Зал «Парижского кафе» находился в двадцати футах ниже уровня земли. И персонал, и посетители считали его совершенно безопасным. Во всем Лондоне не было более глубокого и надежного убежища на случай бомбежки, не считая, разумеется, метро. Впоследствии выяснилось, что в помещение над клубом попали две бомбы: одна не сдетонировала, вторая же упала через вентиляционную шахту и разорвалась прямо перед сценой. Погибли все музыканты и большая часть танцующих. Кену Джонсону начисто оторвало голову. Согласно сводке, некоторые посетители умерли мгновенно, их трупы так и остались сидеть за своими столиками. Выжившие свидетели вспоминали, что в клубе в тот вечер было много канадских медсестер и военных, но я, хоть и спустился вместе с библиотекарем в книгохранилище, не нашел ничего похожего на общий список жертв. Здесь тоже было много дубликатов, напечатанных на тоненькой, почти папиросной бумаге. В основном переписка по поводу жалоб на врачей «Скорой», которые приехали в кафе недостаточно быстро, чтобы помочь всем пострадавшим. Еще был рапорт о невероятно наглых мародерах, которые в этих обстоятельствах посмели пробраться в кафе и вынести оттуда ценности.

Но нигде ни слова о таинственной Пегги, которой (если это, конечно, она) должно быть сейчас под девяносто. Год назад я бы не поверил, что такое возможно, но теперь у меня есть начальник, который родился в 1900 году, и он еще не самый старый из всех, с кем мне довелось познакомиться. Тот же Оксли в Средние века был монахом, а первые упоминания о его «отце» вообще относятся к началу нашей эры, когда был основан Лондон.

Блэкстоновский «Справочник полицейского» предписывает в ходе расследования опираться на три главных принципа: ничему не доверяй, все проверяй, ничего не додумывай. Однако нужно же с чего-то начать расследование, и я собирался начать с Пегги.

Архивная библиотека представляла собой помещение с белеными стенами, рядами шкафчиков, двумя кофемашинами и автоматом для продажи еды – из тех, в которых обычно бывают шоколадные батончики и безвкусные сэндвичи. Взяв кофе и «Марс», я позвонил в Национальную компьютерную сеть полиции и запросил данные: имя Пегги, пол женский, цвет кожи белый, тип европеоидный, возраст от восемнадцати до двадцати пяти. Девушка-оператор от души посмеялась и сказала, что даже не будет пугать меня астрономическим числом досье, найденных по этим критериям. Тогда я попросил сделать выборку только по Сохо и сдвинуть временные рамки с нынешнего года на сорок первый. К чести оператора, она не стала спрашивать зачем.

– Это было слишком давно, и у нас мало данных, – сказала она наконец. Из-за ее отрывистого ливерпульского выговора[129] прозвучало это сурово, словно в отсутствии данных виноват лично я. Просматривая файлы, она напевала себе под нос какой-то хит девяностых.

– Здесь много досье, соответствующих вашим критериям, – сказала она наконец. – В основном проституция и распространение наркотиков.

То есть ничего особенного. Я попросил оператора прикрепить список досье к нужному мне файлу в ХОЛМС. Это ее впечатлило – немногие копы вообще знают, что так можно.

Пегги была в «Мистериозо» в тот вечер, когда погиб Микки Костяшка. Она упоминала о Черри (или Шерри), гламурной подружке Микки, о которой мне рассказала его сестра. В прежние времена пришлось бы тащиться обратно в Чим, чтобы показать Марте фото Пегги, но теперь можно было попросту переслать его по телефону.

Я обрезал фотографию из госпиталя так, чтобы осталось только лицо, и отправил ей.

– Вроде бы она, – сказала Марта, когда я перезвонил. На заднем плане слышались голоса и музыка, приглушенные закрытой дверью: родные все еще поминали Микки.

– А у вас нет ее адреса? – спросил я.

– Она живет где-то в центре, – отозвалась Марта, – а где именно, не знаю.

Я спросил, нет ли у нее фотографий Шерри. Она пообещала поискать и прислать, если найдет. Я поблагодарил и спросил, как она.

– Держусь, – ответила она.

Я посоветовал продолжать в том же духе: ну а что еще можно сказать в такой ситуации?

С помощью магии современной науки я перенес остальные фото на флешку, которую заранее протестировал с помощью науки современной магии, и обнаружил, что она не ломается от заклинаний. Насколько я понял, магия портит только те электроприборы, которые подключены к питанию в момент ее использования. Но по какому принципу она работает, я по-прежнему не знал, и это напрягало. Скептический голосок логики у меня в голове намекал, что рабочая гипотеза на эту тему непременно должна нести в себе толику квантовой теории – аспекта физики, который всегда выносил мне мозг.

Я попросил библиотекаршу сделать мне копии оперативной сводки и прочих документов, касающихся взрывов в «Кафе де Пари». Потом от души поблагодарил ее и направился к своей машине.

Вернувшись в Безумство, я застал в атриуме доктора Валида, он что-то говорил Молли.

– О Питер! Хорошо, что вы вернулись. Выпьем по чашечке чаю?

Молли развернулась и, бросив на меня полный упрека взгляд, заскользила к кухне. А я последовал за доктором Валидом в холл, под восточный балкон, где стояло несколько мягких кресел в красной обивке и журнальных столиков красного дерева. У доктора, как я заметил, была при себе его медицинская сумка – современный чемоданчик из пуленепробиваемого пластика, обтянутый темно-красной кожей. Стетоскоп, обмотанный вокруг ручки, был единственной данью традиционному образу врача.

– Меня беспокоит, – сказал доктор Валид, – что Томас слишком активно включился в работу.

– С ним что-то не так?

– Где-то подхватил ОРВИ, у него поднялась температура.

– За завтраком он вроде нормально выглядел, – удивился я.

– Да он будет с ног валиться и все равно никому не скажет, что ему плохо, – покачал головой доктор. – Нужно, чтобы несколько дней его никто не тревожил. Ему прострелили грудь, Питер, а это повлекло повреждение таких тканей, которые полностью никогда уже не восстановятся. Соответственно, он стал уязвимым для респираторных инфекций вроде той, которую подхватил сейчас. Я выписал ему курс антибиотиков и очень надеюсь, Молли проследит, чтобы он их вовремя принимал.

Как раз в этот момент явилась Молли с деревянным лакированным подносом, на котором стоял парадный веджвудский чайный сервиз. Четкими и грациозными движениями она налила чаю доктору Валиду, мою же чашку демонстративно проигнорировала. Наверно, считала меня виновным в болезни Найтингейла, а может, дозналась насчет пива.

Доктор Валид налил мне чаю и взял с блюдца печенье «Хобноб».

– Мне сказали, Лесли приехала на какие-то процедуры, – сказал я.

– С ней все будет в порядке, – сказал доктор, – вы лишь должны быть готовы оказать ей помощь, когда она об этом попросит. Что вы чувствуете, вспоминая о ее увечье?

– Это ведь не со мной произошло, – ответил я, – а с Лесли, и с доктором Фрамлином, и с тем несчастным кришнаитом, и еще много с кем.

– Вы чувствуете себя виноватым?

– Нет, – сказал я. – Не я сделал это с их лицами. Напротив, я приложил все усилия, чтобы с ними не случилось то, что случилось. Но если уж на то пошло, меня гложет чувство вины за то, что я не чувствую себя виноватым.

– Мои пациенты не все сплошь мертвецы, – сказал доктор Валид, – я занимаюсь не только ими, во всяком случае. Иногда результат бывает неутешительным, вне зависимости от ваших действий. Дело не в том, что вы должны ощущать какую-то ответственность. Просто не отворачивайтесь от нее, когда она попросит о помощи.

– Как подумаю о ее лице, то аж в дрожь бросает, – не удержался я.

– Поверьте, ее оно пугает куда сильнее, – сказал доктор, похлопав меня по руке. – Как и сознание того, что оно пугает вас. Просто будьте рядом, когда ей понадобится поддержка, вот в чем ваша задача. Ваша обязанность, если хотите.

Я понял, что сейчас у меня будет передозировка сантиментов в организме, и решил сменить тему:

– Вам известно о вампирьем логове, которое мы нашли в Парли?

– Да, неприятное было дело.

– То, что я там почувствовал, Найтингейл назвал tactus disvitae, не-жизнью, – сказал я. – Он предполагает, что вампиры высасывают «жизнь» из всего, что их окружает.

– И я разделяю его предположение.

– Вам доводилось препарировать мозги их жертв?

– Когда они попадают ко мне на стол, мозги обычно находятся на последней стадии иссушения, – ответил доктор, – однако один или два ссохнуться не успели, благодаря чему я выяснил кое-что полезное. И кажется, понимаю, к чему вы ведете.

– Вы обнаружили следы магической деградации?

– Гипермагической деградации, – поправил доктор. – Да, мозги всех осмотренных мною жертв находились в терминальной стадии ГМД. Это означает поражение более девяноста процентов мозга.

– Есть ли вероятность того, что «жизненная энергия» и магия – это фактически одно и то же?

– Моим заключениям это не противоречит, – ответил доктор Валид.

Тогда я рассказал ему о своих опытах с калькуляторами и о том, как их разрушенные микросхемы напоминали повреждения человеческого мозга, вызванные ГМД.

– Это должно означать, что магия воздействует как на живые организмы, так и на небиологические объекты, – сказал доктор. – Если так, вероятно, можно будет разработать относительно точные измерительные приборы.

Доктору Валиду, как и мне, явно не давала покоя мысль, что единственный подобный прибор, которым мы сейчас располагаем, – пес по имени Тоби.

– Нужно будет обязательно повторить ваши опыты, – сказал он, – и зафиксировать результаты.

– Это можно и потом, – возразил я. – Сейчас мне важно знать, как магия воздействует на продолжительность жизни.

Доктор Валид пристально посмотрел на меня:

– Вы о Томасе?

– Я о вампирах, – сказал я. – Вольфе упоминает по крайней мере о трех случаях, когда их возраст удалось четко определить. Каждому из них было больше двухсот лет.

Доктор Валид – слишком серьезный ученый, чтобы вот так поверить на слово естествоиспытателю, жившему в девятнадцатом веке. Но все же он согласился, что факты свидетельствуют в пользу этого утверждения. Честное слово, специалист по криптопатологии мог бы не быть таким занудой! Но я не собирался позволять его скептицизму испортить такую логичную теорию.

– Давайте на мгновение представим, что это правда, – продолжил я. – Возможно ли, что все существа-долгожители – genii locorum, Найтингейл, Молли, вампиры – берут магию из окружающей среды, благодаря чему не старятся и не умирают?

– Жизни свойственно защищать самое себя, ответил доктор. – Вампиры, насколько мы знаем единственные создания, способные высасывать жизнь, то есть и магию, и все прочее, непосредственно из живых людей.

– Именно, – сказал я. – Теперь давайте забудем о божествах, Молли и прочих странных тварях и сосредоточимся на вампирах. Можно ли предположить, что существует некое вампироподобное создание, которое питается жизненной силой музыкантов? И те, когда играют музыку, становятся крайне уязвимыми?

– Вы полагаете, есть вампиры, которые питаются джазом?

– А почему бы и нет?

– То есть джазовые вампиры?

– Ну, если что-либо ходит, как утка, и крякает, как утка, то…

– Но почему именно джаз?

– Вот это уж не знаю, – ответил я.

А папа мой наверняка знал бы. Чем же еще им питаться, сказал бы он, ведь нет на свете музыки, кроме джаза.

– Думаю, надо собрать нескольких музыкантов, привести к ним вампира и потом посмотреть, чей мозг будет поврежден.

– Боюсь, такой эксперимент будет противоречить этическому руководству по исследованиям на живых людях, утвержденному Британской медицинской ассоциацией, – возразил доктор. – Не говоря уже о том, как трудно будет найти добровольцев, готовых стать подопытными кроликами.

– Да ладно, – сказал я, – это же музыканты. Согласятся, если предложить им денег. Даже если просто поставить пива.

– Значит, вы считаете, именно так погиб Сайрес Уилкинсон?

– Не только, – сказал я, – думаю, его гибель – лишь звено в большой цепи событий.

Я стал рассказывать доктору о Пегги, о Джонсоне «Змеиные Кольца», о взрыве в «Кафе де Пари». И рассказ мой с каждым словом становился все менее убедительным.

Когда я умолк, доктор как раз допил чай.

– Надо найти эту Пегги, – резюмировал я.

– Непременно, – кивнул доктор.

ЗАБИВАТЬ в систему данные не очень хотелось, а дозвониться до Лесли я по-прежнему не мог. Поэтому сохранил в высоком разрешении обрезанный портрет Пегги с фотографии сорок первого года и распечатал его в десяти экземплярах на лазерном принтере. Вооружившись этими копиями, я отправился в Сохо в надежде отыскать кого-то, кто ее узнает. И начать решил с Александера Смита. В конце концов, Пегги и Генри Беллраш были звездами его шоу.

Александер Смит, когда не отсчитывал девочкам наличные за стриптиз в стиле иронического постмодерна, сидел здесь, в маленьком офисе над кофейней (бывшим секс-шопом) на Грик-стрит. Я позвонил в домофон, и чей-то голос спросил, кто я такой.

– Констебль Грант, к Александеру Смиту.

– Кто-кто, не понял?

– Констебль Грант.

– Чего?

– Полиция! – рявкнул я. – Открывайте немедленно!

Домофон запищал, дверь открылась, и я снова шагнул в классический тесный подъезд Сохо, с нейлоновым ковролином и замызганными стенами. Наверху на лестничной площадке меня ждал какой-то человек. Снизу, от подножия лестницы, он казался вполне нормального роста, но по мере того, как я поднимался, он становился все выше и выше. Когда я дошел, он оказался дюйма на четыре выше меня и словно заполнял собой площадку от края до края. На нем был темно-синий пиджак от костюма «Хай энд Майти»[130], надетый поверх черной футболки с надписью «Лед Зеппелин». Шеи у него, похоже, и вовсе не было, а в одном из рукавов, вероятно, таилась дубинка. Глядя снизу вверх на его волосатые ноздри, я испытал настоящую ностальгию. Такую хрестоматийную гору мышц сейчас нечасто увидишь в Лондоне. Теперь-то кругом одни белые парни, тощие как скелеты, с безумными глазами и в толстовках с капюшоном. Передо мной же был настоящий, классический «злодей старых времен», каких наверняка помнит мой папа.

Прямо бросился бы ему на шею и расцеловал в обе щеки.

– Какого хрена тебе надо? – спросил злодей.

А может, и не бросился бы.

– Надо переговорить с Александером.

– Занят, – рыкнул Без Шеи.

На этот случай существует несколько полицейских приемов. В Хендонском полицейском колледже исповедовали подчеркнуто вежливую, но твердую формулировку: «Боюсь, вынужден просить вас отойти в сторону, сэр». Опыт работы постовым учил, напротив, что наилучшим решением будет вызвать наряд спецназа, и пусть они разбираются – даже и с помощью тазеров. А дух нахала-кокни, доставшийся мне от многочисленных предков с папиной стороны, вопиял о том, что мерзавец вконец распоясался и напрашивается на хорошую трепку.

– Слушайте, я из полиции, – начал я. – И мы можем… ну, вы понимаете… поступить согласно предписаниям, но вас тогда арестуют и все такое… оно вам надо? А мне всего-то нужно парой слов с Александером перекинуться.

Без Шеи какое-то время обмозговывал мои слова. Потом, что-то буркнув, подался в сторону ровно настолько, чтобы я смог протиснуться. Вот так настоящие мужчины решают свои проблемы. Путем бесстрастного анализа и логичных аргументов. Когда я подошел к внутренней двери, гигант громко пукнул – несомненно, чтобы выразить мне свое уважение.

Кабинет Александера Смита оказался неожиданно опрятным. Пара разборных столов, на стенах полки с журналами, книгами, дисками и пухлыми папками в твердой обложке. Окна закрывали пыльные жалюзи кремового цвета, причем одну заело посередине окна лет эдак десять назад, и с тех пор к ней никто не притрагивался. Смит что-то печатал на ноутбуке, но при виде меня демонстративно закрыл его. Выглядел он по-прежнему стилягой в лимонно-желтом пиджаке и лиловом галстуке. Но вне стен своего заведения казался каким-то мелковатым и скользким.

– Добрый день, Александер, – поздоровался я, плюхаясь в кресло для посетителей. – Как жизнь?

– Констебль Грант, – кивнул он, и я заметил, что у него начали непроизвольно дрожать колени. Заметив, что я смотрю, он опустил на колено ладонь, и дрожь прекратилась.

– Чем вам услужить?

Явно нервничает из-за чего-то, сообразил я. Надо бы проверить, даже если к моему делу это не имеет отношения.

– Вы не сильно заняты?

– Нет, не больше обычного.

Я спросил, как поживают его девочки, и он ощутимо расслабился. Значит, нервничал не из-за этого.

Вот черт, подумал я. Понял, что я ничего не знаю.

И точно – он любезно предложил мне чашечку растворимого кофе, но я отказался.

– Опасаетесь незваных гостей?

– А?

– Ну, не просто же так вашу дверь стережет такая горилла.

– Ах, вы о Тони, – махнул рукой Смит. – Я его унаследовал от брата. То есть не смог никуда пристроить. Он у нас, знаете, вроде семейного слуги.

– Тяжело, наверное, его прокормить?

– Девочкам спокойно, когда он рядом, – сказал Смит. – Но скажите же, что я могу для вас сделать?

Я достал копию фото Пегги и протянул ему:

– Это Пегги?

– Вроде бы да, – кивнул Смит. – А что?

– Вы давно видели ее в последний раз?

– В день выступления в «Кафе де Пари», – сказал Смит. Шикарное было шоу, ну просто шикарное, черт возьми!

Там было не только шикарное шоу, но и одно странное совпадение, про которое я Смиту говорить не собирался.

– У вас есть ее домашний адрес? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Смит, – у нас, понимаете ли, исключительно деловые отношения. Что не касается дохода, о том душа не болит, а?

– Право, не знаю, – сказал я, – я за зарплату работаю.

– Сегодня так, а завтра иначе, – вздохнул Смит. – Вас интересует что-то еще? Дело в том, что не всем повезло работать за зарплату, некоторые вынуждены крутиться.

– А вы ловчите с деньгами, верно ведь?

– Все ловчат – кто-то больше, кто-то меньше.

– Так она давно с вами работает?

– Кто?

– Пегги. Танцевала она у вас в девяностых, к примеру?

– Знаете, – нахмурился Смит, – я не беру на работу несовершеннолетних. Так спокойнее.

– А как насчет восьмидесятых?

– Ага, я понял. Вы решили подшутить надо мной, – сказал он, выдержав паузу. Какую-то уж слишком долгую, на мой взгляд.

– А может, это была ее мама, – предположил я, – и Пегги просто на нее похожа?

– Увы, восьмидесятые я провел за рубежом, как и семидесятые. Впрочем, была одна девочка, она танцевала в театре «Мельница» – ну, в шоу с веерами. Но это было в шестьдесят втором, рановато даже для мамы Пегги.

– Почему вы были вынуждены уехать из страны?

– Нет-нет, меня никто не вынуждал, – затряс он головой, – но здесь в то время была полнейшая задница.

– Однако вы вернулись.

– Да. Соскучился, знаете ли, по заливному из угрей.

Я ему не поверил.

И решил, что больше ничего полезного нынче все равно не добьюсь. Но поставил себе галочку: непременно пробить его по базе, как только доберусь до техкаморки. Проходя мимо Тони Без Шеи, я покровительственно похлопал его по плечу.

– Ты просто ходячее сокровище, приятель.

Он буркнул что-то мне вслед. Ну слава богу, нашли общий язык, подумал я.

Итак, либо Пегги поразительно похожа на собственную бабушку, либо живет тут с 1941 года и питается жизненной силой джазменов. На данный момент единственная моя встреча с ней состоялась в Сохо, и все недавние смерти также произошли именно здесь. Вот отсюда и начнем. Еще надо определить круг ее знакомых и пообщаться с ними. Особенно с Черри (или Шерри), подружкой Микки Костяшки. На этой стадии копы из обычных отделов идут к своему начальнику и просят у него людей для обхода и допроса свидетелей. Но у нас в отделе для этого есть только я. И вот я приступил к делу – принялся прочесывать Комптон-стрит.

Ее не опознали по фото ни в «Соли жизни», ни в «Трактире Эда», ни в других едальнях в восточном конце улицы. Одна билетерша в «ГЕЙ», взглянув на фото, сказала, что лицо вроде знакомое – но и только. Продавщица в минимаркете вспомнила, что Пегги заходила к ней как-то раз за сигаретами. В «Адмирале Дункане»[131] я тоже не узнал ничего, зато получил пару приглашений на ужин. А вот в «Грязном белье» ее вспомнили – и обозвали «фифой, которая частенько захаживает, но всякий раз воротит нос». Я как раз подумал, что надо бы сходить с этим фото и в «Чулочек», как вдруг какая-то сумасшедшая пулей вылетела из кондитерской Валери и заорала на всю улицу мое имя.

Это была Симона. Она бежала по тротуару, лавируя между изумленными прохожими, скользя и чуть не падая на высоких каблуках. На ней были тертые узкие джинсы и темно-красный кардиган, запахнутый неплотно. Под ним не было ничего, если не считать лилового кружевного бюстгальтера – с застежкой спереди, как я сразу заметил. Она кричала и махала мне рукой. На щеке белело пятнышко крема.

Увидев, что я ее заметил, Симона сразу же умолкла и смущенно застегнула кардиган.

– Привет, Питер, – улыбнулась она, когда я подошел. – Вот так встреча!

Она коснулась пальцами своей щеки. Нахмурилась, обнаружив там крем, и попыталась стереть его краешком рукава. Потом обвила руками мою шею, заставляя склониться к ее губам.

– Ты, наверно, думаешь, я совсем безумная, – выдохнула она, прервав поцелуй.

– Безумно прекрасная, – поправил я, слегка выпрямившись.

Снова притянув мою голову к себе, она тихонько спросила, что я делаю сегодня после обеда.

– Ты меня вчера на весь день оставил одну, – шептала она мне прямо в губы, – так что с тебя минимум полдня сексуального насилия.

Я подумал и решил, что обход знакомых Пегги может и подождать, а то мне сейчас светит потратить на него несколько часов. Симона рассмеялась, взяла меня под руку, и мы пошли вверх по улице. Проходя мимо кондитерской Валери, я помахал рукой официанткам.

– Ты платить-то будешь?

– О, не беспокойся, – улыбнулась Симона, – у меня здесь открытый счет.

ПОСЛЕ обеда пошел дождь. Проснувшись в гигантской кровати Симоны, я обнаружил, что комнату затопил белесый свет, а по стеклу барабанят крупные капли. Симона уютно свернулась рядом, щекой на моем плече, по-хозяйски обхватив меня рукой поперек груди. Осторожно повернувшись и высвободив руку, я взглянул на часы. Было начало третьего. Ладонь Симоны сжалась на моей груди, а глаза открылись. Она лукаво глянула на меня и начала целовать в шею. Я решил, что для беготни по Сохо на улице слишком сыро и что вечером, в Безумстве, наверстаю упущенное: внесу в базу ту кучу нудных данных. Скорректировав таким образом свой график, я перевернул Симону на спину и стал проверять, насколько сильно смогу ее возбудить без помощи рук. Когда я нашел губами ее сосок, она вздохнула и нежно погладила меня по голове. По правде говоря, я не совсем этого добивался.

– Иди ко мне, – сказала Симона, притягивая меня за плечи и разводя ноги. Я скользнул в нее сразу же, без малейших усилий. Почувствовав меня внутри, Симона сжала мышцы и сладко улыбнулась.

Я двинул бедрами.

– Подожди, – шепнула она.

– Не могу, оно само.

– Ну, сделай над собой усилие, – улыбнулась она снова, – поверь, оно того стоит.

И мы лежали, не двигаясь, слившись воедино. Вдруг я почувствовал странную дрожь в груди и животе. И понял, что это Симона напевает какую-то мелодию, не разжимая губ, напрягая диафрагму, или что там еще напрягают профессиональные певицы. Мелодию я не узнавал, но она навевала образы прокуренных кафе, где сидят дамы в шерстяных пальто и шляпках-таблетках.

– Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой, – выдохнула Симона.

– А я думал, я у тебя первый.

– Я имею в виду гипотетически, – сказала она, – если бы у меня были другие мужчины, ни с кем из них мне бы не было так хорошо, как с тобой.

Я снова дернулся, и на этот раз Симона двинула бедрами мне навстречу.

Потом мы опять дремали, вспотевшие и счастливые, в объятиях друг друга. Я бы мог так лежать вечно, но пришлось вылезать из постели из-за переполненного мочевого пузыря и мерзкого чувства, что я бросил дела, к тому же важные.

Симона, абсолютно обнаженная, лежала на кровати. Призывно раскинувшись и томно полуприкрыв глаза, она наблюдала, как я одеваюсь.

– Возвращайся в кровать, – мурлыкнула она, как бы невзначай обводя пальцем сначала один напряженный сосок, потом другой.

– Мы – Столичная полиция, могучая армия закона и порядка, которой нельзя спать, – сказал я.

– Да кто ж ей даст спать-то, – возразила Симона. – Напротив, в отношении меня она должна работать особенно усердно. Я плохая девочка и должна получать по заслугам.

– Прости, – сказал я.

– Ну, пригласи меня хотя бы на концерт отца, – попросила она.

Я рассказывал ей, что папа готовится к концерту. Но не упоминал, что он будет играть с группой Сайреса Уилкинсона.

– Я очень хочу познакомиться с твоими друзьями и мамой, – сказала Симона, – буду паинькой, честно.

Я подошел, наклонился и поцеловал ее. Она обняла меня, крепко прижалась, и я подумал: а, ладно, все равно они когда-нибудь узнают! И пообещал взять ее с собой.

Оторвавшись от моих губ, Симона откинулась обратно на кровать.

– Ну, вот, другое дело, – улыбнулась она и приложила ладонь к голове, в шутку отдавая честь. – Идите, констебль, вас ждет служба, а я буду томиться в одиночестве до следующей встречи.

Ливень перешел в мелкую морось, которую истинные лондонцы и за дождь-то не считают. Но, плюхая по лужам, я все равно тормознул кеб, чтобы доехать до Безумства. Там Молли как раз подавала на стол пирог с говядиной и почками, а к нему жареную картошку, пареный горох и морковь.

– Она всегда так, когда я болею, – пояснил Найтингейл. – А на завтрак наверняка будет черный пудинг. Полезно для крови.

Ужинали мы в так называемой Отдельной столовой, по соседству с общей библиотекой на первом этаже. Общая столовая могла вместить человек шестьдесят, и мы никогда ею не пользовались – а то Молли еще взбредет в голову накрыть там все столы. Однако и я, и Найтингейл переоделись к ужину: у нас обоих есть определенные стандарты, и сегодня днем один из нас очень старался не уронить свой.

Эмпирическим путем я выяснил, что, если Молли подала пирог с говядиной и почками, резать его можно только после того, как рассеется адски горячий пар, а начинка перестанет прожигать тарелку насквозь.

Найтенгейл проглотил пару таблеток, запил водой и поинтересовался, как идет расследование.

– Какое именно? – спросил я.

– Во-первых, дело джазменов.

Я рассказал все, что выяснил о бомбардировке «Кафе де Пари», и сообщил, что ищу Пегги да и Шерри тоже.

– Так вы считаете, их несколько, – задумчиво сказал наставник, – этих, как вы их назвали?

– Джазовых вампиров, – подсказал я. – Но не думаю, что они именно питаются музыкой. Это, как мне кажется, лишь побочный эффект вроде шума, который издает генератор, вырабатывая тепло.

– Tactus disvitae, – кивнул Найтингейл. – Новый вид вампиров, а? Вольфе бы оценил.

Пирог остыл уже достаточно, можно было резать. Полдня в постели Симоны сделали свое дело, и я умирал с голоду. По словам Найтингейла, Молли всегда добавляла в такой пирог бычью печень, неукоснительно следуя старинному рецепту.

– Почему Молли никогда не ходит в магазин за продуктами? – полюбопытствовал я.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что она не такая, как мы, – сказал я, – а ближе к джазовым вампирам и Бледной Леди. Но, в отличие от них, ее мы можем изучать.

Найтингейл дожевал, проглотил и вытер губы салфеткой.

– Бледная Леди?

– Это Эш придумал.

– Интересное прозвище, – сказал Найтингейл. – А что касается продуктов, их всегда доставляют прямо сюда, насколько я знаю.

– Она их заказывает по интернету?

– О боже, нет, конечно, – усмехнулся наставник, – просто есть организации, работающие по традиционным старым правилам. Их сотрудники все еще в состоянии прочесть заказ, написанный от руки на листке бумаги.

– А сможет она отсюда уйти, если захочет?

– Она не пленница и не рабыня, если вы об этом.

– То есть она хоть завтра может взять и уйти?

– Если пожелает.

– Что же ее останавливает?

– Страх, – ответил Найтингейл. – Думаю, она боится того, что снаружи, за этими стенами.

– Что же за ними такого страшного?

– Не знаю, – пожал плечами наставник, – а она не скажет.

– Но наверняка догадываетесь?

Он снова пожал плечами:

– Там есть другие существа, подобные ей.

– Существа?

– Или люди, если вам так больше нравится, – сказал Найтингейл. – Люди, которые, как Молли, не похожи ни на вас, ни на меня, ни даже на genii locorum. Они либо сами изменились под действием магии, либо унаследовали измененные признаки от предков. Насколько мне известно, в том и другом случае они становятся несколько… неполноценными.

Найтингейл, хоть и представляет собой настоящий пережиток ушедшей эпохи, уже привык подбирать более-менее современные слова, когда разговаривает со мной. Я понял это, почитав старые книги: там отрицательные прилагательные чаще всего имеют префикс «противу»: противуестественный, противуприродный. На втором месте определения с приставкой «недо». Однако в данном случае по смыслу было ясно, что «неполноценные» существа вроде Молли не могут защититься от угнетения и насилия со стороны своих более сильных собратьев по магической природе. А также со стороны магов, лишенных моральных принципов. Или, говоря словами Найтингейла, самых что ни на есть черных.

– То есть, прошу прощения, адептов магии с ограниченными понятиями об этике, – поправился тот. – Мой первый начальник, инспектор Марвилл, расследовал печально известный случай, произошедший в Лаймхаусе в 1911 году. Там фигурировал знаменитый маг-постановщик, известный под псевдонимом Великий Манчу. Он собирал к себе в труппу самых «странных» людей, чтобы использовать их для реализации своих гнусных планов.

– Каких именно гнусных планов? – переспросил я.

– Представьте себе, он собирался ни много ни мало уничтожить Британскую империю, – сказал Найтингейл.

Инспектор Марвилл, прежде чем вступить в противоборство с Великим Манчу, узнал из достоверных источников, что тот организовал опиумный притон где-то на шоссе Лаймхаус. Там этот желтый дьявол сидел, словно жирный паук, и плел паутину своих омерзительных затей, в которой белые рабы были лишь основой.

– И как выглядело белое рабство[132] у себя же на родине?

Найтингейл умолк, задумавшись. Очевидно, во времена его молодости белое рабство сводилось к торговле женщинами и детьми с целью их последующего принуждения к проституции. Но вроде бы таинственные китайцы как раз и стояли за омерзительной торговлей лилейно-белой женской плотью. Не угрызения ли совести отчасти вынудили их поднять восстание?[133]

Этот вопрос я задал вслух, и Найтингейл ответил:

– Были доказаны конкретные преступления, Питер. Женщин и детей покупали и продавали, содержали в невыносимых условиях. Они терпели ужасные лишения. Не думаю, что их сколько-нибудь утешили бы парадоксы истории.

Инспектор Марвилл, оценив тяжесть положения, организовал рейд, взяв себе в помощь половину лондонских магов и попросив у Комиссара большую группу констеблей. Немало было взломано дверей, и много раз звучало грозное: «Ни с места, косоглазый дьявол!», а ответом было лишь потрясенное молчание.

– Манчу, Великий и Великолепный, – сказал Найтингейл, – оказался уроженцем Канады по имени Генри Спелц. Женат он был, впрочем, на китаянке, и у них было пять дочерей, каждая из которых периодически изображала на представлениях его «прекрасную помощницу Ли Пин».

При обыске в доме не нашли ничего, кроме странноватой юной девушки европейской наружности. Она жила в помещении для слуг и выполняла обязанности горничной. На допросе Спелц сообщил инспектору Марвиллу, что эту девушку, которой никто даже не подумал дать имя, нашли в одном из его «исчезающих ящиков» после дневного представления в «Хэкни Импайр». Она сидела там, скорчившись в три погибели.

Взяв из хлебницы последний ломтик хлеба, я собрал с тарелки остатки лукового соуса. Найтингейл съел только половину порции.

– Вы больше не будете? – спросил я.

– Нет, берите, пожалуйста.

Так я и поступил, а он тем временем продолжал свой рассказ.

Кое-что в этом мире никогда не меняется. Например, старший офицер полиции, организовавший операцию, которая потребовала много людей и много денег, не может признать, что она провалилась или шла вразрез с правилами. Как минимум до тех пор, пока не сделает все возможное, чтобы хоть кого-нибудь в чем-нибудь обвинить. Будь Спелц на самом деле китайцем, ему бы не поздоровилось. А так его всего лишь обвинили в нарушении общественного порядка, он получил предупреждение и отправился восвояси.

– Девушку изолировали для обеспечения защиты, – продолжал Найтингейл. – Даже старик Марвилл чувствовал, что с ней что-то не так. Вы закончили? – спросил он, вдруг глянув на дверь.

Я кивнул, он взял у меня опустевшую тарелку и поставил перед собой. В ту же секунду дверь открылась, и Молли вплыла в столовую, толкая перед собой тележку со сладостями. Убирая со стола тарелки, она бросила на Найтингейла откровенно недоверчивый взгляд. Но уличить его было невозможно.

Тогда она мрачно уставилась уже на нас обоих. Мы лучезарно улыбнулись в ответ.

– Очень вкусно, – похвалил я.

Молли поставила на стол торт с заварным кремом и молча удалилась, еще раз скользнув по мне подозрительным взглядом.

– Что сталось с той девушкой? – спросил я, разрезая торт.

– Ее привезли сюда для обследования, – ответил Найтингейл, – которое показало, что она слишком аномальна, чтобы отдавать ее на воспитание…

– Или в работный дом, – закончил я. Несмотря на огромное количество мускатного ореха, торт оказался превосходен – не хуже, чем в кондитерской Валери. Интересно, получится ли незаметно стащить пару кусочков для Симоны, подумал я. А еще лучше, если удастся тайно провести ее сюда.

– Возможно, вы смените гнев на милость, узнав, что у нас была договоренность с больницей Корама[134], – сказал Найтингейл. – Ее бы туда и поместили – но, увы, оказавшись в Безумстве, она уже не позволила себя отсюда забрать.

Под столом Тоби жалобно требовал вкусненького.

– Мы ведь говорим о Молли, верно? – спросил я.

– Так вот, она осталась здесь и поселилась в чулане. Воспитывала ее домашняя прислуга.

Я положил себе еще кусок торта.

– Постмартин был прав, – вздохнул Найтингейл, – я слишком расслабился. И пока жил здесь, вместе с Молли, мир вокруг Безумства не стоял на месте.

Я ОБЪЕЛСЯ, но с грехом пополам заставил себя подняться в техкаморку, чтобы засесть наконец за базу данных. Однако там меня неудержимо потянуло на диван, к телевизору, по которому шел матч между «Арсеналом» и «Тоттенхэмом». Дела «Горячих Голов»[135] шли хуже некуда, и тут вдруг зазвонил телефон. Странный голос в трубке произнес:

– Привет, Питер.

Я глянул на номер:

– Лесли, ты, что ли?

Раздался хриплый свистящий звук.

– Нет, – сказала Лесли, – Дарт Вейдер.

Я засмеялся. Вовсе не хотел ее обидеть, просто не удержался.

– Ну, главное, не Стивен Хокинг, – добавила она. Голос звучал так, словно она засунула в рот пластиковую бутылку и говорила через ее горлышко. И я сильно подозревал, что говорить ей больно.

– Что ж ты не сказала, что ездила в Лондон на операцию? – возмутился я.

– Врачи не давали гарантий, что все получится, – ответила Лесли.

– И как, получилось?

– Ну, слышишь же, что я разговариваю. Хотя это чертовски больно.

– Хочешь, будем снова переписываться?

– Нет уж, – сказала Лесли, – меня заколебало печатать. Ты еще не заходил в ХОЛМС?

– Нет, делал обход свидетелей.

– Я посмотрела документы, которые ты прислал. Профессор Джеффри Уиткрофт ничего официально не преподавал у Джейсона Данлопа, однако тот посвятил свою первую книгу «Мастеру Джеффри, давшему мне истинные знания». Это так вы, будущие волшебники, называете своих наставников?

Я-то уж точно не называю. Но оксфордские студенты просто так слово «мастер» не используют. Учитывая книги, которые нашли у Данлопа, это означало – если исключить самые невероятные совпадения, – что Джеффри Уиткрофт учил его ньютоновой магии.

Я поделился этим соображением с Лесли.

– Согласна, – ответила она. – Вопрос только, был ли он единственным учеником Уиткрофта. И если нет, как найти остальных?

– Надо пробить по базе отдела убийств, – сказал я, – вдруг у них проходит кто-то, кто учился в Колледже Магдалины, когда Уиткрофт там преподавал.

– Люблю, когда ты говоришь гадости, – сказала Лесли. – Становишься похож на настоящего копа.

– Так ты возьмешься за это?

– Почему бы и нет? Больше-то все равно нечем заняться. Когда приедешь меня навестить?

– Как только малость разгребусь, – солгал я.

– Мне пора, – сказала Лесли, – пока нельзя много разговаривать.

– Береги себя.

– Ты тоже, – сказала она и положила трубку.

Сколько же учеников может быть у одного учителя? Только классически обученный маг может передавать другим свое мастерство, «подавать пример работы с формой», как сказал Найтингейл. Но почему нельзя проделывать это с несколькими учениками сразу? Ведь все зависит от их мотивации. В заведении типа школы Найтингейла ученики вряд ли выказывали особый талант или рвение. Но чтобы университетский студент постигал магию ради забавы? По словам Найтингейла, чтобы стать хорошим магом, нужно учиться десять лет, но я-то уже после трех месяцев занятий мог, если хотел, причинить серьезный вред. И Джейсон Данлоп в этом вряд ли отличался от меня, как и его возможные соученики.

Я включил ноутбук, вошел в ХОЛМС и стал искать оксфордские контакты Джейсона Данлопа, которые не оборвались после выпуска. В итоге набралось больше двадцати имен – в основном бывшие студенты, которые пересекались в разное время с Данлопом по работе и, судя по данным отдела убийств, на дружеских встречах.

При расследовании крупного дела всякий, кто оказывается в поле зрения полиции, попадает также и в базу данных ХОЛМС как фигурант. Любое действие, которое следователь по этому делу считает необходимым, называется активностью. Активности систематизируются в порядке важности и передаются на выполнение ответственным сотрудникам. Выполнение активностей добавляет новых фигурантов и новые активности, и расследование стремительно превращается в бурный водоворот информации, из которого на первый взгляд нет никакого исхода. В ХОЛМС доступен поиск по ключевым словам и по критериям сравнения, но в конечном итоге он все равно приведет вас к новым активностям, новым фигурантам и новым потокам информации. Поработаешь так некоторое время и сразу затоскуешь по старым добрым временам, когда можно было просто выбрать самого «вкусного» подозреваемого и выбить из него признание толстым телефонным справочником.

Поиск оксфордских связей значился одним из последних, как наименее важная активность, поэтому я начал с Национальной компьютерной сети полиции. Надо было проверить, не привлекались ли выпускники из моего списка к уголовной ответственности, и пробить водительские права с такими именами. Времени я на это потратил уйму, но зато хотя бы был не в постели в час ночи, когда позвонила Стефанопулис.

– Я заеду через десять минут, – сказала она. – Захватите дорожную сумку со сменой одежды.

Никакой дорожной сумки у меня не было, поэтому я взял свою спортивную – и очень надеялся, что никто не захочет пригласить меня на официальный ужин, пока я буду в отъезде. Запихнул туда запасную гарнитуру Эрвейв и запасной же ноутбук – так, на всякий случай. Чтобы сэкономить время, воспользовался черным ходом и вышел через Бедфорд-Плейс на Рассел-сквер. Моросило, и из-за густого тумана каждый фонарь окружал желтый нимб.

Стефанопулис не стала бы звонить в такой час, если бы речь не шла как минимум об убийстве. Которое, учитывая приказ взять сумку, произошло за пределами Лондона.

Сначала я услышал шум мотора и только потом увидел автомобиль «Ягуар XJ», с двадцатидюймовыми колесами и, несомненно, восьмицилиндровым двигателем с наддувом – только у него такой характерный звук. Судя по тому, как он затормозил, водитель явно окончил все водительские курсы, которые не посещал я, и получил разрешение ездить с сумасшедшей скоростью.

Задняя дверь открылась, и я, скользнув внутрь, окунулся в аромат новенького кожаного салона. На заднем сиденье меня ждала Стефанопулис. Не успел я сесть, как машина рванулась с места, и я с трудом удержался, чтобы не свалиться на пол. Потом наконец нащупал ремень безопасности и пристегнулся.

– Куда едем? – спросил я.

– В Норидж, – ответила Стефанопулис. – Наша девочка опять порезвилась.

– Убила?

– О да, – сказал мужчина на переднем пассажирском сиденье, – и еще как.

Стефанопулис представила его как старшего инспектора отдела убийств Закари Томпсона.

– Все зовут меня Зак, – добавил он.

А я буду называть старшим инспектором, мысленно закончил я.

Томпсон был высокий и худой, с узким лицом и огромным крючковатым носом. Имея такой нос, надо быть как-то пожестче, если хочешь избежать проблем по жизни.

– Зак назначен старшим следователем по этому делу, – пояснила Стефанопулис.

– Ага, я ее «бойфренд для прикрытия», – хохотнул Зак.

Я теперь уже не принадлежу к культурной среде столовой Скотленд-Ярда. И отнюдь не скучаю по старым добрым денькам, когда копы были самыми настоящими копами. В основном потому, что вечно подвергался нападкам на почве расизма. Но даже меня изрядно нервирует, когда старший офицер просит обращаться к нему просто по имени. Ничем хорошим это по определению кончиться не может.

– В этом деле есть какие-то необычные детали? – спросил я. – В смысле, более необычные, чем всегда?

– Убит наш бывший коллега, – сказала Стефанопулис. – Старший инспектор отдела убийств Джерри Джонсон, ушел в отставку в 1979 году.

– У него были какие-то связи с Джейсоном Данлопом?

– В дневнике Данлопа есть запись, датированная мартом этого года: «Встреча с Джей Джей в Норидже», – сказал Томпсон. – По выписке с его кредитки видно, что в тот же день он купил билет в оба конца от вокзала Ливерпуль-стрит до Нориджа. Мы полагаем, Данлоп хотел о чем-то расспросить Джонсона, чтобы потом включить его рассказ в свою книгу.

– Если только это тот самый Джей Джей, – добавил я.

– А вот это уж мы сами выясним, – буркнула Стефанопулис. – Ваше дело – искать следы черной магии на месте преступления.

К моему изумлению, мы пристроились за парой копов на мотоциклах и на скорости сто двадцать миль в час выехали на трассу М11.