Центральный атриум Трокадеро имеет в высоту четыре этажа и еще открытый цокольный. Это пространство изрезано во все стороны эскалаторами: очевидно, проектировщики посчитали, что тотальная дезориентация и невозможность быстро найти туалет должны стать для посетителей неотъемлемой частью здешнего шопинга. Как мне сказали позже, Бледная Леди, падая вниз, ударилась спиной о перила одного из эскалаторов. Наверное, хотела приземлиться, но не рассчитала расстояние. Сломала позвоночник в двух местах, но тем не менее была еще жива, когда рухнула вниз головой на пол цокольного этажа.

Мгновенная смерть, сказал доктор Валид.

Падение со стофутовой высоты со скоростью тридцать два фута в секунду, то есть две с половиной секунды полета, во время которого наблюдаешь, как пол несется навстречу, – как-то это не мгновенно, я бы сказал.

Подкрепление прибыло через минуту. Они видели, как Бледная Леди упала, но их помощь все равно понадобилась: нужно было оцепить первый этаж и опросить свидетелей. Я успел кратко изложить Стефанопулис положение дел, а потом Найтингейл сказал, что нам пора в больницу. Потом я помню только, что оказался в отделении интенсивной терапии Университетского госпиталя. Доктор Валид нервировал постоянными советами молодого ординатора, который мною занимался. Но тут он заметил, что Найтингейл слегка побледнел и как-то нетвердо стоит на ногах, и пошел устраивать его в соседнюю палату. Молодой врач заметно успокоился и начал оживленно болтать, промывая мои царапины и ссадины. Но о чем он говорил, я не помню. Потом он умчался готовить рентген, поручив меня заботам рыжей медсестры-австралийки, которую я помнил по делу Панчинелло. Она подмигнула мне, стирая кровь с моего лица и обрабатывая заживляющим гелем царапину на щеке, которую я даже и не заметил.

– Да пребудет с вами благодать реки, – шепнула сестра, когда меня повезли в лабораторию делать снимок. Там пару раз приложили к рентгеновской установке и прикатили назад в палату, где я провалялся еще час в бесформенном больничном халате. А может, и больше – я слегка задремал. Поскольку был субботний вечер, по коридору во множестве разносились пьяные стоны и вопли, а также голоса моих собратьев-констеблей, которые унимали пострадавших и расспрашивали, что с кем случилось. Доктор Валид, заглянув ко мне, сообщил, что Найтингейл останется в госпитале до завтра. Я попросил стакан воды. Доктор потрогал мне лоб и вышел.

В соседней палате кто-то с характерным ливерпульским выговором твердил, что хочет домой. Доктор отвечал, что сперва нужно вправить вывихнутую ногу. Ливерпулец повторял, что он в порядке, а врач настаивал, что нужно подождать, пока не выветрится алкоголь, чтобы можно было сделать анестезию.

– Я хочу домой, – повторил ливерпулец.

– Вы туда отправитесь, как только мы поставим вас на ноги, – сказал доктор.

– Да нет, – уныло протянул ливерпулец, – хочу назад в Ливерпуль.

Голова у меня раскалывалась от яркого света люминесцентных ламп.

Вернулся доктор Валид со стаканом воды и парой таблеток ибупрофена. И сразу ушел: внизу его ждал свеженький труп. Через некоторое время ко мне снова заглянул тот молодой ординатор.

– Переломов у вас нет, – объявил он, – можете отправляться домой.

И я пошел в Безумство пешком, благо было недалеко.

Проснувшись утром, я не обнаружил в столовой завтрака. Спустился в кухню выяснить почему и увидел, что Молли сидит на столе, повернувшись спиной к двери. Рядом на полу сидел Тоби, но он хотя бы обернулся, когда я вошел.

– Что-то случилось? – спросил я.

Молли не шелохнулась. Тоби заскулил.

– Пойду позавтракаю в городе. Где-нибудь в парке, например, – сказал я.

Молли, похоже, не возражала. Тоби радостно подпрыгнул и устремился за мной.

– Корыстная ты скотина, – сообщил я ему.

Тоби согласно тявкнул. Наверное, решил, что колбаса – она всегда и есть колбаса, без разницы, кто угостит.

Наш особняк расположен на южной стороне Рассел-сквер, центр которой занимает небольшой парк с посыпанными гравием тропинками, неизвестными мне высокими деревьями и фонтанами, как будто созданными для того, чтобы дети и мелкие собаки промокали около них насквозь. На северной стороне парка находится кафе, где дают сносные сосиски, яичницу с беконом, картошку и кровяную колбасу. Было солнечно и довольно тепло, поэтому я сел за столик снаружи и стал чисто механически запихивать в рот содержимое своей тарелки. Оно было совершенно безвкусным, и я, решив отдать остатки Тоби, поставил тарелку под стол.

Потом двинулся обратно в особняк и вошел через парадный вход, возле которого лежала пачка флаеров. Как всегда, реклама доставки пиццы и кебабов, да еще аляповатая листовка от некоего провидца из Ганы, обещавшего стопроцентно удачные предсказания. Я сунул все вместе в журнальную стойку, которую Молли специально для этого держит в атриуме.

Тут мне стало как-то нехорошо, поэтому я пошел в туалет и расстался со своим завтраком. Потом вернулся к себе в комнату, лег в постель и снова уснул.

Проснулся я сильно за полдень, взмокший и немного осовевший – такое бывает, когда без всяких причин проспишь полдня. Поплелся по коридору в ванную комнату и налил воды в то чугунное эмалированное чудовище на бронзовых ножках-лапах, которое у нас заменяет нормальный душ. Воду я пустил максимально горячую, насколько мог терпеть, и все равно зашипел, когда она коснулась ссадин у меня на бедре. Я сидел в ванне до тех пор, пока все мышцы полностью не расслабились, а мне не надоело изображать Луи Армстронга, напевая Ain’t Misbehavin. Побриться я не мог из-за пореза на щеке, поэтому оставил брутальную щетину и отправился обратно к себе искать какие ни на есть чистые шмотки.

Когда я рос, единственным способом помешать маме заходить ко мне в комнату могла бы стать стальная дверь с кодовым замком. Да и то не факт. Поэтому я привык спокойно относиться к тому, что кто-то может войти ко мне в спальню, особенно с целью прибраться и забрать белье в стирку. Я надел чиносы цвета хаки, дорогую рубашку и хорошие кожаные ботинки. Посмотрел на себя в зеркало. Сам Майлз Дэвис был бы доволен: воистину, мне недоставало только тромбона. Когда выглядишь так классно, совершенно очевидно, что делать дальше. Я взял телефон и стал звонить Симоне.

Но телефон не работал – микропроцессор сдох, когда я заклинанием поднял в воздух Бледную Леди.

Тогда я достал из комода старенькую запасную «Нокию» с сим-картой без абонентской платы. Все любимые номера были там сохранены. Я добавил номер Симоны и набрал его.

– Привет, детка, – сказал я, – не хочешь прогуляться?

Она расхохоталась и сказала, что будет очень рада.

По воскресеньям в клубы ходят только студенты и приезжие из Бэзилдона, и мы с Симоной отправились в «Ренуар» смотреть «Синдром лестницы» режиссера Доминика Боди. Несмотря на субтитры, это оказалась романтическая комедия. «Ренуар», в котором крутят артхаусное кино, находится под Брансуик-центром, торговым комплексом, оформленном в светло-кремовых тонах и напоминающем вывернутую наизнанку ацтекскую пирамиду. От Безумства до него всего две минуты ходу. И там еще сохранились старомодные кресла, где можно сидеть, обняв свою девушку и не намять при этом руку о держатель для стакана.

Симона спросила меня о царапине на щеке, и я ответил, что побывал в стычке с хулиганами.

После кино мы пошли ужинать в «Йо! Суши». Симона, как выяснилось, там никогда не бывала, хотя возле ее дома тоже есть такая забегаловка.

– Я не в силах изменить кондитерской Валери, – пояснила она.

Ей понравились маленькие разноцветные мисочки, ползущие по подвижной ленте, и скоро возле ее тарелки выросла горка таких мисочек, словно курган из диковинных черепов. Ела она довольно изящно, но размеренно и целеустремленно. Я ограничился порцией острого риса с лососем. Желудок еще не вполне успокоился, но мне нравилось наблюдать, с каким восторгом она пробует каждое блюдо. К счастью, суши-бар закрылся до того, как заказы Симоны превысили лимит моей кредитки. Мы вывалились из Брансуик-центра и побрели по Бернард-стрит к метро «Рассел-сквер». Пока мы были в кино, прошел дождь, и мокрые улицы дышали свежестью. Симона остановилась и, обхватив меня за шею, притянула к себе. Ее губы пахли соевым соусом.

– Не хочу домой, – прошептала она.

– Может, пойдем ко мне?

– К тебе?

– Ну, вроде того.

Каретный сарай, конечно, не лучшее место для свиданий с ночевкой, но я категорически не хотел знакомить Симону с Молли, особенно учитывая, в каком та настроении. Не обратив никакого внимания на мои сокровища из разряда бытовой электроники, Симона сразу прошла в мастерскую со стеклянным потолком.

– Кто это? – спросила она, показывая на портрет обнаженной Молли на тахте и с вишнями.

– Она работала здесь много лет назад, – ответил я.

Симона лукаво прищурилась.

– Отвернись, – скомандовала она, – и закрой глаза.

Я подчинился. Позади меня тихо зашуршала одежда. Потом послышалось ругательство сквозь зубы, потом звук расстегивающейся молнии, стук подошв туфель по полу, шорох шелка, соскальзывающего с кожи. Пару секунд было тихо, потом старая тахта заскрипела: Симона устраивалась поудобнее.

– Можешь повернуться, – сказала она.

Она полулежала на тахте, обнаженная и прекрасная. Вазочки с вишнями под рукой не оказалось, и она просто запустила пальцы в спутанную гриву своих темных волос. Она была такая соблазнительная, что я даже не знал, с чего начать.

А потом увидел в уголке ее рта маленькое красное пятнышко вроде винной родинки. Измазалась, наверно, когда ела, подумал я, но тут пятно прямо у меня на глазах разрослось в зияющую рану. Челюсть с отвратительным хрустом раскололась, неровный треугольник кожи оторвался с лица, обнажая мышцы, жилы и кость. Хрясь! Кость лопнула, и отвалившаяся челюсть повисла, как у сломанной куклы.

– Что такое? – спросила Симона.

Ничего. Ее лицо снова стало прежним, округлым и прекрасным, но улыбка угасла оттого, что я отшатнулся.

– Питер?

– Прости, – выдохнул я, – сам не знаю, что на меня нашло.

Опустившись на колени рядом с тахтой, я бережно подложил ладонь под щеку Симоны и слегка сжал. Кости внутри были целыми и твердыми, и это успокаивало. Я начал ее целовать, но через миг она увернулась.

– Что-то случилось?

– На работе был один неприятный случай. Со смертельным исходом, – ответил я.

– О, – выдохнула она, обнимая меня, – какой именно?

– Мне нельзя об этом рассказывать, – сказал я и, чтобы отвлечь ее, скользнул ладонью по ее бедру.

– А если б было можно, ты бы мне рассказал?

– Конечно да, – кивнул я.

На самом деле не рассказал бы.

– Бедный ты мой, – шепнула она и приникла к моим губам.

Теперь, когда я крепко прижимал ее к себе, жутких галлюцинаций больше не было. В какой-то момент тахта под нами угрожающе заскрипела, раздался треск ломающегося дерева. Мы поспешно вскочили, но только для того, чтобы я кинул на пол несколько подушек и поверх них плед. Потом Симона толкнула меня, и я упал на спину, она оседлала меня и… все было резко, страстно и просто восхитительно, а потом она в изнеможении опустилась мне на грудь, мокрая и скользкая, словно рыбка.

– Вот странно, – сказала она, слегка отдышавшись. – Я всегда любила гулять. А с тобой мне совсем не хочется выходить из дома.

Скатившись с меня, она скользнула ладонью по моему животу и ниже, мягко обхватила яйца.

– А знаешь, чего мне сейчас хочется? – мурлыкнула она.

– Пирожные в холодильнике, – ответил я.

У меня снова встал, и я направил ее ладонь выше.

– Ты просто чудовище, – выдохнула она. Несколько раз двинула пальцами вверх-вниз, словно проверяя мою готовность, потом наклонилась, быстро поцеловала головку. Встала и направилась к холодильнику.

– Япошки, конечно, хорошо готовят, – сказала она, – но в сладостях, я тебе скажу, они ничего не понимают.

Потом, совершенно измотанный, я все равно не мог уснуть и лежал рядом с Симоной под окном в потолке, глядя, как дождь заливает стекло. Симона снова положила голову мне на плечо, по-хозяйски закинула ногу на мое бедро и еще обняла за талию, словно хотела быть уверена, что я никуда не смоюсь посреди ночи.

Я не плейбой, но раньше ни с одной девушкой не встречался дольше трех месяцев. По мнению Лесли, мои бывшие в какой-то момент начинали чувствовать, что я теряю к ним интерес, а потому старались бросить меня первыми. Мне это виделось несколько иначе, но Лесли божилась, что может запросто составить календарь моей личной жизни. Циклический, говорила она, как у майя, и с аналогичным апокалипсисом в конце. Лесли такая умная, когда не надо.

Я глядел на Симону, уютно устроившуюся у меня под боком, и думал: даже если все так, у меня в запасе еще два месяца. Потом, конечно, подключилась та часть мозга, в которой всегда живет коп. И снова задалась вопросом, не имеет ли Симона отношение к смертям джазменов. В конце концов, она же жила с Сайресом Уилкинсоном. Но ведь Генри Беллраш на момент смерти жил с женой… А вот другой вопрос, еще интереснее: если Симона действительно «дитя ночи» и соблазняла музыкантов, чтобы пить их жизненную энергию, то зачем же она спит со мной, которому не досталось не только отцовского таланта, но даже и вкуса к хорошей музыке? Да и на тех фотографиях сорок первого года я ее не видел.

На самом деле в колледже нам читали лекцию на эту тему, и большинство ее успешно проспали, так как по ней не было ни зачетов, ни эссе. Но в памяти все же всплыли слова лектора о том, что естественные инстинкты полицейского могут быстро перерасти в неконтролируемую паранойю. Жизнь невероятно сложная штука, говорил он, и совпадения будут подстерегать вас на каждом шагу. Если утром подозрения тебя не оставят, сказал я себе, просто проверишь ее алиби по всем подозрительным смертям в прошлом году. Ведь ничто так не укрепляет отношения, как допрос с пристрастием во время завтрака.

С этой мыслью я наконец погрузился в сон. А утром обнаружил, что Симона с первым лучом солнца улизнула, оставив меня сладко спать. Оставалось надеяться, что это не было дурным предзнаменованием.

Тем же утром меня вызвали в Центр Джона Пила в Хендоне, где два офицера отдела профессиональных стандартов должны были со мной «побеседовать». Беседовали в переговорной, за чаем, кофе и относительно съедобным печеньем «Сейнзбери». Короче, вполне культурно. Установив, что у меня было законное основание находиться в тот день и в то время на соответствующем этаже Центрального Вест-Энда, они стали спрашивать о погоне за подозреваемой до Трокадеро-центра, и о ее последующей гибели вследствие падения с балкона верхнего этажа. Четкая запись камер, очевидно, не оставляла сомнений: меня и близко не было рядом с подозреваемой, когда она упала за перила, и значит, я не мог ни столкнуть ее туда, ни, напротив, удержать ее и предотвратить падение.

Удовлетворившись моими объяснениями, они разрешили мне вернуться к работе, но предупредили, что только начали расследовать этот случай.

– Возможно, к вам будут еще вопросы, – сказали они.

Я был почти уверен, что мне предложат воспользоваться психологической поддержкой, но никто не предложил. И очень жаль, потому что как раз это бы сейчас не повредило. Но негласные правила, к сожалению, ужасно строги. Офицер полиции, будучи настоящим мужчиной, может принять психологическую помощь, только если ее навязывает какой-нибудь инспектор по социальным проблемам, обчитавшийся «Гардиан». Да не просил я ни о какой поддержке, объясняете вы потом коллегам, но что было делать, если этот крючкотвор развел сантименты? Ну а потом, выпив залпом свою пинту, можно возвращаться к службе, сохранив репутацию бесстрашного копа.

Помимо рапорта для отдела профессиональных стандартов, я должен был еще составить отчеты для файлов по нашим делам. Их я решил загрузить из своей техкаморки и выслал предварительно на проверку Лесли. Она предложила специально сделать несколько ошибок, ибо ничто так не выдает липовый отчет, как скрупулезно перечисленные факты. И, вообразив себя простым гражданином, я «перепутал» кое-какие детали. Лесли также выразила мнение, что гоняться за подозреваемой в Трокадеро в одиночку было не только глупо, но и непрофессионально. Ей, мол, жаль такое говорить, но я стремительно деградирую, поскольку она не может быть рядом и держать в узде мои дурные привычки. Я не перебивал и не возражал – пусть почитает мне нотации, это ее хоть немного порадует.

Потом пообещал впредь быть осторожнее.

Днем доктор Валид отпустил Найтингейла домой, и он вернулся, только чтобы переодеться, а потом сразу уехал в клуб, руководить группой криминалистов. На вопрос, нужен ли я ему, он ответил «нет» и выдал мне список литературы, в котором, кроме всего прочего, значился глоссарий Бартоломью на латыни. Думаю, он рассчитывал, что я проведу весь день с книгой в одной руке и словарем в другой. Но я просто загрузил текст в соответствующий раздел электронного переводчика, после чего оставалось только довести до ума ахинею, которую он мне выдал.

Бартоломью выдвинул идею, что с помощью магии можно соединить в одном организме качества двух совершенно разных существ, в нарушение великой цепи бытия. Той всеобщей иерархии, внизу которой находятся черви, а на вершине – ангелы. На полях моей книги кто-то оставил комментарий, тоже на латыни. «Человек – это природа, а природа – это человек» – так перевел его мой электронный помощник.

Настоящие девушки-кошки, подумал я. Стрип-клуб доктора Моро[148]. Интересно, каково спать с мохнатым жилистым существом вроде тигра? Владелец клуба, кем бы он ни был, явно сколотил огромное состояние. Прежний «маг с ограниченными понятиями об этике» благодаря старшему инспектору Джонсону мог не опасаться, что о его деятельности узнают. Но его преемник и вероятный ученик, тот самый Безликий, – он-то каким образом рассчитывает сохранить свое заведение в тайне?

На следующее утро Найтингейл взял меня с собой, на экскурсию в стрип-клуб доктора Моро. Лестничная площадка и гардероб превратились в довольно сносную раздевалку, где криминалисты надевали и снимали свои защитные костюмы. Доктор Валид уже ждал нас и попросил внимательно смотреть под ноги. По ступенькам тянулись бесконечные удлинители, аккуратно прикрепленные к стенам при помощи скотча.

– Из соображений безопасности мы решили не пользоваться электропроводкой самого здания, – пояснил доктор.

Он провел меня вниз, в фойе. Там я обнаружил, что Шкаф Ларри исчез, как и ноги, которые молотили по ковру.

– Я был вынужден попросить у госпиталя дополнительную площадь, – сказал доктор, – поскольку впервые имею дело с таким количеством материала.

Бархатные портьеры больше не закрывали вход в зал, и мы шагнули в проем. Я увидел само помещение клуба, место сцены и танцпола там занимали привинченные к полу клетки. На вид они были совсем новые и очень напоминали те, в которых биологи держат подопытных животных.

– Да, они точно такие же, – кивнул доктор Валид, когда я указал на это. –   Клетки для содержания животных, фирма «Боллинтек». В лаборатории нашего госпиталя тоже такие есть. Эти установлены меньше года назад.

– Люди Стефанопулис как раз проверяют их серийные номера, – сказал Найтингейл.

Все клетки были пусты, однако я ощущал резкую вонь звериного дерьма. Все поверхности, которых мог касаться хозяин зверей, покрывал дактилоскопический порошок.

– Сколько их было? – спросил я.

– Всего пять, – ответил доктор. – Анализы еще не готовы, но, по-видимому, все они химеры.

Определение этого термина я искал и нашел накануне вечером, когда переводил Бартоломью. Химерой называется существо, у которого часть клеток имеет один набор ДНК, а часть – другой. У млекопитающих этот феномен можно найти крайне редко: такое бывает, когда две яйцеклетки оплодотворяются разными сперматозоидами и затем сливаются до того, как образуется зародыш. Бартоломью, конечно, не мог ничего знать о тетрагаметической химероидности: когда он писал, не только основатели генетики Крик и Уотсон[149], но даже и их отцы еще не появились на свет. Он описывал химер как ущербные плоды противоестественных слияний, созданные при помощи самой черной, самой гнусной магии. И у меня возникло ужасное предчувствие, что в нашем случае эти два определения могут совпасть.

– Среди них были живые?

Доктор Валид неуверенно глянул на Найтингейла.

– Да, одна была живая, – кивнул тот, – но умерла, как только мы ее забрали.

– Она что-нибудь сказала?

– Нет, она была без сознания.

Мы пришли к выводу, что, поскольку клетки совсем новые, установил их скорее Новый Маг, нежели Старый.

– Мы ведь полагаем, что Старый Маг – это Джеффри Уиткрофт, верно? – уточнил я.

– Нет никаких доказательств, что его что-то связывает с этим местом, – сказал Найтингейл. – Кроме того, мне представляется маловероятным, что он вел двойную жизнь: делал научную карьеру и одновременно управлял ночным клубом.

– Но был наставником Нового Мага? Безликого? – уточнил я.

– О, это несомненно, – кивнул Найтингейл. – Я совершенно уверен.

– Хорошее определение «Безликий», – заметил доктор Валид. – Сами придумали?

– Возможно, у него был сообщник, – предположил я. – Например, адепт магии, который контролировал дела в Лондоне. Как вы считаете, это возможно?

– Вполне, – кивнул Найтингейл. – Хорошая мысль, Питер.

– Или даже несколько сообщников. Возможно, целая – как назвать банду магов? Шайка? Или может быть, ковен?

– Совет, – сказал доктор Валид. – Преступный магический совет.

Мы оба посмотрели на него.

– Вам обоим следует побольше читать, – пожал он плечами.

И это говорит эксперт-консультант «Европейского журнала по гастроэнтерологии и гепатологии».

– Клика, – нашелся Найтингейл. – Это называется «магическая клика».

– И она действует у нас под носом начиная с шестидесятых, – добавил доктор.

– Не сыпьте соль на рану, – вздохнул Найтингейл.

– Тогда я пройдусь по списку из Оксфорда и проверю их возможные связи с известными бандами Сохо, – решил я.

– Сначала я должен показать вам кое-что еще, – сказал Найтингейл.

Я похолодел. Когда мы сюда пришли, я был очень рад, что криминалисты все убрали, и теперь был совершенно не готов увидеть «что-то еще». Найтингейл повел меня в глубь клуба. За клетками обнаружилась еще одна дверь с надписью ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА, она вела в небольшой коридор. В конце него было несколько комнат – очевидно, бывших кабинетов или кладовых. Выглядели они примерно одинаково: грязные матрасы на полу, картонные коробки, набитые всевозможной одеждой и обувью, DVD-плеер и старомодный громоздкий телевизор. Слабая попытка как-то оживить стены выражалась в двух плакатах: на одном котята, на другом Джастин Тимберлейк. Картина, печально знакомая каждому, кто хоть раз участвовал в обыске конспиративной квартиры торговцев людьми.

– Сколько? – спросил я.

– Мы обнаружили здесь много образцов ДНК, – сказал доктор Валид. – Кровь, сперма, волосы. По ним мы идентифицировали восемь особей, все они были химерами.

– Боже, – вырвалось у меня.

– Должно быть, у него есть еще одно убежище, – сказал Найтингейл, – и оно может быть где угодно.

НО плохие новости на этом не закончились. Чуть позже позвонила Лесли с совершенно новой идеей насчет того, как мне заработать проблем на свою голову. Эта идея возникла у нее в процессе изучения оксфордского списка. Прямой связи между Уиткрофтом и Александером Смитом она не нашла, но…

– Угадай, чье имя мне попалось на глаза?

– Принца Гарри?

– Не пори чушь, Гарри учился в Сэндхерсте, – сказала Лесли. – Нет, это была некая студентка последнего курса по имени Сесилия Тайберн Темза.

– Леди Тай была знакома с Уиткрофтом? – удивился я.

– Да нет же, идиот, – фыркнула Лесли, – но…

Разговор прервался: Лесли раскашлялась. Она отодвинула руку с трубкой подальше ото рта, но я все равно слышал, как она кашляет и чертыхается. Потом несколько секунд было тихо – видно, решила хлебнуть воды.

Я спросил, все ли в порядке, и Лесли ответила, что да. На конец года ей назначили еще одну операцию, в ходе которой будут дальше восстанавливать функции речевого аппарата.

– Но, – продолжала она, – во-первых, Тайберн училась в Оксфорде примерно тогда же, когда и Джейсон Данлоп. А во-вторых, ты как-то говорил, что одна ее сестра почуяла в тебе мага.

– Это была Брент, – сказал я. – Ей четыре года.

– И значит, эта способность у нее врожденная, – добавила Лесли.

Я сказал, что Тайберн, даже если чувствовала в Оксфорде магию, вряд ли захочет рассказывать об этом мне.

– Тебе просто не хочется снова с ней встречаться, вот и все, – насмешливо заметила Лесли.

Да, черт побери, мне не хотелось снова встречаться с Тайберн! Я унизил ее в присутствии матери. Да прогони я ее голую кнутом по Кенсингтон-Хай-стрит, она и то бы меньше взбесилась. Но с Лесли я спорю только по двум поводам, и ни один из них не имеет отношение к службе. Попытаться стоит, решил я.

Я помнил, что у Тайберн есть дом в Хэмпстеде: в прошлый свой визит туда я разнес вдребезги один особенно ценный старинный фонтан. Исключительно в рамках самозащиты, ибо Тайберн пыталась управлять моим сознанием. Но там был лишь исток ее реки. Жила же она, как я слышал, где-то в Мейфэре. У богачей и бедняков есть одна общая черта: они все оставляют о себе огромное количество информации. Богачи в прессе, бедные – в обширных архивах государственных контор. Но богачи, желая избежать публичности, имеют возможность предпринять какие-то шаги для сохранения инкогнито. Например, статья о Леди Тай в Википедии выглядит так, словно ее составлял пиар-агент, которого Тай, несомненно, наняла, чтобы статья выглядела так, как ей нужно. Или, что вероятнее, кто-то из ее людей заключил договор с пиар-компанией, та наняла фрилансера, который и состряпал эту самую статью за полчаса, стремясь поскорее разделаться с ней и вернуться к написанию романа.

В статье говорилось, что Леди Тай замужем, причем не за кем-нибудь, а за инженером-проектировщиком, и что у них двое замечательных детей. Сыну уже восемнадцать: достаточно взрослый, чтобы водить машину, но достаточно юный, чтобы все еще жить с родителями.

Быть копом – значит часто прибегать к запрещенным приемам. Например, залезть в Национальную компьютерную систему полиции в поисках личных данных, которые даже самые богатые и влиятельные граждане обязаны предоставлять государству. В моем случае это были данные об экзамене по вождению. Стивен Джордж Макалистер Темза сдал свой в январе, адрес в удостоверении – Мейфэр, Честерфилд-Хилл.

Это был классический особняк эпохи Регентства, с фасадом, отделанным граненым камнем, и изящной кованой оградой. Такие дома и у самого прожженного риелтора способны вызвать слезы восторга. Располагался он меньше чем в миле от Трокадеро-центра. Путь туда лежал по улицам, которые выглядели бы гораздо уютнее, если бы весь их колорит не истерся за те десятилетия, что здесь живут толстосумы.

Дверь мне открыл высокий юноша-метис. Я запомнил его лицо по копии водительского удостоверения. От отца он унаследовал весьма неудачные уши и шевелюру, которую моя мама назвала бы сносной. А от бабушки ему достался кошачий разрез глаз. И не только он.

– Мама! – закричал он куда-то в недра особняка. – Тут к тебе волшебник пришел!

Затем, как и положено подростку, ссутулившись, поплелся обратно заниматься тем, от чего я так бесцеремонно его оторвал. Его мать разминулась с ним в коридоре, подошла к двери и встала на пороге, сложив руки на груди. Секунд десять молча смотрела на меня, потом спросила, что мне нужно.

– Я хотел узнать, не согласитесь ли вы помочь мне в моем расследовании, – вежливо сказал я.

Тайберн провела меня в кухню, отделанную французским дубом и бледно-зеленой плиткой, и предложила чаю, от которого я из соображений безопасности отказался. Себе она налила белого вина.

– И что же это за расследование? – спросила она.

Я попросил ее припомнить последний год обучения в Оксфорде.

– Оксфорд, – кивнула она. – Там я получила свой диплом по двум специальностям с отличием. Но я не считаю это таким уж большим достижением. По мне, так гораздо важнее родиться там, откуда слышно колокола Сент-Мэри-ле-Боу.

С этими словами она допила свой бокал и наполнила его снова.

– А в Оксфорде, – начал я, – вы, случайно, не замечали, чтобы кто-нибудь практиковал магию? Хотя бы и тайно?

– Это как-то связано с происшествием в Трокадеро? – спросила она.

– Да, – ответил я, – а также с нападением на Эша.

– Интересно, – прищурилась Леди Тай, – а почему вы решили, что я стану вам что-то рассказывать?

– Так, значит, магию там вы все же чувствовали.

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы уверены, что знаете нечто важное для меня.

– Это не очень логично, – сказала она, – но у меня все еще есть желание послать вас к черту. Почему я должна вам помогать?

– Обещаю немедленно покинуть ваш дом, если вы мне расскажете все, что знаете, – сказал я.

– Звучит заманчиво, – вздохнула она.

– А еще потому, что в Лондоне, как мы полагаем, орудует черный маг, который учился в Оксфорде тогда же, когда и вы. Вы даже могли его знать, – добавил я, глядя ей в глаза.

– Нет, я бы почуяла, что он маг, – сказала Леди Тай, – так же, как сейчас чую вас.

– И что именно вы чуете?

– Амбиции, тщеславие и гордыню, – пожала она плечами. – Запах жареных бананов и цветущей жимолости. Не спрашивайте почему.

– Кто они были? – спросил я. – Те, кто занимался магией в Оксфорде? Я же знаю, что вы знаете.

Она долго отпиралась – но, в конце концов, есть секреты, которые как раз и существуют для того, чтобы ими делиться.

– Там был обеденный клуб. Вы знаете, что это такое?

Конечно, я знал: это повод, по которому студенты собираются вместе, чтобы хорошенько выпить. Возможность вступить туда зависит от множества критериев, основанных на богатстве и высоте общественного положения. Тайберн вряд ли хотела состоять в таком клубе, а меня, учись я в Оксфорде, не приняли бы туда ни под каким видом.

Она сказала, клуб назывался «Крокодильчики». Был он сугубо мужским и, хотя принадлежность к конкретному колледжу не являлась обязательной, состоял в основном из студентов Колледжа Магдалины. Их считали очень занудными, недостаточно аристократичными для тех, кто рвется в высшее общество, и недостаточно разгульными для тех, кто в нем родился.

– Компания эта меня не интересовала, – сказала Тайберн, – но пару раз я встречалась с ними на вечеринках, и от них тоже исходило это, – она помахала ладонью перед носом. –   Неуемные амбиции и запах пота, как будто кто-то из кожи вон лезет, чтобы добиться успеха.

– Вы помните, как их звали?

Она помнила, ибо способность помнить, кто есть кто, была у нее в крови. Всего она назвала полдюжины имен бывших «Крокодильчиков».

– И вы уверены, что в этом обеденном клубе занимались практической магией?

– Я специально присмотрелась повнимательнее, чтобы почуять магию каждого из них по отдельности, – сказала Тайберн. – Я полагала, они как-то связаны с профессором Постмартином и вашим боссом. И что Безумство таким образом пытается распространить свое влияние на Оксфорд.

Поболтав бутылкой, она вылила остатки вина в бокал.

Я решил, что самое время откланяться. Поблагодарил ее, положил блокнот в карман и поднялся.

– Пятьдесят лет никто ничего не делает – и тут на тебе, появляетесь вы, – фыркнула Тайберн. – Как это понимать?

– А знаете, Тай, какой запах я ощущаю от вас? Запах бренди, сигар и старой пеньковой веревки, – сказал я.

– Джонатана Уайльда казнили на Тайбернской виселице, – напомнила она. – А ведь он считал себя главным Охотником за ворами во всей Британии.

На это я ничего не ответил. Гораздо важнее было поскорее оказаться за дверью, целым и невредимым.

НА следующее утро за завтраком я рассказал Найтингейлу обо всем, что узнал от Тайберн. И после завтрака он решил, что настало время нам отправиться в подвал и угрохать еще пару-тройку мишеней. На самом деле я думаю, он запланировал несколько таких тренировок. Однако вслух этого не сказал.

За несколько месяцев беспорядочной пальбы файерболами я совершенно изничтожил наш запас картонных солдат времен Второй мировой войны и теперь заказал по интернету несколько мишеней стандартного натовского образца. Шлемы, похожие на ведра для угля, навсегда покинули наш подвал вместе с неистовыми гуннами из картона, а на смену им пришли фигуры с оскаленными лицами, напрочь лишенные какой бы то ни было национальной принадлежности. Очевидно, это означало, что НАТО принимает к себе бумажных солдат со всего мира.

Найтингейл послал три файербола в центр самой левой мишени.

– Почему вы решили, что Леди Тай вам что-то расскажет? – спросил он.

– Она бы все равно не удержалась, – ответил я. – Первое правило сплетника: нет смысла что-то знать, если никто не в курсе, что ты это знаешь. И потом, думаю, она о нас такого низкого мнения, что не сомневается: рано или поздно мы… полностью провалим наше дело, и тогда она примчится в сияющих доспехах и все исправит.

– Учитывая наши достижения, – пожал плечами Найтингейл, – вряд ли это произойдет.

– А Министерство Магии? – спросил я. – Неужели она правда требует его создать?

– Глубокий вдох, – скомандовал Найтингейл, – и огонь!

Секрет правильного файербола в том, что «форма» для него должна прочно засесть у вас в голове. Над этим заклинанием нельзя задумываться ни на секунду. Я выпустил три файербола подряд и наблюдал их перемещение. Уже одно это было плохо, но по крайней мере в мишень я попал. Точнее, в одну из мишеней. Еще я забыл мгновенно «отпустить» файерболы, и они еще некоторое время шипели на поверхности мишени, прежде чем взорваться.

– Вы вообще отрабатывали это заклинание? – поинтересовался Найтингейл.

– Конечно, босс. Вот, взгляните, – сказал я и бросил скинни-гранату точно в центр мишени.

– Прицел стал лучше, – кивнул Найтингейл, – жаль, что пока не получается отпускать…

Граната взорвалась, мишень разлетелась на две половинки.

– А что это такое было? – полюбопытствовал Найтингейл. Он далеко не всегда одобрял мои отступления от жестких форм, которые установил для отработки заклинаний. Его девизом было «Дурные привычки ведут к гибели».

– Скинни-граната, – ответил я. – Берете скиндере – как в связке люкс импелло скиндере, только в конечной точке получаете не свет, а взрыв.

– Скинни-граната? – поднял брови Найтингейл.

– От слова «скиндере», – пояснил я.

Наставник покачал головой:

– Как вы рассчитываете время?

– Чаще всего наугад, – признался я. – Я провел несколько экспериментов и установил, что время варьируется от десяти секунд до пяти минут.

– И вы не можете точно определить, в какой момент произойдет взрыв?

– По правде говоря, нет.

– Могу ли я привести хоть какой-то довод, который заставил бы вас отказаться от этих самовольных экспериментов? – со вздохом вопросил он.

– Честно? Думаю, нет, сэр, – ухмыльнулся я.

– И я хотел спросить, – продолжал он, – там, в Трокадеро-центре, вы ведь использовали импелло, а почему не файербол?

– Я не хотел ее убивать, – сказал я, – и потом, в своем импелло, в отличие от всего остального, я уверен.

– Но вы же понимаете, что она нужна была только для отвода глаз, а Александера Смита убили двумя малокалиберными файерболами, попавшими в грудь?

– Я решил, что это пулевые ранения.

– Правильно, он и использовал такие файерболы, чтобы раны выглядели как огнестрельные.

– Хотел сбить криминалистов с толку, – протянул я. – Хитер, гад!

– Потом он, вероятно, покинул здание в то самое время, когда вы преследовали Бледную Леди на улице.

Я бросил еще один файербол, который разорвал мишень пополам.

– Гораздо лучше, – одобрительно кивнул Найтингейл, – но нужно увеличить скорость. Если враг будет видеть, как в него летит файербол, то лучше уж попросту таскать с собой пистолет и стрелять из него.

– А почему, кстати, мы не используем пистолеты? У вас же их полно.

– Ну, во-первых, – начал Найтингейл, – нынче для этого требуется поистине изнуряющее количество документов. Потом необходимо обеспечивать уход за оружием, его сохранность, а также иметь гарантии, что вы не забудете его в общественном месте – скажем, в метро. К тому же файербол более практичен и может иметь большую ударную мощь, чем любой сколь угодно хороший пистолет.

– Серьезно? – спросил я. – Даже если это «Магнум» сорок четвертого калибра?

– Несомненно.

– А какую самую большую цель вы поразили файерболом?

– Думаю, это был тигр, – сказал Найтигейл.

– Гринписа на вас нет, – усмехнулся я, – это же исчезающий вид.

– Нет, другой тигр, – пояснил наставник. – Панцеркампфваген аусф Е[150].

Я ошеломленно вытаращил глаза:

– Вы подбили «Тигр» файерболом?!

– Два «Тигра», если быть точным, – сказал Найтингейл. – Должен признать, что на первый ушло целых три: один, чтобы обездвижить гусеницы, один для смотровой щели и один для командирского люка. Качественно подбил, что и говорить.

– А второй?

– С ним у меня не было времени на особые изыски, поэтому я прямой наводкой послал файербол туда, где башня соединяется с корпусом. В этом танке, очевидно, везли боеприпасы, потому что он взлетел на воздух, словно целая фабрика пиротехники. Башню оторвало начисто.

– Это случилось в Эттерсберге, да?

– Это был последний бой, – кивнул, помрачнев, Найтингейл. – Мы уже отходили, как вдруг из лесополосы появился взвод «Тигров». Мы не знали, что у немцев осталось что-то помимо тылового эшелона, и им удалось застать нас врасплох. Я был в группе прикрытия и должен был их остановить.

– Вам повезло, – пробормотал я. Мозг отказывался усваивать тот факт, что файерболы Найтингейла пробивали броневую сталь толщиной в несколько дюймов. А мои с грехом пополам ломают картонные мишени.

– Никакого везения, – отрезал Найтингейл. – Только постоянная практика.

Наша практика продлилась до обеда, а потом меня ждала весьма увлекательная работа с документами. Особенно радовал длиннющий протокол, в котором я должен был объяснить, как ухитрился потерять дорогостоящий тазер Х26 и что такого сделал с гарнитурой Эйрвейв, что ее внутренность превратилась в мелкий песок. На презентабельное объяснение того и другого ушло уйма времени, и когда ближе к вечеру позвонила Симона, я только-только освободился.

– Я сняла номер в отеле, – сообщила она и назвала адрес на Аргайл-сквер.

– Во сколько встретимся?

– Да я уже жду тебя. Голая и вся во взбитых сливках.

– Серьезно?

– Ну, честно говоря, – сказала она, – сливки я уже съела, но важна сама идея.

Аргайл-сквер находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Безумства. Двадцати, если заскочить в минимаркет и купить пару баллонов взбитых сливок. Лучше уж опоздать, чем прийти неподготовленным.

Отель был самый простой, двухзвездочный. Но кровать оказалась широкой и крепкой, простыни – свежими, и еще в номере имелся крошечный туалет и душ. Звукоизоляция, правда, была так себе, но мы это обнаружили, только когда из соседнего номера забарабанили в стену, призывая нас к тишине. В тот последний раз мы превзошли сами себя – длилось это, я полагаю, около двух часов, и на следующий день мы оба ходили враскоряку.

А пока просто остались в этой жесткой, но удобной кровати и уснули под извечную лондонскую колыбельную, состоящую из полицейских сирен, гудков автомобилей и кошачьих серенад.

– Питер, – спросила Симона, – ты не передумал насчет завтра?

– А что будет завтра?

– Концерт твоего папы, – напомнила она, – ты же сказал, что мне тоже можно прийти.

– Можем встретиться прямо там, – сказал я.

– Хорошо, – шепнула она и сладко уснула в моих объятиях.

У РЫНКА Кэмден есть одна интересная особенность: никто и никогда не планировал его застройку. Кэмден-Таун, до того как Лондон поглотил его целиком, был известен в первую очередь благодаря постоялому двору под названием «Матушка Красный Чепец». На пути в дикие дебри Миддлсекса он служил последним пунктом, где еще можно было получить пиво, гонорею и дубинкой по затылку. В начале девятнадцатого века серьезные господа во фраках и с пышными бакенбардами заложили здесь восточный рукав Риджентс-канала, к северу от постоялого двора. Я говорю «господа заложили», но всю грязную работу делала пара тысяч дюжих ирландцев, которые благодаря этому стали известны как специалисты по внутренним водным путям – а проще говоря, чернорабочие. Они, как и рабочие, которые пришли им на смену, как раз и стали создателями трех главных столпов развития инфраструктуры, которые характеризуют историю технического прогресса: каналы, железные дороги и автомагистрали. Я знаю это потому, что в начальной школе сделал из пластилина модель этого района и был вознагражден золотой звездочкой, похвальной грамотой и лютой ненавистью Барри Седжуэрта, дворового хулигана и вечного неудачника. Рядом с Чок-Фарм-роуд построили два здоровенных шлюза, которые и дали название рынку – Кэмден-Лок[151]. Вдоль канала тянулись бесконечные склады и большой рынок пиленого дерева.

В шестидесятые в Департаменте планирования Совета Лондонского графства, чьим негласным девизом было «Закончим начатое Люфтваффе», решили, что городу очень не хватает кольцевых автодорог, которые непременно должны проходить через самое его сердце. Бездарная планировка, ставшая результатом этой идеи, привела к тому, что потенциально прибыльную территорию, которую можно было оставить под будущие многоуровневые парковки или очередной муниципальный крольчатник, отдали на откуп трем предприимчивым лондонцам в дубленках. Эти ушлые ребята построили мастерские на месте старого рынка древесины, а по выходным устраивали базар, на котором можно было купить и продать все что угодно. К середине восьмидесятых рынок растянулся по всей Чок-Фарм-роуд, до самого клуба «Электрик Болрум». И только тогда Совет Кэмдена оставил попытки его закрыть. На сегодняшний день эта точка Лондона занимает второе место по популярности у туристов. И именно здесь расположен джаз-клуб «Арки», где мой папа после долгого перерыва готовился выйти на сцену вместе с музыкантами Сайреса.

Те, к моему удивлению, заметно нервничали, зато папа сохранял полную невозмутимость.

– Я выступал и на концертах покруче, – пояснил он. – А однажды играл с Джо Хэрриотом в подвале Кэтфорда. И с тех пор больше никогда не боялся выходить на сцену.

Джаз-клуб «Арки» в начале существования Кэмденского шлюза представлял собой очень сомнительный подвал бывшего склада под кирпичным железнодорожным мостом в форме арки – отсюда и название. Когда рынок начал разрастаться, клуб переехал в один из складов в западной его части, рядом с пешеходным мостом. Теперь посетители, ожидая начала концерта, могли посидеть снаружи, за столиком кафе, и выпить, наслаждаясь видами канала и шлюза. Папа говорит, нынче в канале даже дохлых собак почти не плавает.

Чертенок Грант и Джазовые Добровольцы должны были выступать на разогреве у основного коллектива. На сцене Дениэл и Макс проводили финальный саундчек. Народу в зале пока было немного, в основном все тусовались на улице с выпивкой и сигаретами. Я спросил ребят, где Джеймс.

– Блюет в туалете, – ответил Дениэл. – Перенервничал.

Я увидел маму в лучшем выходном платье, она нервно переминалась с ноги на ногу. Помахала мне рукой, я в ответ жестом показал, что пойду на улицу ждать Симону. Мама кивнула и вышла следом за мной.

Был конец сентября, и к семи часам сумерки уже совсем сгустились. Но в разрыве между тучами неожиданно проглянуло заходящее солнце, и его последние лучи окрасили кирпичный верх шлюза в теплый оранжевый цвет. Я увидел Симону: она сошла с Чок-Фарм-роуд и, радостно помахав мне рукой, направилась к нам. На ней были туфли на шпильке и с открытыми мысами – моя мама периодически покупает такие, но никогда не надевает. Симона явно решила, что это будет вечер в стиле восьмидесятых: волосы она убрала под широкополую шляпу, а жакет, надетый поверх прозрачного топа, застегнула на все пуговицы.

Я повернулся к маме:

– Мам, познакомься, это Симона.

Мама ничего не сказала – я, по правде говоря, ожидал какой-то другой реакции. А потом она вдруг сжала кулаки и бросилась вперед.

– А ну пошла отсюда, сука! – заорала она.

Симона резко остановилась, бросила ошарашенный взгляд на летящую к ней маму, затем на меня. Не успел я сделать и шага, как мама уже подскочила к ней и отвесила такую пощечину, что Симону аж назад качнуло.

– Убирайся! – крикнула мама.

Симона отступила на пару шагов назад, прикрывая бледной ладонью щеку, по которой уже расползалось красное пятно. Лицо ее выражало шок и возмущение. Я бросился к ней, но опять не успел: мама ухватила ее левой рукой за волосы, а правой вцепилась в воротник жакета. Симона кричала и билась, пытаясь вырваться, а мама ногтями рвала ее прозрачный топ.

Маму нельзя бить, даже если она внезапно принимается лупить вашу подружку. Нельзя зафиксировать захватом, бросить на пол, заломить руки – в общем, нельзя использовать ни один из приемов, которыми нас учили усмирять буйных нарушителей порядка. В итоге я просто ухватил ее за запястья и рявкнул прямо в ухо:

– Прекрати!

Она отпустила Симону – та сразу же поспешила отойти подальше и резко повернулась ко мне.

– Ты что творишь? – гневно спросила мама, яростно вырвалась и ударила меня наотмашь по лицу. – Что творишь, я спрашиваю?

– Я?! Это ты что вытворяешь, черт побери?

За это я получил новую затрещину, но в отличие от первой она была послабее, для проформы, так что в ушах у меня на сей раз не зазвенело.

– Как ты посмел притащить сюда эту ведьму?

Я оглянулся, но Симона к этому моменту успела благоразумно смыться.

– Да объясни же, в чем дело? – потребовал я.

Она отрывисто сказала что-то на сьерра-леонском диалекте, я таких слов раньше точно от нее не слышал. Потом расправила плечи и сплюнула на землю.

– Держись от нее подальше, – сказала она. – Это ведьма. Она преследовала твоего отца, а теперь липнет к тебе.

– То есть как – моего отца? – переспросил я. – Папу? В каком смысле?

Мама бросила на меня уничижительный взгляд. Так она смотрела всегда, когда я просил объяснить нечто, на ее взгляд, абсолютно элементарное. Теперь, когда Симоны рядом не было, она вроде начала успокаиваться.

– Она преследовала твоего отца, когда мы с ним встретились.

– Где встретились?

– Когда познакомились, – раздельно произнесла она. – До твоего рождения.

– Мам, послушай, – сказал я, – Симона моя ровесница. Она никак не могла застать время вашего с папой знакомства.

– Вот об этом я тебе и твержу, – сухо бросила мама. – Она – злая ведьма.