях появится множество видео с телефонов тех придурков, чье стремление попасть в телевизор перевешивает здравый смысл.

Я понял, что тоже не блещу здравомыслием, когда вертолет сильно качнуло в мою сторону и его шасси оказалось на уровне моих глаз. Я бросился на пол, и вертолет пронесся надо мной, обдав потоком воздуха с запахом перегоревшего машинного масла. Я увидел вмятины от отлетевших кусков трубы на нижней части корпуса, увидел в носу дыру размером с кулак, которую тип в маске прожег своим файерболом. Потом вертолет с ревом и скрежетом кое-как набрал высоту, и пилот принялся выбирать более-менее широкую крышу, на которую можно приземлиться.

Внезапно стало тихо, только полицейские сирены завывали вдалеке, постепенно приближаясь. Я уселся на матрас, который до сих пор мысленно называл «нашим с Симоной». И стал ждать, что еще свалится мне на голову.

Первым на крышу вышел Томас «Гроза Немецких Танков» Найтингейл. Увидев меня, он показал пальцем на свои глаза, потом на темный пятачок за лестничным колодцем. Я помотал головой, кивнул в сторону убитого Тигры и изобразил пальцами шагающего человека. Найтингейл не понял.

– Он сбежал! – крикнул я.

Выйдя на открытое место, мой шеф первым делом огляделся вокруг. Следом за ним на крышу вышли Фрэнк Кэфри и пара его десантников.

Я ожидал, что на этих ребятах будет полное обмундирование, однако все они были в гражданском. Если бы не боевые винтовки, на улице я бы на них и внимания не обратил.

Двое десантников подошли к Тигре. Тот не ожил, даже когда один из них пнул его под ребра.

Убедившись, что на крыше безопасно, Найтингейл подошел ко мне. Я поднялся на ноги: никому не хочется получать разнос, глядя на начальство снизу вверх.

– Это был он? – спросил Найтингейл.

– Да, Безликий, – кивнул я. – Но я заметил, что он в маске.

– Это часть заклятья, – кивнул наставник. – Вы не ранены?

Я оглядел себя:

– Нет, только подвернул ногу и заработал пару синяков.

– Ваша работа? – спросил Найтингейл, указывая на обломки трубы.

– Моя, только это не помогло. Он поставил какой-то заслон вроде силового поля.

Полицейские сирены завыли прямо под нами, и вскоре внизу захлопали дверцы служебных автомобилей.

– Фрэнк, вам с ребятами лучше вернуться в машину, – посоветовал мой шеф. – Мы присоединимся к вам, как только уладим все с коллегами.

Десантники гурьбой побежали к пожарной лестнице на другой стороне крыши, чтобы спуститься на Дак-лейн. А я в очередной раз понадеялся, что у Симоны с сестрами хватило ума убраться подальше.

– Замкнутый заслон, говорите? – вернулся к теме Найтингейл.

– И еще он поймал мой файербол, – добавил я. – Я не сказал? Просто взял и ухватил его голой рукой.

– Да, этого человека явно обучал профессионал, – нахмурился Найтингейл. – Вы представляете, сколько лет нужно тренироваться, чтобы достичь такого уровня? Какая нужна целеустремленность, какая самодисциплина? Вы только что столкнулись с одним из самых опасных людей в мире.

Внезапно похлопав меня по плечу, он добавил:

– И остались живы. Нет, это просто поразительно.

На миг я испугался, что он собирается на радостях заключить меня в объятия, но, к счастью, мы оба вовремя вспомнили, что мы англичане. И все же момент был опасный.

Внизу, на первых этажах, раздался отчетливый топот ног множества полицейских.

– Что сказать, когда меня спросят о нем? – спросил я, кивнув на покойного Тигру.

– Вы не знаете, кто его застрелил, – сказал Найтингейл. – И считаете, что это один из снайперов. Что соответствует действительности, верно?

Я кивнул. Всегда лучше сказать полуправду, чем наполовину солгать. Мы же в Лондоне, босс, откуда здесь военизированные «эскадроны смерти»?

– Надо это обсудить, – заметил я, – прежде чем действовать дальше.

– Надо, – кивнул Найтингейл, – непременно надо.

С этими словами он шагнул назад и, открыв дверь, крикнул вниз, что он старший следователь, а крыша – место преступления и если никто из коллег не представляет отдел расследования убийств, то им во избежание дальнейших неприятностей лучше оставаться на лестнице.

– Да вашу мать, я представляю отдел убийств! – донесся ответный рык сержанта Стефанопулис. Четыре пары лестничных пролетов отнюдь не улучшили ее настроение, и она свалилась на нашу голову, словно уведомление о задолженности по налогам. Несколько секунд буравила взглядом Найтингейла, затем осторожно, чтобы не испортить криминалистам улики, прошла туда, где на плиточном полу распростерлось тело Тигры. Из раны на голове натекла лужа крови, теперь она почернела и лаково блестела в свете уличных фонарей.

Оглядев тело, Стефанопулис повернулась ко мне.

– Неужели еще один? – устало вздохнула она. – Ты бы поосторожнее, парень. Такими темпами отдел профессиональных стандартов скоро внесет твой телефон в список любимых номеров.

И, сощурившись на Найтингейла, спросила:

– А вы, сэр, что думаете?

– Совершенно очевидно, сержант, – сказал Найтингейл, указывая тростью на тело, – что он убит неизвестным лицом или лицами. Я бы сказал, стреляли с крыши или с верхнего этажа вон того здания.

Стефанопулис даже не глянула, куда он показывал.

– Кто он такой? Есть догадки на этот счет?

– Боюсь, никаких, – пожал плечами Найтингейл. – И сомневаюсь, что у него остались друзья или родственники.

Это означало, что никто не будет поднимать шум, не станет добиваться расследования и не потребует выдачи тела. Которое, соответственно, большей частью окончит свой земной путь в лаборатории доктора Валида.

С крыши я спускался примерно час, после чего привычно сдал одежду и ботинки криминалистам. По моим прикидкам, к ним уже перекочевала почти вся моя обувь. Наши с Найтингейлом руки исследовали на предмет остатков пороха. Потом мы вышли на улицу, и нас развели по разным автомобилям для дачи предварительных показаний. Когда Стефанопулис наконец отпустила нас с миром, было три часа ночи и даже Сохо словно бы выдохся.

Кэфри и его десантники нырнули в переулок, выходящий на Бродуик-стрит. Я оказался прав насчет микроавтобуса, это был белый «Форд Транзит» с явно фальшивыми номерами.

– Нам неохота платить за въезд в центр, – пояснил Фрэнк, когда я спросил. – Но с этим автобусом все абсолютно законно, он принадлежит брату моей жены.

Его ребята тем временем где-то добыли мне черные джинсы, темно-серую толстовку с капюшоном и надписью АГРО поперек груди, а еще пару простецких кроссовок. Теперь можно было избавиться от защитного костюма, который выдали криминалисты. От джинсов исходил едва уловимый запах машинного масла, и я заподозрил, что они вместе с толстовкой находились в сумках и служили прослойкой для гранат, чтобы те не стукались боками.

Найтингейл терпеливо ждал под промозглой моросью, пока я переоденусь. Я уже собирался выходить, но Фрэнк Кэфри остановил меня, положив руку на плечо.

– Нам надо убраться отсюда до рассвета, – сказал он.

– Не беспокойтесь, – ответил я, – мы скоро закончим.

В свете уличных фонарей Найтингейл выглядел совсем изможденным, мертвенно-бледным. Под глазами темнели круги, он отвернулся, пытаясь это скрыть, и я заметил, как он время от времени ежится. Но лицо было спокойным.

– Пойдете первым, сэр?

Он молча кивнул и смерил меня долгим холодным взглядом. Потом сказал:

– Когда я брал вас в ученики, то думал, что смогу защитить от необходимости принимать определенные… решения. Теперь я вижу, что был неправ, и прошу меня простить. Однако чего вы, черт побери, добивались?

– Пытался выполнить свой долг констебля в соответствии с присягой и Законом о правах человека, – ответил я. – А точнее, с его статьей номер два, которая касается права на жизнь и гласит, что если уж мы лишаем жизни какого-то бедолагу, то он хотя бы имеет право на быструю и безболезненную смерть.

– Это если учесть, что под определение «человек» у вас подпадают и вампиры с химерами?

– Тогда, сэр, давайте передадим это дело в суд, а еще лучше, попросим Парламент изменить сам закон, – сказал я. – А решения принимать – это же совсем не наше дело, верно? Мы ведь просто копы.

– Питер, а будь они безобразными, вы бы так же о них пеклись? – с горечью спросил Найтингейл. – В мире есть много самых отвратительных существ, наделенных разумом и способностью говорить. Интересно, встали бы вы на их защиту столь же решительно?

– Возможно, и не встал бы, – ответил я. – Это бы доказало мое малодушие, но отнюдь не неправоту.

– Я полагаю, что конкретно Симона и ее сестры в период с 1941 года по настоящее время убили или искалечили в общей сложности около двухсот двадцати человек. А ведь у них у всех тоже было право на жизнь.

– Я хочу сказать, что мы не можем просто закрыть глаза на этот закон.

– Очень хорошо, – кивнул шеф, – предположим, нам удалось их арестовать и один бог знает каким образом предъявить обвинение в…

– …причинении смерти по вопиющей неосторожности, сэр, – закончил я. – Думаю, было бы вполне логично, если бы они через несколько лет – скажем, двадцать – обратили внимание, что ничуть не старятся, а их ухажеры периодически отбрасывают коньки.

– Они скажут, что ничего такого не помнят, – возразил Найтингейл.

– И я поверю им, сэр, – сказал я. – Это будет означать, что они страдают расстройством психики, согласно определению Закона о психическом здоровье от 1983 года, и поскольку представляют очевидную угрозу для общества, мы в соответствии с параграфом 1.35 этого закона можем изолировать их и поместить в безопасное место, для ухода и лечения.

– А что будет, когда они проголодаются? – спросил шеф. – Или вы полагаете, будет более гуманно заставить их умирать от голода?

– Мы не знаем, умрут ли они, – пояснил я. – Возможно, их обмен веществ просто придет в норму. А если не сработает, придется их накормить. Много им не надо, ведь больше одной жертвы в год никогда не бывало.

– И вы готовы этим заниматься всю оставшуюся жизнь?!

– Но нельзя же прикончить кого-то просто потому, что так удобнее! – воскликнул я. – Все ваши друзья, чьи имена выбиты на стене, ради чего они погибли, если не ради этого?

Найтингейл отшатнулся, словно его ударили.

– Я не знаю, ради чего они погибли, – ответил он. – Тогда не знал, не знаю и теперь.

– Зато я знаю, даже если вы успели забыть. Они погибли потому, что верили: есть другой выход, пусть даже и не пришли к согласию насчет того, какой именно.

По взгляду Найтингейла было видно: он отчаянно хочет мне верить.

– На свете нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться. Ну неужели вы правда думаете, что мы с вами и доктором Валидом ничего не придумаем? Может быть, у меня получится скормить им пару калькуляторов или мобильников. И если нам удастся излечить их от этого, значит, и с другими существами сможем проделать то же самое. Так ведь гораздо лучше, чем просто бросаться в них фосфорными гранатами, верно? И потом, думаю, Молли будет рада их обществу.

– Вы что, хотите содержать их в Безумстве?

– Только первое время, – сказал я, – пока не удостоверимся, что их вампиризм надежно вылечен. Потом, возможно, найдем какое-нибудь жилье на период реабилитации. Желательно подальше от клубов, где играют джаз.

– Какой бред.

– И потом, будет кому выгуливать Тоби, – добавил я.

– О боже, почему бы нам в таком случае не открыть двери Безумства для всех и каждого? – вздохнул он, и я понял, что победил.

– Не знаю, сэр, – опустил я глаза. – Может быть, как раз для первого опыта их будет достаточно?

– Однако мы по-прежнему не знаем, где их искать, – напомнил Найтингейл.

– Я знаю где.

МЫ припарковали «Форд Транзит» на Грейт-Уиндмилл-стрит, рядом с «Макдоналдсом», и, оставив там наш маленький отряд, двинулись к служебному входу в «Кафе де Пари».

– Почему мы не отпустили Фрэнка? – спросил я.

– Он может понадобиться, если этот проклятый черный маг вернется, – ответил Найтингейл.

– Хотите сказать, у вас не хватит сил справиться с ним?

– Береженого бог бережет.

Дверь служебного входа была приоткрыта. Это означало, что Симона с сестрами, возможно, находятся внутри, а еще давало прекрасную возможность проникнуть в здание без ордера на обыск, обычно необходимого согласно параграфу 17 Закона о полиции и доказательствах по уголовным делам от 1984 года. В кухне на полу валялось битое стекло. Очевидно, девушки решили побаловать себя поздним перекусом. Дверца холодильника была открыта, и его гудение слышалось даже в коридоре.

– Они, скорее всего, в зале перед сценой, – сказал я. Найтингейл кивнул. – Дайте мне пять минут, чтобы все им объяснить, и заходите.

Он снова кивнул.

– Будьте осторожны, Питер.

Коридор круто свернул в сторону. В конце его была дверь. Войдя в нее, я оказался на лестничной площадке, с которой просматривался зал кафе. В отличие от прошлого раза, теперь по всему танцполу были расставлены столики, накрытые крахмальными белыми скатертями.

Я понял сразу. Как только увидел их, сидящих за тем самым столиком, совсем маленьким, в дальнем углу. На столике стояло три бутылки, по одной на каждую. Сердце у меня упало, а в ушах зазвенело, но я все равно заставил себя спуститься.

Они по-прежнему были в той одежде, в которой убегали, однако постарались привести себя в пристойный вид с помощью туши и помады. Анализы, взятые доктором Валидом, позже показали, что сестры воспользовались смесью алкоголя и снотворного. Состав последнего соответствовал описанию на пустых блистерах, аккуратную пачку которых обнаружили в сумочке Пегги.

Жертвы суицида редко выглядят эстетично. Но сестрам удалось избежать жалких поз, высунутых распухших языков и луж рвоты на столе. Думаю, они сами оценили бы получившуюся композицию: три прелестных юных создания, застывших в самом расцвете своей красоты. А я был в такой ярости, что пришлось постоять и отдышаться, прежде чем хоть что-то делать.

Глаза Симоны были открыты. Волосы свободно рассыпались по плечам, и я отвел их в сторону, чтобы попытаться нащупать пульс на шее. Кожа еще даже не полностью остыла – потом выяснилось, что смерть наступила за двадцать минут до моего прихода. То есть когда мы с Найтингейлом обсуждали вопросы сравнительной этики. Сейчас, рядом с Симоной, я по-прежнему чувствовал запахи цветущей жимолости и кирпичной пыли. А вот музыка, которая, оказывается, все это время сопровождала их, умолкла.

Я не стал ни целовать ее, ни гладить по щеке.

Нельзя было портить улики.