Сэр Роберт Марк был Комиссаром Лондонской полиции с 1972 по 1977 год и прославился двумя вещами: рекламой шин «Гудиер», где говорит фразу «Я уверен, это основной вклад в безопасность дорожного движения», и операцией «Земляк», в ходе которой выявил факт коррупции внутри своего ведомства. В те времена, которые «Дейли мейл» называет старыми и добрыми, всякий сознательный коп мог увеличить свой доход втрое, просто протянув руку в нужный момент, и за небольшую мзду вооруженный грабитель оставался на свободе. Нет, справедливости ради нужно сказать, что «виновного» всегда старались найти и посадить – ведь главное, чтобы правосудие восторжествовало. Так вот, Комиссар Марк этого отнюдь не одобрял. И организовал самую масштабную антикоррупционную кампанию за всю историю Лондонской полиции. Вот почему именно его именем полицейские наставники пугают своих неопытных подопечных. Ведите себя достойно, молодые люди, а не то явится ужасный сэр Роберт Марк и вышвырнет вас со службы. Наверно, именно поэтому нынешний Комиссар распорядился повесить портрет сэра Роберта у себя в приемной так, чтобы тот глядел со стены прямо на посетителей, ожидающих в неудобных зеленых креслах. В данный момент – на нас с Найтингейлом.

Если вы младший офицер полиции, то ничего хорошего от встречи с Самим ждать не приходится. В прошлый раз оказавшись в его кабинете, я принес присягу ученика волшебника. Теперь же сильно подозревал, что выговор – самое малое, что меня ждет. Найтингейл сидел рядом, читал «Телеграф» и казался вполне спокойным. На нем был летний светло-коричневый костюм марки «Дэвис и сын», либо совершенно новый, либо, что более вероятно, сохранившийся с незапамятных времен и вновь вошедший в моду. Я же надел форму, ибо, когда констеблю светит разнос от начальства, форма – его союзник. Особенно если она до хруста отглажена Молли, для которой малейшая складочка на брюках – опасное оружие, способное ударить в любой момент.

Секретарша открыла нам дверь кабинета.

– Комиссар ждет вас, – сказала она. Мы встали и отправились получать по заслугам.

Вопреки ожиданиям, кабинет Комиссара не слишком впечатляет. Ковер, правда, недешевый, но ни он, ни деревянные панели не в состоянии оживить унылый серый бетонный костяк Нового Скотленд-Ярда, построенного в середине шестидесятых. Но в Лондонской полиции служит больше пятидесяти тысяч человек, ее бюджет составляет четыре с половиной биллиона фунтов, а отвечает она абсолютно за все, от борьбы с хулиганством в Кингстоне до обеспечения безопасности Уайтхолла. Так что кабинет Комиссара вполне может пережить такой вид.

Комиссар ждал нас, сидя за столом. На голове у него была форменная фуражка, и только увидев ее, я осознал, насколько глубоко мы вляпались. Мы подошли ближе к его столу, и Найтингейл явственно дернул рукой, словно собираясь отдать честь. Комиссар даже не шелохнулся. Не пожал нам руки, не предложил присесть.

– Старший инспектор Найтингейл, – сказал он, – я полагаю, вы имели возможность ознакомиться с рапортами, касающимися событий ночи прошлого понедельника?

– Да, сэр, – ответил Найтингейл.

– Вам известно о жалобах от сотрудников Лондонской службы скорой помощи и о содержании предварительного отчета Комитета по профессиональной этике?

– Да, сэр.

Я вздрогнул. Комитет по профессиональной этике, эти монстры в человеческом обличье, бродят среди нас, вселяя суеверный ужас в простых копов. Если вы – вот как я сейчас – ощутите за спиной леденящее дыхание Комитета, первым делом надо определить, какая из его голов дышит вам в затылок. В моем случае это вряд ли отдел по борьбе с коррупцией или отдел служебных расследований, ибо угон машины «Скорой помощи» сойдет скорее за преступную глупость, чем за глупое преступление.

По крайней мере, хотелось бы, поскольку в этом случае мной будет заниматься отдел по контролю за противоправными действиями в отношении граждан. Его задача – разбираться с сотрудниками, по вине которых на Лондонскую полицию подают в суд… ну, например, врачи «Скорой», получившие психологическую травму.

– Вы подтверждаете вашу оценку действий констебля Гранта в ту ночь?

– Да, сэр, – кивнул Найтингейл. – Я подтверждаю, что констебль Грант, находясь в затруднительной ситуации, оценил ее правильно и предпринял быстрые и решительные действия с целью предотвратить гибель гражданина Эша Темза. Если бы он не вытащил из раны железный прут или, вытащив, не отвез пострадавшего к реке, последний, несомненно, скончался бы – в лучшем случае от потери крови.

Комиссар посмотрел на меня в упор, и я перестал дышать. Но сам осознал это, только когда он снова перевел взгляд на Найтингейла.

– Я оставил вас на руководящей должности вопреки состоянию здоровья только потому, что был убежден: вы единственный старший офицер, чья квалификация позволяет заниматься «особыми» случаями, – сказал он. – Я совершил ошибку?

– Нет, сэр, – твердо ответил Найтингейл. – До тех пор, пока констебль Грант не закончит обучение, я остаюсь единственным офицером Лондонской полиции, имеющим соответствующую квалификацию. И поверьте, сэр, меня это тревожит не меньше, чем вас.

Комиссар кивнул:

– Итак, поскольку действия Гранта вызваны обстоятельствами, которые не оставили ему иного выбора, я готов списать данную ситуацию на недостаточное руководство с вашей стороны. Это повлечет устный выговор с занесением в ваше личное дело.

С этими словами Комиссар снова уставился на меня. Чтобы было не так страшно, я тут же нашел деревянную панельку позади него и прикипел к ней взглядом.

– Принимая во внимание вашу неопытность и то, что вам пришлось действовать по своему усмотрению в ситуации, которая… – он задумался, подбирая слова, – не вполне укладывается в рамки обычной работы полиции, я хотел бы напомнить, что вы принесли присягу не только констебля, но и ученика мага. И были предупреждены, что от вас в этой роли будут ожидать нестандартных действий. Поэтому в данном случае никаких дисциплинарных взысканий не последует, как и занесения в личное дело. Однако я бы хотел, чтобы в дальнейшем вы проявляли в работе больше осторожности и дипломатичности, а также постарались свести к минимуму порчу имущества. Вы меня понимаете?

– Да, сэр, – ответил я.

– Порча имущества, – продолжал Комиссар, обращаясь теперь уже к Найтингейлу, – включая автомобиль «Скорой помощи», подлежит возмещению не из общего бюджета Лондонской полиции, а из собственных средств Безумства. Как и любые судебные издержки, которые могут возникнуть в ходе гражданского процесса, начатого против Лондонской полиции. Это тоже понятно?

– Да, сэр, – хором сказали мы.

От облегчения меня прошиб пот. Единственная причина, по которой я избежал вызова в суд на дисциплинарное слушание, – то, что Комиссару, возможно, не хотелось объяснять Управлению Лондонской полиции, почему это констебль фактически взял на себя функцию руководителя оперативного отдела. Да у любого адвоката из Федерации полиции были бы именины сердца по поводу «недостаточного руководства со стороны непосредственного начальника» – Найтингейл-то все еще на больничном. Прибавьте к этому возможный риск для здоровья и жизни, который возник из-за необходимости прыгнуть в Темзу посреди ночи.

Я был уверен, что инцидент исчерпан. И ошибся. Комиссар нажал на кнопку селектора и сказал:

– Пригласите.

Посетителей я узнал сразу. Один был белый мужчина средних лет, невысокий и поджарый. В голубом костюме в тонкую полоску из «Маркс и Спенсер» он смотрелся прямо-таки франтом. Галстука на нем, впрочем, не было, а шевелюра наверняка сопротивлялась расческе с упорством живой изгороди. Оксли Темза, мудрейший из сыновей Батюшки Темзы, его главный советник, агент по связям с общественностью и специалист по разборкам. Искоса глянув на меня, он уселся в предложенное Комиссаром кресло справа от его стола.

Второй была красивая светлокожая дама с острым носом и чуть раскосыми глазами. На ней был черный строгий костюм от Шанель: юбка и жакет. Если сопоставить его по классу с машиной, это была бы машина, которая разгоняется до шестидесяти миль меньше чем за четыре секунды. Леди Тай, любимая дочь Матушки Темзы, выпускница Оксфорда. Решала, у которой всегда все схвачено. Она явно была рада меня видеть, и ничего хорошего это не сулило. Леди Тай села рядом с Оксли, и я понял: выволочка еще не окончена, и сейчас будет Часть Вторая, Индивидуальная.

– Думаю, вы знакомы с Оксли и Леди Тайберн, – сказал Комиссар. – Их патроны поручили им прояснить ситуацию касательно Эша Темзы.

Он перевел взгляд на гостей и спросил, кто будет говорить первым. Тай встретила его взгляд.

– У меня вопрос к констеблю Гранту, – сказала она. – Комиссар, вы позволите?

Комиссар кивком дал понять, что отдает меня на растерзание.

– Вы хоть на миг, – начала Леди Тай, – дали себе труд задуматься, что сталось бы с моей сестрой, если бы Эша убили?

– Нет, мэм, – ответил я.

– Странное признание, особенно учитывая, что именно вы способствовали заключению договора, – сказала она. – Тогда, возможно, вы были не в курсе условий, на которых состоялся обмен заложниками? Или просто забыли о том, что, если Эша под нашим кровом настигнет смерть, жизнь моей сестры станет расплатой? Вам известно, что означает слово «расплата»?

Я похолодел. Потому что действительно не задумывался о последствиях – ни отправляя Эша в рейд по клубам, ни ныряя вместе с ним в Темзу. Если бы он тогда погиб, Беверли Брук, сестра Леди Тай, заплатила бы за это самым дорогим – жизнью. Значит, я в ту ночь чуть не угробил двоих.

Я глянул на Найтингейла. Тот нахмурился и кивнул мне: мол, отвечай.

– Я знаю, что означает это слово, – сказал я. – В свою защиту могу сказать только одно: я не допускал и мысли, что Эш станет подвергать себя опасности. Он казался столь же серьезным и рассудительным, как его братья.

Оксли прыснул, заработав испепеляющий взгляд Тайберн.

– Однако я не рассчитывал, что он окажется таким храбрым, решительным и предприимчивым, – добавил я. Теперь уже Оксли взглядом постарался дать мне понять, что палку перегибать необязательно. Но это было не важно: с Леди Тай бороться бесполезно просто потому, что она сперва выждет, пока вы перестанете болтать языком, а потом ударит.

– Поскольку мне, разумеется, известно, какую роль сыграли инспектор Найтингейл и констебль Грант в деле подписания мирового соглашения, – продолжала Леди Тай, – то в свете последних событий, думаю, будет лучше, если в дальнейшем их позиция по вопросам речной дипломатии будет несколько менее инициативной.

Я чуть не зааплодировал. Комиссар молча кивнул – это лишь доказывало, что у нее все схвачено. Скорее всего, не только в Управлении Столичной полиции, но и в администрации мэра. Комиссару явно хватало хлопот со всем этим, и ему стало откровенно не до нас. Он спросил у Оксли, хочет ли тот что-либо добавить.

– Эш молод, – сказал Оксли, – а мальчишки, как известно, всегда мальчишки. Однако, имея с ним дело в дальнейшем, констеблю Гранту неплохо бы проявлять чуть больше ответственности.

Мы ждали продолжения, но он с невозмутимым видом молчал. Леди Тай явно была недовольна, из чего я заключил, что она все обстряпала не так идеально, как хотела. И улыбнулся ей притворно-невинной улыбкой маленького мальчика. С восьми лет я этой гримасой доводил маму до белого каления. Леди Тай только поджала губы – выдержка у нее была получше маминой.

– Да, это разумно, – кивнул Найтингейл. – Поскольку все стороны действовали в рамках закона и имеющегося соглашения, думаю, мы готовы придерживаться принципа невмешательства.

– Пусть будет так, – сказал Комиссар. – И, хотя я всегда рад подобным милым беседам, давайте все же в дальнейшем вести их вне стен моего кабинета.

С этим нас и отпустили.

– Могло быть и хуже, – сказал я, когда мы шли мимо Вечного огня в фойе Скотленд-Ярда. Он горит там в память о храбрых мужчинах и женщинах, павших на своем посту. И в напоминание нам, живым, чтоб были поосторожнее.

– Тайберн опасна, – заметил Найтингейл, когда мы спускались на подземную парковку. –   Она считает, что может сама определять свою роль в жизни города путем подковерных интриг в разных ведомствах. Рано или поздно она вступит в конфликт с собственной матерью.

– И что тогда?

– Последствия могут быть невероятны по своим масштабам, – ответил Найтингейл. – Я полагаю, в ваших интересах не становиться между ними, когда это произойдет. А еще лучше оказаться подальше от долины Темзы, – добавил он, скользнув по мне задумчивым взглядом.

Найтингейлу нужно было на плановый осмотр в Университетский госпиталь, поэтому он высадил меня на Лестер-сквер, и я позвонил Симоне.

– Дай мне часок, чтобы прибраться, – сказала она, – и я тебя жду.

Я был в форме, а в таком виде по пабам не ходят. Поэтому решил просто хлебнуть кофе в итальянской забегаловке на Фрит-стрит перед тем, как направиться в приятное местечко на Олд-Комптон-стрит. И как раз подумывал, не купить ли с собой пирожных в кондитерской Валери, как вдруг острое чутье полицейского, сродни тому, что ведет охотника за крупной дичью, неудержимо повлекло меня на Дин-стрит, намекая, что там что-то случилось.

Чутье не подвело, это подтверждали заградительная лента, палатки криминалистов и толпа копов в форме, которых пригнали нести опасную службу по охране места преступления. Профессиональное любопытство возобладало, и я подошел поближе глянуть, что там делается. Нельзя просто так, без разрешения впереться на место преступления, которое расследует кто-то другой. Заметив Стефанопулис, которая беседовала с коллегами-сержантами из отдела убийств, я поймал ее взгляд. Она подошла вразвалочку и ухмыльнулась, кивнув на мой китель:

– Никак вернулись в патрульные, а? К нам, простым смертным? – сказала она. – Ну, вы еще легко отделались. В диспетчерской нынче бились об заклад, что вас отстранят окончательно и бесповоротно.

– Устное предупреждение, – заявил я.

Стефанопулис вытаращила глаза.

– За угон «Скорой помощи»? – переспросила она. – Устное предупреждение, и все? Вас коллеги возненавидят, вы в курсе?

– В курсе, – кивнул я. – Кто погиб?

– Вас это не касается, – буркнула Стефанопулис. – Прораб со стройплощадки Кроссрейл. Нашли сегодня утром в одной из шахт доступа. Новая станция уже почти закончена, но подрядчики, судя по всему, намерены и дальше раскапывать улицы. Наверняка несчастный случай, с техникой безопасности на таких стройках еще хуже, чем у нас в полиции.

В Федерации полиции сейчас, наоборот, помешались на технике безопасности. В прошлом году модифицировали противоножевые жилеты, теперь вот задумались о том, что сотрудники подвергают себя излишнему риску во время преследования преступников. И вот Федерация требует разработать дополнительное руководство по безопасности, для предотвращения ранений. А за преступниками тогда, наверное, пусть беспилотники гоняются.

– Это произошло ночью?

– Нет, в восемь утра, было уже светло, – отозвалась Стефанопулис. – Значит, он мог и не сам упасть. Но главное – и уясните это себе, пожалуйста, – ничего сверхъестественного в его смерти нет. Абсолютно ничего. Так что можете проваливать.

– Спасибо, сержант, – кивнул я. – Так и поступлю.

– Стоять, – сказала Стефанопулис. – Я хочу, чтобы вы изучили протокол допроса Колина Сэндбрау. Найдете в базе, он должен уже быть там.

– А кто такой Колин Сэндбрау?

– Парень, который стал бы следующей жертвой, не вмешайся ваш чокнутый приятель, – пояснила она. – Думаю, это вы осилите, и даже, возможно, без порчи имущества.

Я рассмеялся – мол, все нормально, шутку оценил. Но, зная, что такое полицейский юмор, не сомневался: эту «Скорую помощь» мне будут припоминать до пенсии. Оставив Стефанопулис командовать парадом, я вильнул мимо Сент-Эннз-корт и по Д’Эрбле-стрит выскочил к Бервик-стрит. В прошлый раз я не особо запомнил дом, так что сейчас пришлось как следует сосредоточиться. Наконец я нашел нужную дверь, еле заметную между аптекой и музыкальной лавкой со старыми виниловыми дисками. Черная краска на ней облупилась, некоторые кнопки домофона были вырваны, другие выжжены зажигалкой. Но это было не важно: я помнил, что мне на верхний этаж.

– Ах, негодяй! – проскрипел домофон. – Я же еще не готова!

– Ну, могу нарезать пару кругов вокруг дома, – сказал я.

Домофон запищал, и я открыл дверь. В свете дня лестница выглядела не лучше, чем в темноте: бледно-голубой ковролин кое-где протерся до дыр, стены местами были замызганные – люди иногда хватались за них, чтобы не упасть. На каждом этаже были глухие двери, которые здесь, в Сохо, могли вести куда угодно: от охранного агентства «Строгая дисциплина по разумной цене» до офиса телепродюсера. Я поднимался не спеша, поэтому не пыхтел и не отдувался, когда постучал в дверь.

Открыв ее и увидев меня в форме, Симона шагнула назад и захлопала в ладоши.

– Ну, надо же! – воскликнула она. – Стриптизер по вызову!

Она прибиралась в серых спортивных брюках и темно-синей водолазке, низ которой, судя по виду, был обрезан маникюрными ножницами. Волосы она повязала широким шарфом в истинно английском стиле, я такое видел только в сериале «Улица Коронации». Я шагнул через порог и сгреб ее в охапку. Она пахла потом и «Доместосом». Мы бы сделали это прямо на полу в прихожей, если бы Симона не шепнула, что надо закрыть дверь. Мы оторвались друг от друга на несколько секунд – только для того, чтобы захлопнуть дверь и добраться до кровати. Она была всего одна, но зато громадная, и мы постарались использовать каждый ее сантиметр.

Я так и не понял, когда успел расстаться с формой и куда подевалась водолазка Симоны. Шарф на голове она, впрочем, оставила, и меня это почему-то заводило.

Спустя час с небольшим мне наконец удалось оглядеться вокруг. Кровать полностью занимала один угол большой комнаты и, помимо мягкого кожаного кресла, была единственным местом для сидения. Еще из мебели было три платяных шкафа вдоль стены, все от разных гарнитуров, и громоздкий дубовый комод, который наверняка втаскивали через окно, потому что в дверь он не прошел бы. Я не заметил ни телевизора, ни магнитофона, хотя небольшой МП3-плеер запросто мог скрываться под ворохами одежды, заполонившими комнату. Я в семье единственный ребенок и всегда жил в доме, где есть только одна женщина. Поэтому был совершенно не готов к дикому количеству одежды, которое можно обнаружить в квартире трех сестер. Обувь была буквально повсюду: абсолютно, на мой взгляд, одинаковые босоножки на шпильке выстроились ровной шеренгой. Сандалии с длинными ремешками сплелись в клубки тут и там. Горы коробок с «лодочками» громоздились между шкафами. Всевозможные сапоги и полусапоги, от укороченных до ботфортов, висели на гвоздях, вбитых в стены, словно мечи в рыцарском замке.

Симона, заметив, что я уставился на пару лаковых сапог на десятисантиметровых шпильках, принялась вырываться:

– Хочешь, надену?

Я снова прижал ее к себе и поцеловал в шею – не хотел отпускать. Она извернулась в моих объятиях, и мы опять начали целоваться. Потом все-таки встала, сказав, что ей нужно пописать. Когда вы совсем измотали свою любовницу, то, в принципе, можете вставать. И я после нее тоже шмыгнул в ванную. Это оказался крошечный закуток, где с трудом помещался мощный душ с повышенным давлением, унитаз и миниатюрная раковина странной формы, уместная скорее в гробу, чем в квартире. Здесь инстинкт полицейского опять проснулся и заставил меня заглянуть в аптечку сестер. Им явно доставляло удовольствие долго хранить химически опасные препараты: я нашел парацетамол и рецептурное снотворное. Срок годности того и другого закончился десять лет назад.

– Роешься в моих вещах? – донеслось из кухни.

Я спросил, как они с сестрами обходятся такой крошечной ванной.

– Мы учились в интернате, милый, – ответила Симона. – А если ты выжил там, выживешь где угодно.

Когда я вышел, она спросила, хочу ли я чаю. Я сказал «да», и мы сели пить чай в лучших английских традициях: из синих с позолотой чашечек, с булочками, щедро намазанными маслом и ежевичным джемом.

Мне нравилось смотреть на нее обнаженную, полулежащую на кровати. Как скульптура из Национальной галереи, только с чашкой чая в одной руке и булочкой в другой. Несмотря на то что прошедшее лето выдалось жарким, кожа у нее была очень бледная, почти прозрачная. Я убрал свою ладонь с ее бедра – там остался розовый отпечаток.

– Да, – кивнула Симона, – некоторым не светит хороший загар, спасибо, что напомнил.

Чтобы заслужить прощение, я поцеловал розовое пятнышко, а потом переключился на ее мягкий живот – уже чтобы завести. Она захихикала и отпихнула меня.

– Щекотно! – пожаловалась она. – И допей сперва чай, дикарь! Где твое воспитание?

Я взял чашечку с синим узором в китайском стиле, отхлебнул. Вкус был непривычный, какой-то экзотический – опять, наверное, эксклюзивный купаж из набора от «Фортнум и Мейсон». Симона положила мне в рот кусочек булочки, я прожевал и спросил, почему у них нет телевизора.

– Там, где мы выросли, никакого телевизора не было, – ответила она, – вот мы и не привыкли его смотреть. Зато у нас есть радио, чтобы слушать «Арчеров»[122]. Мы не пропускаем ни одной серии. Но должна признаться, я не всегда различаю персонажей. Они все время то женятся, то заводят связи на стороне, а как только я успеваю к ним привыкнуть, они либо умирают, либо покидают Эмбридж.

Она глянула на меня поверх чашки:

– А тебе нравятся Арчеры?

– Не очень, – ответил я.

– Ты, наверно, думаешь, мы такие все богемные, – сказала Симона, допивая чай. – Живем тут в одной комнате в полном бедламе, без телевизора, в трущобах Сохо.

С этими словами она поставила чашку и поднос на пол и мою пустую чашку забрала тоже.

– Думаю, ты придаешь слишком большое значение тому, что я думаю, – ответил я.

Поставив чашку подальше от кровати, Симона поцеловала меня в коленку.

– Разве? – мурлыкнула она, обхватив меня ладонью там, внизу.

– Точно, – выдохнул я, стараясь не закричать, пока она поцелуями прокладывала путь вверх по моему бедру.

Спустя пару часов Симона вышвырнула меня из постели – правда, очень мило и вежливо.

– Скоро сестры придут, – заявила она, – а у нас правило: после десяти вечера никаких мужчин в постели.

– А что, здесь бывали и другие мужчины? – спросил я, пытаясь отыскать трусы.

– Разумеется, нет, милый, – улыбнулась Симона, – ты у меня первый.

Одеваясь, она не выбирала вещи, а просто цепляла с пола то, что попадалось под руку. В том числе шелковые трусики, облегавшие ее тело как вторая кожа. Надевала она их не менее эротично, чем снимала бы. Заметив мой взгляд и учащенное дыхание, она погрозила мне пальцем.

– Нет уж, – сказала она, – если мы опять начнем, то никогда не остановимся.

Я был ни разу не против. Но джентльмен должен уметь уходить красиво и вовремя. Впрочем, не без быстрого, но качественного перепиха в прихожей.

Я шел по Сохо, вдыхая запах жимолости, оставшийся на коже. И, судя по последующим записям в базе, даже помог коллегам из Черинг-Кросса и Центрального Вест-Энда пресечь пару драк: бытовуху и потасовку на девичнике с попыткой изнасилования стриптизера. Но ничего этого у меня в памяти не отложилось.

Скиндере отрабатывают так: поднимаете яблоко в воздух при помощи импелло, а затем удерживаете на месте, в то время как ваш наставник лупит по нему битой для крикета. На следующее утро я «подвесил» сразу три яблока, и они лишь слегка дрогнули, когда Найтингейл ударил. Бита, естественно, превратила яблоки в кашу, но ошметки продолжали висеть в воздухе, словно еда космонавта, случайно вытекшая из тюбика.

Когда Найтингейл в первый раз показал эту форму, я спросил, долго ли яблоко может оставаться на месте. Он ответил, что это зависит от количества магии, с помощью которой его подвесили. У большинства его учеников это означало любой промежуток времени длиной до получаса. Такая неопределенность отлично демонстрировала халатное отношение моего наставника к экспериментам. Но я на этот раз был во всеоружии. Захватил в лабораторию секундомер – допотопную штуковину с циферблатом величиной с ладонь, а также свой блокнот и протокол допроса Колина Сэндбрау из дела о vagina dentata. Найтингейл отправился наверх, а я сел за лабораторный стол и стал читать.

Колин Сэндбрау, двадцать один год, приехал из Илфорда с целью приятно провести вечер в центре. Встретил в баре девицу готичного вида, она говорила мало, но вроде была не против выйти на улицу и по-быстрому перепихнуться. Что до самого Сэндбрау, сложения он был крепкого, а вот лицом откровенно не вышел, словно Творец ваял его под конец рабочего дня и хотел поскорее с этим разделаться. Возможно, поэтому он с такой готовностью и пошел за девушкой к выходу.

«Вам не показалось подозрительным, что она так легко согласилась?» – спросила его Стефанопулис.

Сэндбрау ответил, что вообще-то не собирался смотреть дареному коню в зубы, но теперь точно будет осторожнее при контактах с противоположным полом.

Дождь из яблочных ошметков обрушился на мой стол через шестнадцать минут и тридцать четыре секунды после заклинания. Я отложил протокол и засек время. Стол я заранее застелил полиэтиленовыми пакетами, так что вытирать пришлось совсем немного. Ни Найтингейл, ни мои учебные пособия не могли четко ответить на вопрос, откуда берется магия, которая удерживает яблоки в воздухе. Если по-прежнему из моего мозга, то сколько яблок одновременно я смогу «подвесить», прежде чем он сморщится? А если источником магии являюсь не я, тогда что же? Будучи копом с традиционными взглядами, я знаю точно: нарушить законы термодинамики при всем желании невозможно.

Закончив с документами, я направился в каретный сарай, в свой оазис современного комфорта с плазменным телевизором, широкополосным интернетом и выходом в ХОЛМС. Но, поднявшись в техкаморку, внезапно обнаружил там Найтингейла, который удобно устроился на моем диване с банкой пива «Звезда Нигерии» и смотрел по телевизору регби. При виде меня он любезно изобразил неловкость.

– Я подумал, вы не будете возражать, – сказал он. – Там в углу еще два ящика такого же.

– Остатки, – кивнул я. – Еще с того дня, когда я набрал грузовик выпивки и поехал умасливать Матушку Темзу.

– А, это многое объясняет, – сказал наставник, отсалютовав мне банкой. – Только не говорите Молли про пиво, а то она в последнее время чересчур тревожится о моем здоровье.

Я пообещал не выдавать его. Потом спросил, кто играет.

– «Арлекины» против «Ос», – ответил он.

Я больше не стал его отвлекать. Сам могу под настроение посмотреть футбол или бокс, но, в отличие от мамы, которая «зависает» на любой игре с мячом, включая гольф, регби не слишком люблю. Посему сел за стол, включил свой потрепанный ноутбук, которым пользуюсь для выхода в ХОЛМС, и снова погрузился в протокол допроса Сэндбрау.

Люди Стефанопулис провели поистине скрупулезную работу. Они допросили всех приятелей Сэндбрау, нашли по возможности всех, кто был в баре в тот вечер. Вышибалы клялись, что не видели, как подозреваемая вошла внутрь. А между тем на записи наружной камеры было четко видно, как она проходит мимо них. Все это больше напоминало тот летний случай с Сент-Джоном Джайлзом, нежели убийство Джейсона Данлопа. Я хотел отметить это в комментариях к протоколу, но оказалось, что Стефанопулис меня опередила.

Интересно, как там Лесли, подумал я. Она так и не ответила ни на сообщения, ни на электронные письма, и я решил позвонить ей домой. Трубку взяла одна из ее сестер.

– Лесли в Лондоне, – сказала она, – врач просил ее показаться.

– Она мне не говорила.

– Не хотела, значит.

– Не скажете, в какой поликлинике?

– Не-а. Было бы надо, сама бы сказала.

Что правда, то правда, подумал я.

Матч закончился, и Найтингейл, поблагодарив меня за пиво, ушел. Я переключил на новости – проверить, крутят ли еще репортаж об угоне «Скорой помощи». Оказалось, его уже вытеснил сюжет о серьезном паводке в районе Марлоу. Милые картинки с автомобилями, почти плывущими по сельским дорогам, и пенсионерами, которых эвакуируют пожарные расчеты. На миг я с ужасом заподозрил, что это Батюшка Темза мстит за рану, нанесенную Эшу. Забил в поисковик, стал смотреть подробности. Выяснилось, что наводнение началось только на следующую ночь, как раз когда мы с Симоной резвились на крыше.

Это успокаивало. Мне и так досталось, не хватало еще неумышленно затопить часть долины Темзы.

Нашел интервью с сотрудницей Агентства по охране окружающей среды. Ее спросили, почему агентство не предупредило об угрозе наводнения, и она ответила, что бассейн Темзы очень сложный, очень непредсказуемый, и это лишь усугубляется воздействием промышленных предприятий.

– Иногда, – сказала она, – река может очень сильно удивить.

Той же ночью вода снова неожиданно поднялась, и дама из агентства не исключала, что днем это может опять повториться. Но я, как и большинство лондонцев, считаю, что жить рядом с рекой могут себе позволить только богачи. А их тяготы меня не особо волнуют.

Я вышел из системы и выключил ноутбук. Стефанопулис не нашла никакой связи между нашими двумя с половиной жертвами. Более того, и Сент-Джон Джайлз, и Сэндбрау просто спонтанно завалились в клубы, где повстречали таинственную убийцу. В комментариях к основному протоколу Стефанопулис предположила, что на обоих парней напали случайно, в отличие от Джейсона Данлопа, которого выслеживали преднамеренно. Я был согласен. Хотя бы потому, что Бледная Леди, как я ее мысленно обозвал, вошла в контакт с жертвой в общественном месте, в присутствии потенциальных свидетелей. Возможно, это она так разделяет работу и отдых, подумал я. Возможно, парни в ночных клубах были для души, а Джейсон Данлоп – рабочим заданием.

Позвонила мама и напомнила, что сегодня после обеда я должен представить папу музыкантам из группы Сайреса. Я заметил, что она уже третий раз звонит по этому поводу, но мама, как обычно, пропустила мои слова мимо ушей. Я заверил ее, что буду вовремя. Сначала подумал, не взять ли с собой Симону, но потом решил, что лучшее – враг хорошего и пока рискованно знакомить ее с родителями. Особенно с мамой.

Но Симоне все равно позвонил. Она уверяла меня, что уже вся истосковалась. В трубке на заднем плане слышался женский смех, кто-то что-то сказал, но слишком тихо, не разобрать. Сестры пришли домой, сообразил я.

– Нет, я правда умираю с тоски, – сказала Симона, – может, заглянешь и изнасилуешь меня, если будет свободная минутка?

– А как же правило, – спросил я, – насчет мужчин после десяти вечера?

– Ну, у тебя-то, – мурлыкнула она, и на заднем плане послышался новый взрыв смеха, – нет кровати, которую не надо ни с кем делить.

Интересно, подумал я, нельзя ли привести ее сюда, в Безумство? Найтингейл в принципе-то не запрещал приглашать гостей с ночевкой, но я не очень понимал, как поднять эту тему. Можно, конечно, и в каретном сарае заночевать, но диван для двоих слишком тесный. Хотя подумать определенно стоило.

– Перезвоню тебе позже, – сказал я и положил трубку. Потом лениво глянул расценки отелей в центре Лондона – и понял, что об этом лучше сразу забыть, даже учитывая, что с деньгами у меня в порядке.

Только теперь вдруг подумалось, что всего две недели назад эта девушка безутешно горевала о своем погибшем возлюбленном, Сайресе Уилкинсоне. Саксофонисте той самой группы, с которой мой папа собрался сегодня репетировать. Нет, точно не стоит ее брать с собой, решил я.

НАСКОЛЬКО мне известно, в каждом муниципальном доме есть так называемые «общественные комнаты». Архитекторы и городские планировщики, утрамбовывая людей в многоквартирный дом, как селедок в бочку, почему-то верят, что «общественные комнаты» могут компенсировать, например, отсутствие палисадника. Или, как в некоторых домах, добавят площади, а то ведь плюнуть негде. Может быть, эти архитекторы с упоением воображают, как жильцы устраивают развеселые пролетарские праздники и турниры по плаванию. На самом-то деле основных функций у общественных комнат две: там проводят детские праздники и собрания жильцов. Но сегодня мы решили нарушить традицию и устроить в общественной комнате сыгровку джаз-бэнда.

Поскольку Джеймс был ударником, у него имелась машина – весьма потрепанный микроавтобус, который можно спокойно бросить с открытой дверью, ключом зажигания в замке и запиской на лобовом стекле «бери кто хочешь». А через некоторое время вернуться и обнаружить его на месте. Я помогал Джеймсу выгружать ударную установку, и он сообщил, что специально ездит на такой машине.

– Я из Глазго, – заявил он, – и хрен-то там всякие лондонцы будут учить меня личной безопасности.

Нам пришлось сделать еще три ходки туда-обратно, пока перетаскали все инструменты. Как раз в это время в школах закончились уроки, и у подъезда скоро собралась толпа «типа крутых хулиганов». В Глазго хулиганы, несомненно, круче и гораздо старше, потому что на этих Джеймс не обратил ни малейшего внимания. В отличие от Дениэла и Макса, которым явно стало не по себе. Никто не способен на столь враждебное любопытство, какое выказывают тринадцатилетние подростки, забив на домашнее задание и слоняясь по улице. Одна тощая девчонка-метиска, склонив голову набок, спросила:

– Вы че, музыканты?

– А разве не видно? – спросил я.

– Что играете? – спросила она. Компания подружек захихикала, словно по сигналу. Я учился в школе вместе с их старшими братьями и сестрами. Они меня отлично знали и все равно не стеснялись задираться.

– Джаз, – ответил я. – Вам не понравится.

– Ясно. А какой – свинг, латиноамериканский или, может, фьюжн?

Свита снова принялась хихикать и показывать на нас пальцами. Я сердито зыркнул на девчонку – та словно бы и не заметила.

– А мы джаз проходили по музыке, в прошлой четверти, – сообщила она.

– Спорим, твоя мама тебя уже обыскалась?

– Неа, – ответила она, – а можно нам послушать?

– Нельзя.

– Мы будем тихо сидеть.

– Нет, не будете.

– Откуда ты знаешь?

– Я вижу будущее, – сказал я.

– Не может быть.

– Почему это?

– Потому что это нарушило бы перчинно-следовые связи, – сказала она.

– Кто-то пересмотрел «Доктора Кто», – заметил Джеймс.

– Причинно-следственные, – поправил я.

– Одна фигня. Ну, пожалуйста!

Я разрешил, и они сидели тихо целых две минуты (дольше, чем я ожидал), пока музыканты играли Airegin[123].

– Ой, это твой папа? – спросила она, когда отец явился. – Я и не знала, что он музыкант.

Очень непривычно было видеть папу за клавишами, в окружении других музыкантов. Я никогда не был на его концертах, но помнил множество черно-белых фотографий, на которых он с трубой. В подражание Майлзу Дэвису он старался держать ее как оружие, как винтовку в парадной стойке. Но и на клавишах играл хорошо, даже мне это было очевидно. И все равно почему-то казалось, что это «не его» инструмент.

Эта мысль не давала мне покоя, даже когда они закончили, но я никак не мог понять, в чем тут дело.

После сыгровки я решил, что мы все дружно отправимся в «Ананас» на Левертон-стрит и пропустим по кружечке, но мама пригласила всех к нам домой.

На лестнице меня тормознула та самая языкастая девчонка, которая напросилась послушать, – правда, уже без подружек.

– Говорят, ты умеешь колдовать, – сказала она.

– Кто говорит?

– У меня свои источники, – ответила она. – Так это правда?

– Да, – кивнул я. Если хотите, чтобы ребенок заткнулся, лучше сказать ему правду, нежели треснуть по уху. И тогда вас никто не обвинит в причинении вреда несовершеннолетнему.

– Я умею колдовать. И дальше что?

– По-настоящему? – уточнила она. – Без фокусов и вот этого всего?

– По-настоящему.

– Научи меня.

– Давай так, – сказал я. – Ты сдаешь выпускной экзамен по латыни, и я начинаю тебя учить.

– Идет, – сказала она и протянула руку.

Я пожал ее – ладошка была маленькая и сухая.

– Поклянись жизнью матери, – потребовала она.

Я замялся, и девица стиснула мою ладонь что было силы.

– А ну давай! Жизнью матери.

– Я никогда не клянусь жизнью матери, – ответил я.

– Окей, – не стала она настаивать. – Но уговор есть уговор, не забудь!

– Не забуду, – сказал я. Но тут мною овладели подозрения, – А как тебя зовут?

– Эбигейл, – ответила она, – я живу вон там, подальше.

– Ты что, действительно собралась выучить латынь?

– Я ее уже учу, – сказала она. – Ну, пока.

И побежала в сторону своего дома.

Я мысленно сосчитал до десяти. На сей раз и без Найтингейла понял, что накосячил. И знал наверняка: Эбигейл, живущая «вон там, подальше», попадает в мой список особого контроля. По правде говоря, я специально его заведу, чтоб внести ее туда под номером раз.

Я наконец поднялся и вошел в квартиру. Музыканты к этому времени уже просочились в папину комнату и ахали над его коллекцией пластинок.

Очевидно, мама накануне опустошила витрину с заморозкой в супермаркете «Исландия»: в многочисленных мисочках на кофейном столике лежали сосиски в тесте, мини-пиццы и жареные картофельные колечки. Кока-кола, чай, кофе и апельсиновый сок выдавались по первому требованию. Мама была очень довольна собой.

– Ты знаешь Эбигейл? – спросил я.

– Конечно знаю, – улыбнулась она, – это дочка Адама Камара.

Имя показалось мне смутно знакомым – вроде бы один из нескольких десятков дальних родственников, объединяемых для простоты словом «кузен». На самом деле оно может означать все что угодно, от собственно кузенов до одного белого парня из Корпуса мира[124], который однажды в семьдесят седьмом году зашел в барак, где жил мой дедушка, да так там и остался.

– Ты ей рассказала, что я умею колдовать?

– Они с отцом заходили к нам, – пожала плечами мама, – может, она что и услышала из разговоров.

– А вы что, часто обсуждаете меня?

– Да, и ты бы сильно удивился, если бы послушал.

Да уж наверное, подумал я, зачерпывая горсть картофельных колечек.

По просьбе мамы я заглянул в отцовскую комнату и спросил музыкантов, как насчет перекусить. Папа сказал, что они выйдут через пару минут – естественно, не могло быть и речи о том, чтобы приносить еду сюда, где лежат пластинки. И продолжил обсуждать с Дениэлом и Максом переход от экспериментов Стена Кентона к импровизации Третьего течения[125]. Джеймс сидел на кровати с пластинкой в руках и мучился ужасным противоречием, свойственным всякому любителю винтажного винила: он очень хотел одолжить у отца эту пластинку и в то же время понимал, что сам-то в жизни бы не отдал такое сокровище в чужие руки. Он был близок к полному отчаянию.

– Я знаю, это сейчас не модно, – сказал он после монолога о Доне Черри, – но корнет – инструмент, к которому я всегда питал слабость.

Если бы я был персонажем мультика, в этот момент у меня над головой загорелась бы маленькая лампочка.

Взяв папин Айпод, я принялся листать список треков в поисках нужного. Вышел с ним через кухню на балкон с видом на неровные окна соседнего дома. Там я наконец нашел то, что искал, – «Тело и душа» в исполнении Blitzkrieg babies and bands. Кен «Змеиные Кольца» Джонсон добавил туда столько танцевального свинга, что Коулмен Хокинс потом был вынужден придумать целое новое течение в джазе, только чтобы вытеснить эту мелодию из головы. Именно эту версию я слышал в «Кафе де Пари», когда мы с Симоной танцевали.

Вестигий, исходящий от тела Микки Костяшки, звучал как тромбон. От Сайреса же Уилкинсона слышалась мелодия альтового саксофона. На этих инструментах они и играли при жизни. Генри Беллраш играл на корнете, однако его в Кафе де Пари я не слышал.

Зато слышал Кена «Змеиные Кольца» Джонсона и его «Оркестр Западной Индии», в полном составе погибший в этом кафе более семидесяти лет назад.

Совпадением это быть не могло.

НА следующее утро, отпросившись у Найтингейла с отработки заклинаний, я отправился в Кларкенвел, в Архив Большого Лондона. Лондонская Корпорация[126] – это организация, призванная следить, чтобы Сити, финансовое сердце Лондона, не отравила новомодная демократия, то и дело поднимающая свою уродливую голову последние двести лет. Если власть капитала годилась для Дика Уиттингтона[127], утверждает Корпорация, то и для Лондона двадцать первого века она тоже вполне сгодится. В Китае-то, в конце концов, это работает.

Корпорация также хранит старые архивы Совета Лондонского Графства. Их библиотека находится в простом, но элегантном здании в стиле ар-деко, с белыми стенами и серым ковром на полу. Я показал удостоверение одной из сотрудниц, она выдала мне список литературы и объяснила, как заказывать нужные материалы. А еще предложила просмотреть электронный каталог фотографий.

– Что, глухое дело? – сочувственно спросила она.

– Совсем глухое, – кивнул я.

Первым из хранилища доставили заказ номер LCC/CE/4/7 – картонную коробку, полную бумажных папок, стянутых пыльными белыми ленточками. Мне нужен был документ номер 39, датированный восьмым марта 1941 года. Дата была указана на обороте конверта, и я, развязав ленточку, извлек листок со статьей, напечатанной красной типографской краской на бледно-желтой бумаге. Это означало, по словам библиотекарши, что данный документ был скопирован и в руках у меня дубликат. На нем был гриф «СЕКРЕТНО» и заголовок: «Оперативная сводка, 9 марта 1941 года, 6.00».

Здесь перечислялись, в порядке значимости, повреждения железных дорог и станций, телефонных узлов, электросетей, доков, дорог, больниц и административных зданий. Разбомбили детскую больницу Св. Томаса в Ламбете, однако дальше я прочел, что там никто не погиб. Облегченно выдохнул и сам удивился – ведь эти события происходили за полвека до моего рождения. Дальше, на середине третьей страницы, я нашел то, что искал: 2140, «Кафе де Пари», Ковентри-стрит. Потери: 34 человека погибли, около 80 тяжело ранены.

Пока несли остальные материалы, библиотекарь позвала меня к электронному каталогу – она нашла какие-то фотографии. В основном из «Дейли мейл», тамошний фотокорреспондент, скорее всего, прибыл на место сразу после бомбежки. На черно-белых кадрах не бросались в глаза неизбежные лужи крови. Но стоило приглядеться, и становилось ясно, что вот это продолговатое и серое, торчащее из-под стола, – кусок женской руки и что перед вами самый настоящий склеп. Кроме этой фотографии, было еще шесть из самого кафе и несколько кадров из госпиталя Черинг-Кросс, куда привезли тела. Навеки застывшее изумление на бледных лицах, кровавые простыни и нехитрый инструментарий военной хирургии.

Я уже пролистнул было эту фотографию, но там мелькнуло что-то смутно знакомое, и я решил взглянуть еще раз.

Трудно сказать, где снимали – возможно, на площадке, где разгружались машины «Скорой». Мимо камеры вели группу женщин, закутанных в шерстяные пледы, они шли, ссутулившись и опустив головы. Все, кроме одной – она смотрела прямо в камеру. Шок словно застыл на ее бледном узком лице. И я узнал это лицо, ибо видел в гримерке клуба «Мистериозо» в тот вечер, когда погиб Микки Костяшка.

Она назвалась Пегги. Как же ее зовут на самом деле?