На следующее утро после подниматься надо так: откидываете одеяло, переворачиваетесь, спускаете ноги на пол и встаете. Идете в туалет, потом в душ, одеваетесь и спускаетесь в столовую завтракать. Потом общаетесь с начальником, отрабатываете формы, обедаете, затем идете в спортзал и вышибаете там дух из боксерской груши. После этого принимаете душ, одеваетесь, садитесь в служебный «Форд» и едете в центр, чтобы вас там увидело как можно больше людей. Вы будете так делать, потому что это ваша работа, потому что иначе нельзя и еще потому, что вы это просто любите. Повторять до тех пор, пока не перестанут сниться кошмары – или пока вы к ним просто не привыкнете, смотря что случится раньше.

Заключение судмедэксперта гласило, что сестры совершили самоубийство. Таким образом, им удалось снискать минуту славы в прессе групповым актом суицида. Но никто из журналистов не попытался выяснить причину.

Дальнейшее расследование взял на себя Найтингейл, а Вестминстер выделил ему в помощь двух констеблей, одним из которых оказалась моя старая знакомая, сомалийская шахидка. Мы не могли им сообщить, что погибшие были бессмертными вампиршами и питались джазом. Поэтому я должен был проследить их историю до самого начала, то есть до войны.

В 1941 году родители Симоны Фитцуильям, Шерри Мансье и Маргарет «Пегги» Браун заявили в полицию о пропаже дочерей. Полиция, конечно, провела расследование, но не слишком тщательное. И неудивительно – город был охвачен огнем. Я подумал, не поискать ли ближайших родственников, но что я им скажу? Что какая-то двоюродная бабушка, о которой все давно забыли, погибла в «Кафе де Пари» во время печально известной бомбардировки, но умудрилась обрести вполне приятное посмертие? И наслаждалась им, пока не появился я и не стал виновником ее смерти, теперь уже окончательной.

Однако я узнал кое-что о мисс Пэттерност, их учительнице музыки. После войны она пересекла Атлантику и поселилась вместе с некоей Сэди Вайнтрауб, секретарем продюсера из «Уорнер Бразерс», в ее миленьком коттедже в Глендейле.

Я также нашел людей, которые выросли в Сохо в послевоенные годы. Они помнили трех девушек, что жили на Бервик-стрит. Кто-то считал их распутницами, кто-то лесбиянками, но большинство просто не обращало внимания. В прежние времена для Сохо это было в порядке вещей.

Хватало доказательств того, что сестры имели отношение еще как минимум к пятнадцати смертям джазовых музыкантов. Еще были данные о девяноста шести случаях, когда они, вероятно, способствовали возникновению хронических заболеваний у своих жертв и стали причиной краха их карьеры. Под эту категорию подпадал и мой папа. Но ни один из этих фактов не убедил меня, что Симона и ее «сестры» имели хоть малейшее подозрение о страданиях и смерти, которые они сеяли. Доктор Валид предпринял слабую попытку убедить меня, что Симона, возможно, полностью сознавала, к чему ведут ее действия, а я клюнул на не слишком тонкую уловку больного социопатией монстра. Но я-то понимал, что он просто хочет меня подбодрить.

Составив общий отчет по делу с примечаниями, я распечатал его, вложил вместе с остальными документами в картонную папку и отнес в защищенную секцию общей библиотеки. Потом стер все данные из своего компьютера и изменил кодовый номер дела в базах ХОЛМС и Государственной компьютерной системы полиции. Возможно, какой-нибудь особо любопытный журналист, специализирующийся на независимых расследованиях, обратит внимание на то, что множество самых разных заключений о смерти объединяет один и тот же номер уголовного дела. Но поскольку ни один из погибших не был футболистом, поп-звездой или членом королевской семьи, то и беспокоиться на этот счет не стоило.

А вот кто действительно беспокоит меня, так это Безликий. Человек в маске, способный голой рукой поймать файербол и попросту отмахнуться от летящей в него дымовой трубы. Сильнее, чем мысль о профессиональном маге с нездоровой тягой к опытам на живых людях, меня тревожит, пожалуй, только одно. Подозрение, что Джеффри Уиткрофт в своем закрытом магическом клубе мог воспитать не одного ученика. Сколько всего их было, Крокодильчиков? И сколько стало мерзавцами, подобно Безликому практикующими черную магию? Я знаю, у Найтингейла это тоже не выходит из головы, потому что мы как никогда много времени проводим на подвальном стрелковом полигоне.

В первый понедельник октября папа и Добровольцы сыграли свой первый совместный концерт под новым названием. Играли они в клубе под названием «Около полуночи»[162] – это в Айлингтоне, на территории Чэпл-Маркета. Папа блестяще отыграл двухчасовой сет, ни разу не сфальшивив. На знаменитом соло в композиции «Любовь на продажу» его лицо стало таким одухотворенным, что я всерьез задумался: может, музыка и правда сродни магии? Может быть, джаз и есть сама жизнь?

После концерта он был как выжатый лимон, но старательно не подавал виду. Поэтому я посадил их с мамой в кеб, расплатился с водителем и показал ему свое удостоверение, просто чтобы вел себя с пассажирами вежливо. Потом отправился обратно, отметить успех с Максом, Дениэлом и Джеймсом, но цены на напитки в «Около полуночи» слишком кусались, и мы двинулись оттуда в «Альму», где и пиво дешевле, и футбол на большом экране показывают.

– Нас пригласили сыграть там еще, – сказал Джеймс.

– Потому что мы создаем посетителям правильный настрой, чтобы выпить, – сказал Макс, – а это полезно для кассы.

– Музыка всегда была двигателем торговли, – кивнул Джеймс.

– Поздравляю, – сказал я. – Вы классная группа, и всякие чудаки обязательно будут платить, чтобы послушать вас.

– Все благодаря твоему папе, – сказал Макс.

– И Сайресу, – добавил Дениэл.

– За Сайреса! – поднял кружку Макс, и мы выпили не чокаясь.

– Так вы выяснили, что тогда произошло? – спросил Джеймс. – Я имею в виду, с Сайресом?

– Нет, приятель, – покачал я головой. – Следствие зашло в тупик.

– Ну, за неразгаданные тайны Джазовой Полиции! – провозгласил он.

Мы чокнулись.

– За Чертенка Гранта и его Добровольцев! – сказал я.

Мы чокнулись снова.

Так ушло еще по три кружки на брата, потом мы съели по порции карри и разошлись по домам.

Кошмары как таковые мне не снятся. В основном я вижу вполне нормальные сны, но… меня мучают воспоминания. Яркие, как вестигии. Запах цветущей жимолости, чуть фыркающий смех, мягкие округлости тела, которое я держал в объятиях. Иногда все это не дает уснуть до самого утра.

Итак, я спал с джазовой вампиршей. Это навевает странные мысли. Богиня маленькой речушки на юге Лондона, джазовая вампирша из Сохо… а дальше кто? Оборотень из Челси? Или суккуб откуда-нибудь из Сайденхэма? Надо придумать себе свод правил, чтобы к нему можно было добавлять новые. Вот такие, например: никогда не оскорбляй чью бы то ни было маму, не играй в шахматы с курдской мафией и не спи с женщиной, которая несет в себе больше магии, чем ты сам.

ХОЛОДНЫМ и ненастным октябрьским днем я выехал из Лондона. Выползая по утренней пробке на междугороднюю трассу, я наблюдал, как люди в серых пальто спешат на работу, понурив плечи и опустив головы. Лето совсем кончилось, и перспективный центральный форвард улетел в Рио с визажисткой из Малаги.

Но Лондону нет до этого никакого дела. Ему всегда безразлично, когда его кто-то покидает, ибо он знает: уедет один, приедут двое других. И потом, столице не до этого – она слишком занята: рядится в алый и золотой, красит губы неоновым блеском. Разве ты не знал, милый, звезды футбола уже давно не в моде? А театр всегда только там, где происходит действие. И теперь она ждет, чтобы какая-нибудь новая голливудская знаменитость показала свое актерское мастерство на улицах Вест-Энда.

Я снова миновал Колчестер, но на этот раз позвонил заранее, предупредил Лесли, что еду. Мутно-серый горизонт постепенно приближался, а вокруг вставал Брайтлинси, словно сложенный из ледяных глыб, под низко нависшими дождевыми тучами. Лесли уже ждала, когда я подъехал к их дому. Она стояла на парковочной площадке, под фонарем. Для защиты от дождя она надела непромокаемую куртку с капюшоном, а шарф футбольного фаната и солнечные очки сменила на розовую маску из мягкого гипоаллергенного пластика, полученную в госпитале. Но голос, когда она заговорила, был по-прежнему не ее.

– Мне надо тебе кое-что показать, – сказала она.

Мы шли по мокрым скользким улицам, и на пути нам пару раз попались местные. Они приветливо помахали Лесли и подозрительно глянули на меня.

– Вот она, жизнь в маленьком городке, – пояснила Лесли, – все друг друга знают, и никого ничем не удивишь.

– Думаю, я им не понравился, – заметил я.

Мы прошли через парковку, где холодный ветер трепал снасти лодок, выставленных рядами и обтянутых на зиму брезентом, и вышли на бетонную набережную с деревянными сарайчиками и открытым бассейном. Лесли снова повела меня в приснопамятное кирпичное строение с фресками, изображавшими неправдоподобно голубое небо и белые песчаные пляжи.

– Сейчас я сниму маску, – предупредила Лесли. – Ты готов?

– Нет, – признался я. – Но как-нибудь переживу.

Лесли нащупала застежку с одной стороны.

– Эти штуковины ужасно неудобные, – пожаловалась она. – У меня есть еще одна, на липучках, но она еще хуже – о, готово.

И прежде чем я успел как-то настроиться, она сняла маску.

Все было еще ужаснее, чем я представлял. Настолько страшно, что мой мозг отказывался воспринимать это как человеческое лицо. Подбородок отсутствовал полностью. Ниже непропорционально толстой нижней губы кожа расходилась множеством неровных клочков, которые в районе горла снова сливались в гладкую и ровную поверхность. Нос представлял собой бесформенную плосковатую шишку, торчащую из центра выпуклых белых шрамов, тянущихся от щеки ко лбу. Меня передернуло. Если бы я не был заранее готов держать себя в руках, то вообще отскочил бы в самый дальний угол.

– Ну что, закончил осмотр? – спросила Лесли. – Можно открывать глаза?

Я не помню, что ответил.

Она открыла глаза, по-прежнему небесно-голубые, такие знакомые. Ее глаза. Я изо всех сил старался смотреть только на них.

– Ну, что скажешь?

– Видал и пострашнее, – сказал я.

– Врешь, – фыркнула она. – Это кого же?

– Твоего папу, – отшутился я. Шутка вышла неудачная, но я старался, и она это оценила.

– Как думаешь, получится у тебя привыкнуть?

– К чему? – не понял я.

– К моему лицу.

– Да сколько можно болтать о своем лице? – проворчал я. – Нельзя быть такой самовлюбленной. Надо же иногда думать и о других, не только о себе любимой.

– И о ком же мне думать?

Когда она говорила и клочки кожи под нижней губой шевелились, это выглядело особенно отвратительно.

– Да хоть обо мне, – сказал я. – А я, между прочим, ушиб ногу о бордюр, когда ты тащила меня через эту лодочную парковку.

– Неужели?

– Представь себе, и это чертовски больно. Могу поклясться, палец уже распух. Хочешь глянуть?

– Не хочу я смотреть на твой палец.

– Уверена?

– Абсолютно, – кивнула она и принялась надевать свою маску.

– Если не хочешь, не надевай, – сказал я.

– Не люблю, когда дети меня пугаются.

Я очень постарался скрыть облегчение, когда ее лицо снова спряталось под маской.

– А еще операции будут делать? – спросил я.

– Возможно, – ответила она. – А теперь я хочу показать тебе кое-что еще.

– Валяй, – сказал я, – и что же это?

Она вытянула вперед руку ладонью кверху. И над ней поднялся шар-светлячок, мерцающий изнутри великолепными радужными переливами. Он был гораздо красивее всех, какие когда-либо получались у меня.

– Охренеть можно, – выдохнул я. – Ты научилась колдовать.