Она сидела на тротуаре рядом со входом в салон пирсинга около «КиЭфСи». Должно быть, заметила меня издали, потому что резко поднялась, постояла несколько секунд, повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Но на таких каблуках не побегаешь, я без труда догнал ее и окликнул по имени.

– Не смотри на меня, – сказала она.

– Не могу.

Она остановилась. Я сразу же обнял ее, прижал к себе. Она тоже меня обняла, спрятала лицо на моей груди. Всхлипнула, потом глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Что это такое было? – спросила она.

– Моя мама, – сказал я, – иногда бывает слишком раздражительной.

Слегка отстранившись, Симона взглянула мне в глаза:

– Но она сказала… Не понимаю, как ей могло прийти в голову, что я… в чем она меня обвиняет?

– Она принимает антидепрессанты, – сказал я.

– Не поняла, – сказала Симона, – а зачем?

– Она не вполне здорова.

– Ты хочешь сказать, она сумасшедшая?

Я сделал скорбное лицо.

– О, – прерывисто вздохнула Симона, – бедняжка! И бедный ты! Нам, наверно, не стоит возвращаться.

Я обнаружил, что посетители «КиЭфСи» глазеют на нас. Наверно, решили, что мы устраиваем уличное представление.

– А я так хотела послушать, как играет твой папа, – грустно сказала она.

– У него будут еще концерты, – сказал я, – а пока предлагаю провести вечер в частном клубе «У Питера».

– О нет, только не тахта! – возмутилась она. – У меня до сих пор спина ноет.

– А у меня есть пирожные, – подмигнул я.

– Это подозрительно, – нахмурилась она. – Ты что, заранее знал, что вернешься с концерта не один? И кого же, интересно, ты собирался пригласить в гости?

Я обнял ее за плечи, и мы пошли в сторону Ковент-Гардена.

– Ваши домыслы, юная леди, меня не волнуют, – сказал я.

– А где купил пирожные? – спросила она. – В Теско?

– Нет, в «Марксе и Спенсере».

Ее рука крепче сжалась на моей талии.

– Как ты хорошо меня знаешь, – вздохнула она.

Чтобы добраться до Безумства, я тормознул кеб, так было быстрее и безопаснее.

Когда мы дошли до каретного сарая и поднялись ко мне, Симона первым делом заглянула в маленькое зеркальце, которым я пользуюсь, когда бреюсь.

– Я выгляжу ужасно, да? – спросила она. – У тебя такое крошечное зеркало, я просто не могу ничего разглядеть.

Я сказал, что она прекрасна, и нисколько не солгал. Пятно на щеке, оставшееся после маминой пощечины, в кебе было еще ярко-красным, но теперь начало бледнеть. Губы она тоже уже успела подкрасить заново. Ее прозрачный топ пережил схватку с моей мамой, и теперь безумно захотелось разодрать его до конца. Так захотелось, что меня бросило в жар и слегка замутило. Я сосредоточился на папке с музыкой в Айподе, выбирая нужные песни, потом проверил, подключены ли наушники.

– Я обещал пирожные, – сказал я, когда Симона шагнула ко мне.

Но отвлечь ее было не так просто.

– Пирожные потом, – шепнула она, обвивая руками мою талию. Скользнула ладонью под рубашку. Я слегка отстранился и включил проигрыватель Айпода.

– Что это? – спросила она, когда начался первый трек.

– Коулмен Хокинс, – ответил я, – «Тело и душа».

Трек оказался не тот, я-то хотел поставить Билли Холлидея.

– Да? – удивилась Симона. – А знаешь, в записи звучит как-то неестественно.

Просунув руку под ее жакет, я притянул ее к себе. Кожа под моими пальцами была горячей.

– Так лучше, – мурлыкнула Симона и вдруг, наклонив голову, откусила верхнюю пуговицу с моей рубашки.

– Э-эй! – возмутился я.

– Око за око, – улыбнулась она.

– А ты слышала его вживую? – спросил я. – Коулмена?

– О да, – выдохнула она. – Публика каждый раз просила эту песню, а он ужасно злился.

С этими словами она откусила вторую пуговицу и поцеловала меня в грудь. Ее язык коснулся моей ключицы.

И тогда я почувствовал. Сначала аромат цветущей жимолости, потом запах битого кирпича и ломаного дерева. Как я мог принимать это за духи?!

– А Сайрес когда-нибудь играл «Тело и душу»? – спросил я.

– Кто такой Сайрес? – томно спросила она, откусывая третью пуговицу. Если так пойдет дальше, подумал я, их у меня вообще не останется.

– Ты встречалась с ним, – напомнил я, – и жила в его доме.

– Разве? Мне кажется, это было так давно, – сказала она, снова целуя меня в грудь. – Мне так нравилось смотреть, как они играют.

– Кто «они»?

– Все мои красавчики-джазмены, – ответила она. – Когда они играли, я была так счастлива! Мне нравилось быть с ними рядом, заниматься сексом, но истинным счастьем было слушать их музыку.

Следующий трек заставил меня мысленно застонать от досады. Это был Джон Колтрейн. Неужели я по ошибке включил случайный порядок песен? Медляк под «Тело и душу» в аранжировке Колтрейна танцевать невозможно: там только первые несколько нот идет оригинальная мелодия, а после пары тактов начинаются музыкальные дебри, доступные только страстным ценителям вроде моего папы. Не выпуская Симону из объятий, я стал потихоньку двигаться в сторону холодильника, чтобы «случайно» нажать следующий трек. Слава богу, на сей раз это оказалась Нина Симон, совсем еще юная, с голосом, способным растопить даже ледяную скульптуру на съезде шотландских банкиров.

– А как насчет Чертенка Гранта? – задал я вопрос, который меня мучил.

– А, это который от нас ускользнул, – вспомнила Симона. – Говорили, он может стать английским Клиффордом Брауном[153], но он твердо решил уйти со сцены – и ушел. Шерри была в ярости. Она вроде как имела на него виды. И как-то говорила, что почти поймала его, но он сбежал.

Симона улыбнулась своим воспоминаниям.

– Но мне кажется, я была больше в его вкусе. Кто знает, чем бы все кончилось, если бы он не завел эту ужасную жену.

– Ужасную?

– Да, просто жуть какая-то, – содрогнулась она. – Но тебе ли не знать, она же твоя…

С этими словами Симона замерла в моих объятиях и, подняв на меня взгляд, нахмурилась, но я снова вовлек ее в ленивый медляк. И смотрел, как недавние воспоминания постепенно гаснут где-то в глубине ее глаз.

– Ты всегда любила джаз?

– О да, – кивнула она.

– Еще со школы?

– О, у нас была самая невероятная учительница музыки, – улыбнулась Симона. – Ее звали мисс Пэттерност. Она иногда приглашала нескольких любимчиков к себе на чай, там мы слушали разные пластинки и «были наедине с музыкой».

– Ты тоже была ее любимицей?

– Разумеется, – кивнула она, снова скользнув ладонью мне под рубашку, – меня всегда все любят. И ты тоже меня любишь, разве нет?

– Конечно, – сказал я. – А Шерри и Пегги тоже?

– Да, – кивнула Симона. – Мы втроем прямо поселились в гостиной у Пэттерност.

– То есть вы с сестрами учились вместе?

– На самом деле они мне не сестры, – покачала головой Симона. – Они мне стали как родные, заменив сестер, которых у меня никогда не было. Мы познакомились в школе.

– Как она называлась? – спросил я. Если скажет, можно будет легко установить личности всех троих.

– Косгроув-Холл, – ответила Симона. – Где-то неподалеку от Гастингса.

– И что, хорошая была школа?

– Да вроде бы, – пожала плечами Симона. – Учителя не слишком зверствовали, и там была собственная конюшня с верховыми лошадьми и, конечно, мисс Пэттерност – как ее можно забыть! Она обожала Элизабет Уэлш[154], особенно ее «Бурю». Иногда она заставляла нас ложиться на ковер – у нее был прекрасный восточный ковер, скорее всего персидский, – и мысленно рисовать картины.

Я спросил, какие пластинки они слушали. Оказалось, это почти всегда был джаз: Флетчер Хендерсон, Дюк Эллингтон, Фэтс Уоллер и, конечно, Билли Холидей. Мисс Пэттерност объясняла своим ученицам, что джаз – это величайший вклад чернокожих в мировую культуру и, пока они дарят миру такую прекрасную музыку, могут спокойно жарить и есть миссионеров сколько захотят. В конце концов, говорила она, с конвейера общества еженедельно сходят сотни миссионеров, а вот Луи Армстронг на свете только один.

Припомнив папину коллекцию, я сообразил, что многие из этих пластинок трудновато было достать по эту сторону океана. И спросил, где же они их брали. Симона в ответ рассказала о Сэди, подруге мисс Пэттерност.

– Случайно, не помнишь ее фамилию?

Симона замерла, перестав вытягивать мою рубашку из брюк:

– А почему ты спрашиваешь?

– Я же полицейский, – напомнил я, – мы от рождения любопытны.

Симона сказала, что и они, и остальные девочки знали подругу мисс Пэттерност просто как Сэди.

– Так ее нам представила мисс Пэттерност, – добавила она.

Никто никогда не упоминал профессию Сэди, но по нескольким случайным фразам девочки заключили, что она работала на киноплощадках Голливуда и что они с мисс Пэттерност больше пятнадцати лет состояли в душевной переписке. И каждый месяц, в дополнение к почти ежедневным письмам, Сэди присылала мисс Пэттерност посылки, завернутые в коричневую бумагу и туго перетянутые бечевкой. На упаковке была пометка «Обращаться осторожно». Это были бесценные пластинки, записанные на студиях «Вокалион», «Оке» и «Геннет». Раз в год Сэди приезжала сама, обычно на пасхальные выходные, и уютно располагалась в квартире мисс Пэттерност. И с вечера до раннего утра там звучал джаз. Это неприлично, твердили другие старшеклассницы. Но Симоне, Пегги и Шерри было плевать.

– Толченые жуки, – вдруг сказала Симона.

– Какие жуки? – переспросил я.

И угораздило же меня испортить заклинанием Айфон! Его диктофон сейчас бы очень пригодился.

– Для глазури на торте, – пояснила Симона. Оказалось, в пансионе Косгроув-Холл самым главным подарком на день рождения ученицам была возможность самим выбрать цвет глазури для праздничного торта. И делом чести было измыслить самый что ни на есть невероятный цвет. Особенно популярны были фиолетовый и оранжевый в голубую крапинку. Повара всегда как-то умудрялись добывать нужные красители, но девочкам внушали, что для фиолетовой глазури берутся толченые жуки.

Старые добрые времена, подумал я, когда еще не было ни усилителей вкуса, ни технологов пищепрома. Я и сам жалел, что они прошли.

На Айподе в этот момент, к счастью, заиграл последний трек моего плей-листа – авторская аранжировка «Тела и души» Кена «Змеиные Кольца» Джонсона. Снобы вроде моего папы могут думать что хотят, но когда хочется танцевать, нет ничего лучше свинга. Симона, видимо, тоже так думала: она прекратила меня раздевать, и мы принялись танцевать, нарезая маленькие круги по комнате. Она вела, но я не возражал: так и было задумано.

– А его ты когда-нибудь слышала вживую? – спросил я как мог небрежно. – Кена Джонсона?

– Только один раз, – ответила Симона.

Конечно же, в марте сорок первого.

– Это был наш последний день свободы, – сказала Симона. – Мы же достигли совершеннолетия и должны были уйти в армию.

Она сказала, что Шерри зачислили в Женский вспомогательный территориальный корпус, а Пегги пополнила ряды Женской вспомогательной службы ВМС. Сама же Симона выбрала Женские вспомогательные Военно-воздушные силы, поскольку кто-то ей сказал, что можно будет стать пилотом.

– Ну или хотя бы познакомиться с симпатичным летчиком, который возьмет меня к себе в кабину.

Дядя Пегги, канадец, привел их в тот день в «Кафе де Пари», и Шерри заверила его, что они будут вести себя прилично, экономить деньги, выпьют только по одному коктейлю и не станут заказывать никакой еды.

Симона прижалась щекой к моей груди. Я тихо гладил ее по голове.

– Хотя столик можно было найти и получше, – сказала Симона. – Он был какой-то совсем маленький, да и расположен неудачно. Если смотреть на сцену, мы сидели сбоку в самом углу.

В клубе было полным-полно симпатичных канадских офицеров, один из которых прислал им на столик бутылку шампанского. Это вызвало бурную дискуссию на тему того, допустимо ли принимать такой подарок. Пегги, однако, прекратила этот спор, единым махом выпив свой бокал. Началась вторая волна дискуссии, уже касательно того, нельзя ли будет добыть у канадцев еще одну бутылку. И что, мрачно осведомилась Шерри, они рассчитывают получить взамен?

Пегги сказала, что лично она готова отдать канадцам все, что они только захотят. Она придерживалась мнения, что патриотический долг британских девушек – обеспечить храбрым воинам-союзникам достойный прием, и была полностью готова исполнять этот долг и думать об Англии[155].

Но им не было суждено получить вторую бутылку, а канадцы остались без «сладкого». Ибо в этот самый момент группа заиграла «Тело и душу», и девушки уже больше не могли отвести глаз от Кена Джонсона.

– Никто не сказал мне, что чернокожий мужчина может быть настолько красив, – мечтательно вздохнула Симона. – А как он двигался! Неудивительно, что его прозвали Змеиные Кольца.

Она умолкла и, поглядев на меня, нахмурилась:

– Ты уже возмутительно долго меня не целовал.

Она надула губки, и я наклонил голову и поцеловал ее. Вот это была самая большая глупость из всех, какие я когда-либо совершал. Включая тот раз, когда я влетел в высотное здание за полминуты до его сноса.

Вестигий обычно трудно идентифицировать. Это как смутная тревога, которую ощущаешь на кладбище, как полузабытый детский смех во дворе, как знакомое лицо, краем глаза замеченное в толпе. Но то, что меня накрыло, едва я коснулся губ Симоны, представляло собой самый настоящий видеоряд – цветной, в высоком разрешении. И показывал он последние минуты жизни Кена Джонсона, а вместе с ним еще сорока человек, находившихся в тот вечер в «Кафе де Пари». Мне очень не понравилась атмосфера этого вестигия. Смех, люди в форме, оркестр – прославленный джаз-бэнд, играющий нежную танцевальную мелодию, – и затем тишина.

В эпоху Возрождения, расцвета искусства, культуры и вечных кровопролитных войн, некоторые особо отчаянные военные инженеры прорывали оборону крепостей так: подбегали к воротам и закладывали возле них нехитрые взрывные устройства. Но поскольку в те дни взрывные устройства были скорее предметами искусства, нежели детищами науки, они нередко взрывались сразу, и незадачливый взрывотехник, не успевший отойти в сторону, взмывал в воздух. Иногда по частям. Французы, прославившиеся своим тонким и острым, как рапира, умом, называли такие мины «шутихами» или пукалками. Выражение «подорваться на собственной шутихе»[156] до сих пор в ходу и означает «пострадать от своих же козней».

Это и произошло со мной, когда я заставил Симону погрузиться в воспоминания, а она присосалась к моему мозгу.

Взрыв бомбы мозг воспринимает не сразу – скорее уж потом осознаешь, что произошло. А в первый миг это похоже на бракованную киноленту или заедающую пластинку. Сначала музыка, смех и флирт, а через миг все это сменяется потрясенным отупением. А потом приходит боль. Запах пыли и ломаного дерева, красно-белое пятно, оказавшееся мужской выходной рубашкой. Под перевернутыми столами – оторванные конечности и безголовые тела. Тромбон с оторванной кулисой стоит на столе, словно забытый кем-то из музыкантов. Рядом на стульях двое мужчин в военной форме смотрят на него пустыми немигающими глазами, убитые на месте взрывной волной.

А потом – шум, крики и вкус крови во рту у Симоны.

Моей крови, как оказалось, – я прокусил себе губу.

Симона сама меня оттолкнула.

– Как по-твоему, сколько мне лет? – спросила она.

– Что-то около девяноста, – ляпнул я, потому что иногда сначала говорю, а потом думаю.

– Твоя мама была права, – сказала Симона. – Я ведьма.

Я внезапно обнаружил, что слегка пошатываюсь и что рука у меня дрожит. Поднял ее на уровень глаз.

– Она была права, – повторила Симона, – я не человек, я ужасное, отвратительное существо.

Я попытался объяснить ей, что она, несомненно, человек и что многие из моих друзей вообще фактически бессмертны. Хотел сказать, что мы что-нибудь придумаем и все будет хорошо, но изо рта вырывалось какое-то нелепое бульканье, как в мультике про Чарли Брауна.

– Прости, – сказала Симона, – я должна идти, мне надо к сестрам. Но только они ведь мне не сестры, верно? – горько усмехнулась она. – Я Люси, мы все трое – Люси Вестенра[157].

С этими словами она повернулась и выбежала вон. Я слышал, как ее каблуки стучат по спиральной лестнице. И решил догнать ее, но, едва шагнув вперед, тяжело повалился на пол лицом вниз.

– ЭТО был не самый разумный ваш поступок, – заметил Найтингейл, пока доктор Валид светил своим фонариком мне в глаза, желая проверить, цел ли мой мозг. Не знаю, сколько я провалялся на полу у себя в техкаморке, но позвонил доктору сразу, как только нашел в себе силы подняться. Доктор заявил, что у меня атонический припадок: пока он не разберется, что со мной в действительности, нужно же было как-нибудь мудрено это обозвать. Я очень надеялся придумать адекватное объяснение своих действий до того, как увижусь с Найтингейлом, но он вошел в кабинет вслед за доктором.

– Я хотел убедиться, что она имеет отношение только к делу «Кафе де Пари» и никак не связана со стрип-клубом доктора Моро, – начал оправдываться я. – То есть что она не химера, вроде Бледной Леди. Я думаю, она вообще случайно стала такой, какая есть.

И я рассказал о мисс Пэттерност и ее занятиях, где музыка рождала образы.

– Вы полагаете, эти «образы» действовали наподобие форм? – уточнил Найтингейл.

– А почему бы нет? – сказал я. – В детстве я много чего воображал, когда засыпал или слушал музыку. Все так делают, а людей в мире миллиарды, и, сколь бы невероятным это ни казалось, если повторить много раз, будет результат – магия. Как же еще Ньютон мог обнаружить этот принцип? А те девушки просто оказались в неудачном месте в неудачное время, и…

– И что же? – спросил доктор Валид.

– Я думаю, они выжили при взрыве в «Кафе де Пари» потому, что «направили» магию, или жизненную энергию, или не знаю что, через формы в своем сознании. Но мы знаем, что магия высвобождается в момент смерти – вот вам и жертвы.

– Вот вам и вывод: это вампиры, – добавил Найтингейл.

– Они не вампиры, – возразил я, ибо внимательно читал трактат Вольфе. – Отличительная черта вампира – tactus disvitae, не-жизнь. А у них похоже скорее на алкогольную или наркотическую зависимость. И поражение мозга «жертвы» в этом случае скорее дурное последствие, как цирроз печени при алкоголизме.

– Но человек все-таки не бутылка коньяка, – нахмурился Найтингейл. – А Вольфе слишком уж любил все распределять по категориям и подкатегориям. Но роза, как ни крути, пахнет розой. Куда, вы говорите, она могла направиться?

– Скорее всего, домой, на Бервик-стрит, – ответил я.

– Значит, вернулась в логово, – сказал Найтингейл. И так он это сказал, что мне стало не по себе.

Доктор Валид выдал мне пару таблеток обезболивающего и бутылку диетической колы – должно быть, нашел в холодильнике. Я запил ею лекарство. Она совсем не шипела, когда я открыл крышку, и была абсолютно безвкусной. Видимо, давно выдохлась.

Сев на диван рядом, доктор тронул меня за локоть:

– Если ваш отец когда-то действительно близко общался с Симоной, то, возможно, удастся выявить последствия. Поэтому нужно, чтобы вы завтра к одиннадцати утра привезли его в Университетский госпиталь. А вы, – повернулся он к Найтингейлу, – чтобы в течение получаса выпили горячего молока, приняли снотворное и отправились в постель.

– Но как же… – попытался возразить Найтингейл, однако доктор Валид помешал ему не то что закончить, но даже и начать толком.

– Если не будете следовать моим предписаниям, то, клянусь жизнью отца, я вас обоих отправлю на принудительный больничный, – отрезал он. – Я ясно выразился?

Мы дружно кивнули.

Позже мы выпросили у Молли горячие напитки и остались в кухне ждать, пока она их приготовит. И Найтингейл спросил, считаю ли я, что доктор Валид имеет право выполнить свою угрозу насчет нас.

– Думаю, имеет, – ответил я. – Во всех бумагах он значится как официальный консультант нашего отдела по вопросам медицины. Если бы у нас здесь были камеры и узникам вдруг потребовалась бы медицинская помощь, мы также обратились бы именно к нему. А кстати, они у нас есть?

– Теперь уже нет, – сказал Найтингейл. – После войны их все заложили кирпичом.

– Ну, так вот, я за то, чтобы не заставлять его демонстрировать всю широту своих полномочий.

Молли почтительно протянула Найтингейлу кружку горячего шоколада.

– Спасибо, – кивнул он.

– А мне? – возмутился я.

Молли взяла со стула поводок Тоби и выразительно помахала им.

– А чего опять я-то?

– Мне нельзя, – сказал Найтингейл, – у меня постельный режим. Доктор прописал.

Я поглядел на Тоби: он припал к полу, почти скрывшись за широкой юбкой Молли, и нерешительно тявкнул.

– Не подлизывайся, – строго сказал я.

ДОКТОР Валид разрешил мне остаться в кабинете, когда уложил отца в тубу магнитно-резонансного томографа. Он сказал, это аппарат «3.0 Тесла» – очень неплохой, но для нужд такого крупного госпиталя лучше подошел бы более современный.

Внутри тубы есть микрофон, чтобы пациент мог сразу сообщить врачу, если почувствует себя плохо. Папа, оказавшись внутри, принялся негромко напевать.

– Что это за звук? – спросил доктор Валид.

– Папа поет, – ответил я. – Ain’t Misbehavin’, Луи Армстронг.

Доктор сел за панель управления. На вид такую мудреную, что хоть спутник на орбиту запускай, хоть диджейскую версию какого-нибудь хита микшируй. Магнитный барабан томографа начал медленно вращаться с характерным стуком. Если такой издает мотор автомобиля, надо срочно сворачивать к ближайшему автосервису. Но папу этот звук, похоже, ничуть не тревожил: он продолжал напевать себе под нос и даже слегка сменил ритм, чтобы подстроиться под стук магнитного барабана. Сканирование длилось довольно долго, и через некоторое время в динамике раздалось папино тихое похрапывание.

Доктор Валид обернулся ко мне, вопросительно подняв бровь.

– Кто может уснуть, когда моя мама говорит с ним по телефону, может вообще где угодно уснуть, – пояснил я.

Закончив с папой, доктор Валид велел мне раздеться и тоже лечь на стол томографа.

– Зачем? – не понял я.

– Возможно, Симона питалась и вашей энергией, – сказал он.

– Но я же не играю джаз, – возразил я. – Я его даже не сильно люблю.

– Питер, вы делаете ложные выводы. Возможно, вся эта связь с джазом – лишь побочный эффект. Если ваша подруга в самом деле представляет собой еще не описанное существо, питающееся магией, то мы не можем пока определить, что именно она делает. Нужно больше данных, поэтому я и прошу вас лечь на этот стол. Пожалуйста, для блага науки, – сказал доктор.

Когда въезжаешь в тубу томографа, возникает очень своеобразное ощущение, сродни клаустрофобии. Крутящиеся магниты поражают своими габаритами и создают магнитное поле, в шестьдесят раз превышающее земное. При этом на тебе лишь короткая больничная рубаха, и прохладная струя воздуха из внутреннего кондиционера овевает твои причиндалы.

Хорошо хоть результаты обследования были готовы сразу.

– Вот мозг вашего отца, – сказал доктор Валид и показал картинку на мониторе.

Я заметил посередине пару маленьких темно-серых пятнышек.

– Это какие-то небольшие патологические изменения, возможно, вызванные гипермагической деградацией. А вот ваш мозг: он не только не замутнен ни единой мыслью, но и не имеет никаких повреждений.

– Значит, из меня она энергию не тянула, – заключил я. – Но отчего же я тогда упал в обморок?

– Готов поспорить, что тянула, – покачал головой доктор. – Просто началось это недавно и еще не успело вызвать повреждения мозга.

– Она делала это, когда мы занимались сексом, – сказал я. – И сама, можно сказать, в этом признавалась. А можно ли определить, что конкретно она поглощала?

– То, что мы здесь видим, соответствует симптомам начальной стадии гипермагической деградации.

– Значит, она вампир, – угрюмо протянул я. – Джазовый вампир.

– Вполне возможно, что джаз для нее – просто приправа, – сказал доктор. – А поглощает она магию.

– Которая по сути своей является – чем?

– Как вы знаете, природа магии нам до сих пор не известна, – сказал доктор и отправил меня переодеваться.

– У меня что, рак мозга? – спросил отец, когда мы одевались.

– Нет, доктор просто решил запечатлеть твою пустую голову для будущих поколений, – ответил я.

– А тебе, как всегда, не повезло с девушкой, а? – не остался он в долгу.

Оказывается, это так странно, видеть своего пожилого родителя полуобнаженным. Взгляд поневоле притягивает его обвисшая морщинистая кожа с пигментными пятнами, и в голову приходит мысль, что настанет день, когда вы увидите все то же самое, но уже в зеркале. Разумеется, если вас еще в молодости не угораздит получить пулю или влюбиться в вампиршу.

– Помимо инцидента с мамой, как все прошло?

– О, совсем недурно, – сказал папа. – Неплохо было бы еще порепетировать, но совершенству ведь нет предела, сам знаешь.

Несмотря на то что Национальная медицинская служба все еще обеспечивала папу стерильными шприцами, он продолжал беречь давным-давно исколотые вены. Я было решил, что он теперь колется в вены на ногах, но там тоже не было ни единого следа.

– Когда ты в последний раз кололся? – спросил я.

– Я временно завязал, – ответил отец.

– Давно?

– С лета. Я думал, мама тебе сказала.

– Она сказала только, что ты бросил курить.

– Не только, – сказал папа, застегнул свою темно-зеленую рубашку и потер руки классическим жестом настоящего кокни.

– Соскочил и с того, и с другого, – добавил он. – Но, честно говоря, бросить колоться было куда трудней, чем отказаться от курева.

Я предложил подбросить его до дома на такси, но он заявил, что не только превосходно чувствует себя, но и желает насладиться редкими моментами тишины и покоя, поэтому доберется своим ходом. Солнце уже клонилось к горизонту, и, посадив папу на автобус, я зашагал в сторону Рассел-сквер.

Вообще я успел уже привыкнуть, что в особняке у нас чужих не бывает. Поэтому был немножко в шоке, когда вошел в атриум и увидел полдюжины парней, вольготно расположившихся в креслах. Одного из них, плотного, со сломанным носом, я узнал – это был Фрэнк Кэфри, наш партнер из Пожарной службы и десантник запаса. Поднявшись с кресла, он протянул мне руку.

– Мои ребята, – сказал он, кивнув на остальных.

Я тоже молча кивнул им. Все шестеро крепкие, коротко стриженные типы средних лет, одеты в штатское. Но по манерам было очевидно, что форма им гораздо привычнее. Они неспешно пили чай, принесенный Молли, а под столиками и креслами лежали их прочные черные фибровые сумки. С прочными ремнями и петлями для ручной переноски, чтобы безопасно и удобно транспортировать небольшие, но тяжелые металлические предметы.

Я спросил Фрэнка, где Найтингейл.

– Говорит по телефону с Комиссаром, – ответил тот. – А мы ждем приказа.

При слове «приказа» меня прошиб холодный пот. Вряд ли это будет приказ позвать Симону с сестрами к нам на чай. Стараясь не показывать страха, я жизнерадостно помахал ребятам Фрэнка и вышел через заднюю дверь во двор, а потом на улицу через ворота у каретного сарая. Я рассчитал, что Найтингейл хватится меня минимум через десять минут, а если я не стану брать машину, то и через двадцать. Он слишком хорошо меня знает и сразу поймет, что я затеял. И когда начнет действовать, будет думать, что защищает меня от меня самого. По иронии судьбы я был убежден, что пытаюсь сделать для него то же самое.

Итак, двадцать минут, чтобы заметить мое отсутствие, и десять минут на сборы и погрузку в микроавтобус без маркировки, на котором явно приехали десантники. Еще десять минут им ехать до Бервик-стрит. Итого максимум сорок минут.

Я выскочил на тротуар с воплем «Такси!», и из-за угла тут же вывернул черный кеб. Я энергично замахал рукой, но чертов ублюдок сделал вид, что не заметил меня, и просвистел мимо. Я выругался, но номер машины запомнил, чтобы потом, если представится случай, совершить маленькую, но сладкую месть. К счастью, из-за поворота тут же показался еще один кеб, остановился около отеля на Саутгемптон-Роу, и из него вышли несколько туристов. Я запрыгнул внутрь еще до того, как водитель успел понять, что не видит негров в темноте. У него была короткая стрижка, обычная для человека, считающего ниже своего достоинства отращивать и зачесывать волосы, чтобы прикрыть лысую макушку. Для полного счастья я показал ему удостоверение.

– Довезешь до Бервик-стрит меньше чем за десять минут – и ни одного штрафа до конца года, – пообещал я ему.

– А у жены?

– Тоже, – кивнул я.

– Договорились, – сказал водитель и воочию показал мне диаметр поворота лондонского кеба: круто развернулся через двойную сплошную, и на огромной скорости понесся к Бедфорд-сквер. Либо он был не в своем уме, либо не просто так просил отмазать от штрафов жену, но так или иначе, через пять минут мы были на месте. Я так удивился, что даже заплатил ему по таксе.

Пятничный вечер на Бервик-стрит был в самом разгаре, и в двери небольших секс-шопов на углу Питер-стрит то и дело заходили покупатели. Рынок уже закрылся, но пабы и музыкальные магазины еще работали. Узенький ручеек журналистов тянулся с работы к метро сквозь толпу гуляющих. Я дошел до дома Симоны, задрал голову. И точно: в окне верхнего этажа горел свет.

Мне не хотелось думать о том, что Симона и ее сестры могут просто погибнуть от рук Кэфри и его парней. Да, я верю в принцип законности, а это дело, сколь угодно странное, находилось в ведении полиции. А я принес присягу констебля и, значит, должен сделать все возможное, чтобы закон не нарушался.

Или, как сказала бы Лесли, я совсем поехал мозгами.

Я набирал разные комбинации кодов, пока в динамике домофона не раздался чей-то голос.

– Хозяюшка, снимем показания счетчика? – спросил я, и дверь открылась. Мысленно пометив себе сообщить номер дома в отдел профилактики преступлений Центрального Вест-Энда и заодно сделать им строгое внушение, я двинулся вверх по лестнице.

Она была все такой же крутой и узкой. Неудивительно, что Симоне и ее сестрам приходилось восполнять запас энергии за счет других людей.

Я едва дошел до двери и остановился, чтобы немного отдышаться. И тут кто-то схватил меня сзади за локти. Я почувствовал у горла нож.

– Это он, – прошипел женский голос, – открывай.

Из-за разницы в росте ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать ножом – старым кухонным, насколько я мог судить, – до моей шеи. Приставила бы к спине или к животу, было бы хуже. Если бы пришлось действовать решительно, я ударил бы ее по руке и оттолкнул. Тогда все зависело бы от быстроты ее реакции и готовности убить меня.

Дверь открылась. На пороге стояла Симона.

– Здравствуй, Симона, – сказал я. – Нам надо кое о чем побеседовать.

Женщина с ножом толкнула меня в спину, и я, осторожно перешагнув порог, оказался в комнате. Пегги тоже была там, бледная и напуганная. Как и в прошлый раз, в широких брюках из саржи, и с короткими волосами, торчащими словно иголки. Значит, нож у моего горла держала Шерри. Симона закрыла за нами дверь.

– Заберите у него наручники, – велела Шерри.

Пегги ощупала меня в районе талии.

– У него их нет, – объявила она.

– Почему ты не взял наручники? – спросила Симона. – Я сказала, что они у тебя будут.

– Я не собирался никого арестовывать, – пояснил я.

– Конечно, – прошипела Шерри, – ты собирался нас убить.

– Один? Своими силами? – уточнил я. Но в голове пронеслась мысль о Кэфри и его ребятах, устроивших чаепитие в Безумстве. Только теперь чаепитие, надо думать, уже закончилось, а ребята погрузились в микроавтобус – скорее всего, «Форд Транзит» без знаков отличия – и в последний раз проверяют системы ночного видения и табельное оружие.

– Я не стану никого убивать.

– Лжешь, – бросила Шерри, – он сказал, ты хочешь уничтожить нас.

– Возможно, так и надо, – грустно сказала Пегги.

– Мы не сделали ничего плохого! – огрызнулась Шерри, и плотнее прижала нож – слава богу, тупой – к моей шее.

– Сделали, – возразила Симона. По щекам у нее текли слезы. Заметив мой взгляд, она отвернулась.

– Кто сказал, что я хочу вас убить?

– Тот человек, – ответила Шерри.

– Какой человек? Где вы встретились с ним, в пабе? – спросил я. – Можете вспомнить, как он выглядел?

Шерри замялась, и тут я все понял.

– Не могу, – призналась она. – Да какая разница? Он сказал, ты работаешь на правительство, а правительство хочет только одного: ликвидировать всех, кто не похож на обычных людей.

Ну что я мог сказать? Я, собственно, затем и пришел, чтобы сообщить им примерно то же самое.

– Какого цвета у него глаза? – спросил я. – Он белый или чернокожий? Хоть что-то вы запомнили?

– Тебе какое дело? – рявкнула Шерри.

– Почему вы не запомнили, как он выглядел?

– Не знаю, – сказала она, слегка расслабив руку с ножом.

Я не стал ждать, пока она опомнится. Схватив ее за запястье, я вывернул руку вверх и вбок. По правилам боя с противником, у которого нож, первым делом нужно отвернуть от себя острие, а потом сделать так, чтобы преступник разжал руку от боли. У меня под пальцами что-то хрустнуло, Шерри вскрикнула и выронила нож. Пегги попыталась меня ударить, я увернулся, и ее удар пришелся по лицу Шерри.

– Прекратите! – завопила Симона.

Я толкнул Шерри к сестрам. Она врезалась в Пегги, и обе, ударившись о край кровати, упали на пол. Пегги, поднимаясь, зашипела, как кошка.

– Успокойтесь, – сказал я, – я хочу помочь вам. Потому что знаю, что здесь, в Лондоне, есть злодей, с которым вам лучше не встречаться.

– Еще бы тебе не знать, – фыркнула Пегги, – ты же на него работаешь.

– Мы не виноваты, – сдавленно пролепетала Шерри. Симона села рядом и обняла ее.

– Я понимаю, – кивнул я. – Правда, понимаю. Можете что угодно думать насчет моего шефа, но зловредный негодяй, которого вам следует опасаться, – вовсе не он. И кстати, почему вы, черт возьми, все еще здесь? Всем и каждому известно, где вы живете.

По моим расчетам, оставалось десять минут до того, как Найтингейл с Кэфри явятся и покажут, как надо штурмовать труднодоступную цель, а затем дадут уникальную возможность посмотреть вблизи операцию «Найти и уничтожить».

– Он прав, – сказала Пегги. – Нам нельзя здесь оставаться.

– Но куда же мы пойдем? – спросила Шерри.

– Я могу отвезти вас в гостиницу, – сказал я, – там вместе подумаем, что делать дальше.

Обращался я в основном к Симоне – та смотрела на меня с какой-то болезненной тоской.

– Симона, решайся, у нас нет времени.

Она кивнула:

– Думаю, надо уходить немедленно. И возвращаться нельзя.

– А как же мои вещи? – запричитала Шерри.

– Не волнуйся, достанем тебе все новое, – сказала Пегги, взяла ее за руку и заставила встать.

– Пойду проверю, что там снаружи, – сказал я, вышел на лестничную площадку и нажал крошечную кнопку выключателя. На потолке зажглась тусклая лампочка в сорок ватт.

С первого этажа донесся грохот, два совершенно отчетливых тяжелых удара, один в дверь снаружи, второй – распахнувшейся дверью по внутренней стене. Шарахнуло так, что несколько секунд было тихо: ублюдка, который сунулся в подъезд первым, наверняка приложило дверью как следует.

Я понял, что опоздал. И не знал, кто там внизу – Найтингейл с Кэфри и его командой или ребята из вооруженного спецподразделения СО19[158], которых прислала Стефанопулис. А выяснить было нужно, причем до того, как они поднимутся. Я велел Симоне с сестрами оставаться в комнате.

– Полиция на месте! – заорал я вниз. – Оружия нет, заложников нет! Повторяю, оружия нет, заложников нет!

Потом умолк, прислушиваясь. И вроде бы расслышал далеко внизу чье-то хихиканье. А потом низкий голос с присвистом произнес: «Превосходно». По ступенькам внизу кто-то затопал. Я поднял руки на уровень груди, ладонями наружу, показывая, что не вооружен. Совсем нелегко было принять такое решение: одна из целей полицейских тренингов по конфликтным ситуациям – преодолеть обычное для нас, лондонцев, стремление к самообороне.

Внезапно у меня за спиной сам собой щелкнул выключатель, и стало темно. Я поспешно нажал на него: толпа людей с оружием может наломать дров при свете, а в темноте она их наломает в два раза больше.

Шаги донеслись уже с предпоследнего этажа. Из-за угла выскочил какой-то темный силуэт и так же, скачками, начал подниматься по лестнице.

Вот тут способность мыслить здраво меня покинула. Ибо, что бы вам ни говорили, увидеть – еще не значит поверить. Мозгу надо осмыслить уйму различных фактов и сопоставить их, и только потом он соизволит вам сообщить, что же, черт побери, происходит. Если вы вдруг увидите что-то совершенно непривычное – изуродованное человеческое лицо или машину, летящую по воздуху прямо на вас, – в общем, что-то не вполне реальное, вам может понадобиться несколько секунд, чтобы мозг успел обработать информацию. И эти секунды могут оказаться роковыми.

Например, если вверх по лестнице прямо на вас мчится химера.

Это был самец – мускулистый, обнаженный по пояс, что позволяло видеть короткий рыжий мех, покрывающий тело. Волосы у него были длинные, черные и взлохмаченные. Нос вообще не напоминал человеческий: он был черный и влажно блестел, как у здорового кота. Скачками поднимаясь по ступенькам, он широко раскрыл пасть. Я увидел острые белые зубы и длинный розовый язык, высовывающийся меж челюстями. Но полностью я это все осознал, только когда он кинулся на меня. И успел только резко отпрянуть и пнуть его ногой.

«Мартенсы», кожаные ботинки на толстой и тяжелой кислотоустойчивой подошве, абсолютно незаменимы, если вам жизненно необходимо спустить кого-нибудь с лестницы. Полиция и скинхеды рекомендуют.

Как я и предполагал, Тигра, свалившись вниз, приземлился на лестничную площадку, как кошка: изогнув спину и упав на все четыре лапы.

– Выходите на крышу! – скомандовал я через закрытую дверь.

Тигра помотал головой и широко раскрыл пасть в довольной кошачьей ухмылке. У него были очень красивые янтарные глаза, раскосые, как у кошки, и наверняка приспособленные для охоты в темноте.

Я услышал, как открылась дверь, и Пегги с Симоной потащили все еще хнычущую Шерри вон из комнаты и вверх по лестнице, на крышу. Отвести взгляд от Тигры я не решился: он явно только этого и ждал.

– Кто это, черт возьми? – спросила Симона.

– Вам лучше не знать, – выдохнул я.

Тигра зашипел. Дернул хвостом, и я поневоле задумался, пришлось ли ему прорезать сзади в трусах дырку.

– Маленький мышонок, – прошипел он, – что же ты не скачешь? Люблю, когда мышата скачут и мечутся, так забавнее.

Выключатель щелкнул снова. Свет погас, и Тигра бросился на меня.

Я швырнул ему в лицо шар-светлячок.

Практика не прошла даром: я наловчился делать светлячки, по яркости не уступающие фотовспышке. Прикрыл глаза, но свет все равно проникал сквозь веки. А зорким, приспособленным к темноте глазам Тигры он должен был сделать очень больно.

Тигра взвыл. Я бросился к нему и теперь уже исхитрился задействовать для удара оба своих тяжелых ботинка. Весил я, наверное, меньше своего противника, но на моей стороне был Исаак Ньютон со своим законом всемирного тяготения, а потому, когда мы вместе покатились по лестнице вниз, Тигра считал ребрами ступеньки, а я сидел на нем верхом. Вроде бы.

На лестничную клетку мы приземлились слишком быстро и слишком жестко. Где-то в районе моих ступней щелкнули зубы, левое колено пронзила острая боль. Я заорал, он зарычал от боли.

– Ты прав, – прошипел я, – когда скачешь, забавнее.

Ни веревки, ни наручников у меня не было, поэтому я просто пополз обратно вверх по лестнице, стараясь не обращать внимания на дергающую боль в колене. Тигра жалобно подвывал, а главное, не пытался меня преследовать. Я выскочил на крышу, увернулся от неумелого удара Пегги и захлопнул за собой дверь.

– Извини, – сказала Пегги, – я думала это он.

Я глянул на них троих. Они обнимали друг друга, чтобы не было так страшно. У всех троих был ошалелый невидящий взгляд, как у свидетелей взрыва или серьезной автоаварии.

– Нам туда, – сказал я, указывая на север. – Лезьте через балюстраду на правую сторону крыши. Там пожарная лестница, она ведет на Дак-лейн.

Лестницу я заметил в ту ночь, когда мы с Симоной впервые предавались страсти, и подумал про себя, что она может стать идеальной лазейкой для грабителей. Это еще раз доказывает, что лондонский констебль всегда на посту, даже когда на нем нет трусов.

Но сестры не последовали за мной. И вообще двигались как-то замедленно и вяло, словно были пьяны или чем-то одурманены.

– Пойдемте же, – позвал я, – надо скорее убираться отсюда.

– Помолчи, – отрезала Пегги. – Не видишь, мы разговариваем.

Я обернулся и увидел позади себя черного мага.