Папа утверждает, что слово «лондонец» не имеет никакого отношения к тому, где ты родился. Он говорит, есть такие, кто просто прилетает на «Боинге-747» в Хитроу, показывает на миграционном контроле паспорт неважно какой страны, садится в метро и, доехав до Пикадилли-Серкус, выходит из поезда уже лондонцем. А есть и другие – кое-кто из них родился там, где слышны колокола Сент-Мэри-ле-Боу[136], и всю жизнь мечтает уехать куда-нибудь подальше. А воплотив свою мечту, обычно направляется в Норфолк, где высокое небо, плоский ландшафт и исключительно добропорядочное население. Это, по словам папы, единственная альтернатива переезду в Австралию – теперь, когда в Южной Африке процветает мультикультурализм.

Джерри Джонсон относился ко второму типу нелондонцев. По милости Господа он появился на свет в 1940 году в лондонском округе Финчли, а умер сейчас, в коттедже на окраине Нориджа, с откушенным пенисом. Последнее и стало причиной, по которой мы, то есть я вместе с самой страшной дамой в лондонской полиции, ее «бойфрендом для прикрытия» и еще двумя копами на мотоциклах гнали теперь по трассе М11, изредка замедляясь до сотни миль в час. В два пополуночи мы свернули на местную магистраль, почти не сбавляя скорости. Итого путь до места преступления занял всего девяносто минут, и это нас очень обрадовало. В отличие от того факта, что полиция Норфолка уже успела забрать труп. Возмущенная Стефанопулис вместе со старшим инспектором Томпсоном пошла откусывать головы местным коллегам, благодаря чему я успел сам глянуть на место преступления.

– Следов взлома не обнаружено, – сообщил констебль Троллоп.

Вопреки папиным предубеждениям, здешнее отделение полиции составляют не сплошь тупицы. Явных дегенератов тоже не наблюдается. А если те мамины кузен с кузиной из Нориджа, которые целовались у нас в гостиной, все-таки заделали потом ребенка, то служить в полицию он точно не пошел. Посему вместо него я обнаружил здесь констебля Дэвида Троллопа, исполнительного и разумного молодого человека, из тех, что неизменно радуют душу любого местечкового начальника, воображающего себя министром внутренних дел.

– Думаете, он сам открыл убийце дверь? – спросил я.

– Судя по всему, да, – ответил Троллоп. – А вы как считаете?

Офицеры полиции, словно африканские матроны на свадьбе, мгновенно «считывают» любые, даже самые незаметные различия в статусе друг друга. Мы с Троллопом были в одном звании и примерно одного возраста, однако для меня неудобство нахождения на его территории компенсировалось тем, что я приехал на мощном «Ягуаре XJ», явно позаимствованном у отдела дипломатической защиты. Между нами установилось эдакое неловкое дружелюбие. И, подобно тем же африканским матронам, вместе приглядывающим, как бы кто не плеснул чего покрепче в чашу для пунша, мы готовы были действовать сообща без досадных эксцессов.

– У него была охранная сигнализация? – спросил я.

– Да, – кивнул Троллоп, – и очень неплохая.

Коттедж представлял собой неказистое здание из красного кирпича, построенное, наверное, в начале восьмидесятых. Проектировал его явно какой-то архитектор-недоучка, который задумал вроде бы ар-деко, а получилось нечто в стиле Трейси Эмин[137]. Внутри дом был таким же блеклым, как и снаружи. Диван из «Мира кожи», унылая сборная мебель, встроенная кухня. И целых три спальни, что меня изрядно удивило.

– У него есть семья? – спросил я.

Троллоп сверился со своим блокнотом:

– Разведен, есть дочь и внуки. Все живут в Австралии, в Мельбурне.

Две гостевые спальни выглядели так, будто перестановку там последний раз делали в восьмидесятых. Они были чистыми, опрятными – и нежилыми. Троллоп сказал, какая-то полячка дважды в неделю приходила к Джонсону «помогать по хозяйству».

– Она и обнаружила труп, – добавил он.

В хозяйскую спальню без защитных костюмов пока заходить было нельзя. Я остановился на пороге, стал рассматривать кровать. Простыни и подушки забрали криминалисты, но матрас остался на месте, и на нем, чуть ниже середины, темнело красновато-бурое пятно. Туда натекло слишком много крови с трупа, и она не успела высохнуть. Я чувствовал ее запах, даже когда пошел осматривать другие комнаты. Перчатки я с собой взял, но все равно попросил пару у Троллопа, чтобы дать ему почувствовать себя хозяином территории.

Если смерть Джонсон принял в спальне, то большую часть жизни он, несомненно, провел в гостиной, в компании огромного плазменного телевизора и DVD-плеера. Пульты от них все еще лежали на журнальном столике, на газете «Радио Таймс». Еще здесь стоял антикварный письменный стол с откидной крышкой. По словам Троллопа, его еще не обработали дактилоскопической пылью, поэтому мы к нему даже подходить не стали. Была здесь и пара книжных шкафов, сквозь их стеклянные дверцы виднелись многочисленные книги в мягких бумажных обложках. С шестидесятых там сохранились «Пингвины», «Пантеры» и «Корги», а с семидесятых – Лен Дейтон, Ян Флеминг и Клайв Касслер. Смахивало на секцию художественной литературы в благотворительной лавке. Полки были парные: нижняя служила подставкой для верхней, была чуть глубже и с непрозрачными дверцами. Очень осторожно, поскольку шкафы тоже еще не обрабатывали, я поочередно открыл нижние секции, но они оказались пусты, если не считать пары каких-то клочков бумаги. Их я тоже не стал трогать до прихода криминалистов.

На стене висела пара очень неплохих картин со сценами охоты, а также фото в рамке: группа выпускников Хендона на фоне колледжа. Я так и не смог определить, который из этих ребят в новенькой форме Джерри Джонсон. Рядом висела фотография, где он получает почетную грамоту из рук какого-то старшего офицера. Как я позже выяснил, ни много ни мало самого сэра Джона Уолдрона, служившего Комиссаром Лондонской полиции с 1968 по 1972 год. На каминной полке стояли многочисленные семейные фото. Свадьба: много гостей в пресловутых фраках и с бакенбардами. Дети, мальчик и девочка, в разном возрасте: совсем маленькие, потом в начальной школе, потом за границей, на бледно-желтом пляже, на берегу какого-то зеленого океана. Пару кадров сняли здесь, во дворе коттеджа, детям на них примерно девять-десять лет. И все. Больше ни одной фотографии. Прикинув в уме, я определил, что последнее фото сделали в самом начале восьмидесятых. То есть больше тридцати лет назад.

– Его родственники в Австралии живы и здоровы? – спросил я. – Не разбились на машине, не погибли еще как-нибудь столь же трагически?

– Я уточню, – ответил Троллоп. – Но почему вы спрашиваете?

– Ни единой фотки за тридцать лет – как-то странно получается, – сказал я.

Еще пара фотографий стояла вторым рядом, скрытая портретами жены и детей. На них, как и на свадебной, были джентльмены с бакенбардами и в пиджаках со старомодно широкими лацканами. Бар, в котором это снимали, показался мне смутно знакомым, и внезапно я с удивлением узнал «Френч-Хаус» в Сохо. И понял, что вон тот щеголь в бархатном пиджаке и рубашке с жабо – еще совсем молодой Александер Смит, хозяин ночного клуба.

– Случайно, нет подробностей о его карьере? – спросил я.

Троллоп полез в блокнот, но я и так знал: большую часть своей карьеры суперинтендант Джонсон провел в пределах Сохо.

– Он возглавлял Департамент уголовного розыска Центрального Вест-Энда, а до этого служил в каком-то ОБП, – сказал Троллоп.

ОБП – это отдел борьбы с порнографией, самая коррумпированная часть самого коррумпированного Департамента Лондонской полиции. И служба Джонсона пришлась на самое отравленное коррупцией десятилетие, считая с тех времен, когда лондонские «охотники на воров»[138] перестали получать плату от Короны.

Неудивительно, что на фото был Александер Смит. Отдел по борьбе с порнографией крышевал стрип-клубы и магазины с порнофильмами. Схема была такая: платите им много-много денег, и они пропускают ваше заведение при плановой проверке. А если не пропускают, то заблаговременно и неоднократно предупреждают о ней, чтобы вам хватило времени перебазировать куда-нибудь весь «крупняк». В качестве бонуса парни в синем «за стаканчик» могли устроить обыск у ваших конкурентов, конфисковать товар у них, а потом продать его вам прямо со склада улик в Холборне. Становилось понятно, каким образом Джонсон мог позволить себе так рано уйти на пенсию – а также, возможно, почему он был вынужден это сделать.

Эта мысль заставила меня еще раз взглянуть на журнальный столик, где лежали пульты. Я опустился на корточки около тумбы для телевизора. Это был обыкновенный дешевый хлам из ДСП, с серым глянцевым покрытием. С таких обычно нереально вытереть всю пыль – мешает дикое количество проводов, торчащих из телевизора сзади.

– Помогите-ка мне, – сказал я и объяснил Троллопу, что нужно делать. Осторожно, чтобы не захватать пальцами поверхность, мы взяли DVD-плеер за один бок и приподняли. Под ним обнаружился меньший по площади светлый прямоугольник. Что-то небольшое лежало там долгие годы, не позволяя накапливаться пыли. Я кивнул Троллопу, и мы так же аккуратно вернули плеер на место.

– Что скажете? – спросил Троллоп.

– У него был видеомагнитофон, – сказал я, указывая на пульты. Один от телевизора, другой от плеера, а третий…

– Ну, надо же! – удивился Троллоп.

– Скажите криминалистам, что из дома вынесли все видеокассеты.

– Но зачем ему видеомагнитофон? – спросил Троллоп. – Вот вы знаете кого-нибудь, у кого еще стоит дома видеомагнитофон?

– Возможно, у него были какие-то материалы, которые он опасался цифровать, – предположил я.

– Это в наше-то время? Там должен быть какой-то совсем запрещенный контент. Детское порно, или секс с трупом, или… ну не знаю, душение котят?

– Надо допросить его бывшую жену, – сказал я, – возможно, она что-то знает.

– Да, может, потому и бросила его, – кивнул Троллоп. – Как насчет командировки в Австралию, коллега?

– Нам не светит, – вздохнул я. – Констеблей никогда не посылают за границу. Для этого всегда есть «более опытные офицеры» – они и ездят на халяву.

Он тоже вздохнул, и некоторое время мы хмуро молчали.

– Если бы вам позарез надо было спрятать нечто от посторонних глаз, куда бы вы это дели? – спросил я.

– В сарайчик в саду, – не задумываясь ответил Троллоп.

– Серьезно?

– Да, мой папа именно там хранил свою травку.

– Да ладно?

– В здешних местах есть традиция курить то, что сам вырастил.

– И вам никогда не хотелось арестовать его за хранение?

– Разве что под Рождество, – усмехнулся Троллоп.

В идеале надо было бы пойти в сад и осмотреть сарайчик самолично, но в наше время нельзя топтаться на месте преступления без разрешения криминалистов. А они заявили, что не пустят нас туда, пока не осмотрят газон на предмет следов. А газон они смогут осмотреть только утром. Ну и ладно, решили мы и отправились излагать Стефанопулис результаты наших поисков. Она была очень довольна и выдала нам щедрое вознаграждение в виде сэндвичей и кофе. Правда, пришлось выйти со двора коттеджа, чтобы не загрязнять крошками место преступления. На улице внезапно оказалось холодно, но, к счастью, там стояли два полицейских микроавтобуса «Мерседес Транзит», и мы укрылись в одном из них. Даже здесь, рядом с Нориджем, небо казалось необъятным и каждую звездочку было видно.

– Городской ребенок, – усмехнулась Стефанопулис, заметив, как я поднял глаза.

Я поделился идеей отправиться в Австралию и допросить бывшую жену Джонсона. Стефанопулис одобрила, но сказала, что, по ее мнению, полиция штата Виктория отлично справится с этим сама и нет нужды посылать туда английского копа, вне зависимости от его опыта. Троллоп усмехнулся.

– Что смешного, констебль? – повернулась к нему Стефанопулис.

– Ничего, мэм.

Сэндвичи были из тех, что продают в круглосуточных ларьках на автозаправках. Они непостижимым образом сочетают в себе жирность и безвкусность. Мой, кажется, был с ветчиной и салатом, но я к нему едва притронулся. Стефанопулис разделалась со своим в два укуса.

– Мы должны выяснить, о чем Джонсон рассказал Данлопу, – сказала она.

– Думаю, о своей работе в отделе борьбы с порнографией, – предположил я. – О чем же еще?

– Ну, человек живет не только работой, – пожала она плечами.

– Нет, это не тот случай, – возразил я. – Но если у него были какие-то особые увлечения, то они как раз есть на пропавших пленках. И возможно, его и убили-то, чтобы их добыть.

– Ясно, – задумчиво протянула Стефанопулис, – ОБП, непонятные кассеты, плюс история для журналиста. Что это могло быть, какой-то грязный скандал из шестидесятых? Возможно, кто-то решил заткнуть ему рот. Если мы узнаем, о чем он рассказал, то поймем, у кого мог быть мотив.

Я упомянул о фото с каминной полки, на которых был Александер Смит.

– Кто такой? – спросила Стефанопулис.

– Импресарио в ночном клубе, – ответил я. – Причем уже давно, с шестидесятых. Правда, семидесятые и восьмидесятые провел в долгосрочном отпуске за границей.

– Бандит? – спросил Троллоп.

– Проныра, вот он кто.

– Как вы на него вышли? – спросила Стефанопулис.

– В ходе другого расследования, – осторожно ответил я, покосившись на Троллопа, ибо Стефанопулис не уточняла, что можно, а что нельзя говорить при коллегах из другого ведомства.

– Думаете, они как-то связаны?

– Не знаю, – ответил я, – но для начала стоит проверить.

Стефанопулис кивнула.

– Вы, – ткнула она мне пальцем в грудь, – сейчас ляжете спать. Завтра понадобитесь мне свежий как огурчик. А вы, – повернулась она к Троллопу, – кое-что сделаете, раз уж ваш босс отдал вас мне на растерзание.

– Есть, мэм, – сказал Троллоп.

– А что у нас завтра? – спросил я.

– Долгая душевная беседа с неким Александером Смитом, – ответила сержант.

СПАТЬ на заднем сиденье «Форда Транзит» оказалось неожиданно удобно. Я проснулся только утром, ясным и чертовски холодным, и был очень рад, когда констебль Троллоп посадил нас со Стефанопулис в «Форд Мондео» без маркировки и повез на железнодорожную станцию. По прибытии мы с ним обменялись номерами телефонов – чем больше рабочих контактов, тем лучше. Потом я отправился за кофе.

Станция Норидж – это классическая викторианская постройка: красный кирпич, чугунные стойки и стеклянный потолок. Со временем внутри налепилось множество пестрых сетевых ларьков с едой. Воодушевившись, я направился к «Аппер Краст», мечтая просто лечь там под краник кофемашины и открыть рот. Но в итоге ограничился двумя порциями двойного эспрессо и багетом с курицей тикка масала. Стефанопулис мой выбор не одобрила.

– Эту курицу забальзамировали, высушили и расплющили, а потом еще полили химикатами, – заметила она.

– А мне все равно, уж очень есть хочется, – ответил я.

Мы сели на экспресс до вокзала Ливерпуль-стрит. Стефанопулис показала удостоверение, и нас пересадили в первый класс, что на таком коротком маршруте означало чуть более широкие кресла и чуть меньше пролетариата в вагоне. Это полностью устраивало сержанта, ибо она уснула еще до того, как поезд тронулся.

Вай-фая в вагоне не было, поэтому я включил ноутбук, открыл в ПДФе «Латынь для чайников» и на полтора часа увяз в прилагательных третьего склонения. Когда до Ливерпуль-стрит оставалось минут двадцать и от дождливой мути за окном меня начало клонить в сон, позвонил Троллоп.

– Меня пустили в тот сарайчик, – сообщил он. – Я был прав, его дверь взломали.

Причем всех поставил в тупик способ взлома: замок просто аккуратно вынули вместе с небольшим куском двери вокруг него.

– Никто не понял, как это было сделано, – добавил Троллоп.

Я-то как раз понял: при помощи заклинания. Собственно говоря, я сам видел, как Найтингейл его использовал – в Парли, когда он открывал садовую калитку, ведущую к гнезду вампиров. Либо наш черный маг несколько расслабился, не подозревая, что здесь кто-то может его вычислить, либо же ему просто наплевать, что мы можем о нем знать.

По словам Троллопа, в сарае нашли обычный набор хлама: садовый инвентарь, цветочные горшки, запчасти от велосипеда и тому подобное.

– Вряд ли мы теперь сможем выяснить, пропало ли что-нибудь оттуда, – добавил он.

Но криминалисты все равно все засыпали дактилоскопическим порошком в поисках отпечатков. Результаты их экспертизы, фото выломанного замка и описание двух типов следов на газоне сейчас как раз загружали в файл Джонсона в ХОЛМС. Я поблагодарил Троллопа и пообещал, если будет что-то важное, сразу ему сообщить.

Стефанопулис, всхрапнув, открыла глаза, как раз когда мы подъезжали к станции. Пару секунд растерянно моргала, потом проснулась окончательно. Я выложил ей все, что услышал от Троллопа про сарай и замок.

– Вашего шефа не пора подключать? – спросила она.

На этот счет доктор Валид был категоричен.

– Пока нет, – ответил я. – Давайте сначала попробуем выбить признание из Александера Смита, шефу все равно нельзя вставать.

– Ах да, Смит, – вспомнила Стефанопулис. Поезд остановился. – Злодей старой закалки. Что ж, развлечемся малость.

Допрашивать удобнее всего в Центральном Вест-Энде, решила она. Это большое прямоугольное административное здание тридцатых годов на Сэвиль-Роу, отделанное дорогим портлендским известняком – наверняка чтобы скрасить его изначальную унылость. От самого Сохо его отделяет Риджент-стрит, и здесь находится штаб-квартира отдела по борьбе с проституцией и незаконной торговлей спиртным. Стефанопулис уговорила одного старого приятеля из этого отдела добыть нам Александера Смита. План был такой: заставить его ощутить, что он лишь мелкая сошка в огромном равнодушном механизме. Наша цель сочетала в себе идеи Кафки и Оруэлла, что доказывает, как опасно попадать на допрос к полицейским, превосходящим вас по уровню эрудиции. Для начала мы просто продержали Смита часа полтора в кабинете для допроса, а сами в это время сидели в столовой, пили отвратный кофе и набрасывали примерный сценарий грядущей беседы. То есть Стефанопулис набрасывала, а я, в соответствии с передовыми практическими методиками, аккуратно складывал документы в папку.

Александер Смит действительно провел семидесятые и восьмидесятые за границей – на юге Испании, возле Марбельи, на печально известном Берегу Бандитов. Там жили многие решительные джентльмены средних лет, на вид солидные, как Рэй Уинстон, но их моральные принципы были не крепче мокрой бумажной салфетки. Смит действительно был злодеем старой закалки, но злодеем хитрым и умным, и никому до сих пор не удавалось ни уличить его в чем-то, ни привлечь к ответственности. Он владел клубом, но основной доход получал за посредничество между порномагнатами Сохо и купленными копами. В буквальном смысле знал, где там собака (и не только она) зарыта, и, естественно, ожидал, что об этом речь у нас и пойдет.

– А ведь он боится, – заметила Стефанопулис. – Ни адвоката не потребовал, ни позвонить никуда не захотел. Как будто хочет, чтобы его закрыли.

– Да, но почему не просит о защите?

– А такие, как он, никогда не просят, – махнула рукой Стефанопулис. – И вообще предпочитают разговаривать с копами, только если хотят их подкупить. Но он действительно чего-то боится, и нам надо выяснить, чего именно. Так что сейчас вставим ножик меж створками, повернем – и наша улитка откроется.

– Ммм… может, все-таки устрица? – переспросил я.

– Делайте, что я скажу, – буркнула Стефанопулис.

– А если речь зайдет о… моей сфере ответственности?

Стефанопулис хмыкнула.

– Что ж, если нас занесет на этот «уголок в чужих полях»[139], вы зададите необходимые вопросы, – сказала она. – Но действуйте осторожно и разумно – я не люблю пинать кого-то ногой под столом, это непрофессионально.

Допив свой мерзкий кофе, мы по-быстрому обсудили, что из бумаг возьмем с собой. Следователи, готовясь к допросу, частенько подкладывают в свои папки стопку-другую фальшивых документов. Подозреваемый, увидев этот фолиант, должен понять: мы тут в полиции уже все про него знаем и в его интересах не тратить время попусту, а быстренько рассказать, что известно ему. Но Стефанопулис подозревала, что такой стреляный воробей, как Смит, на это не купится. И потом, мы хотели убедить его, что сведения, которые он может сообщить, не очень-то и важны.

– Ему от нас что-то нужно, – сказала сержант, – и он хочет, чтобы мы вынудили его сказать, что именно. Чем убедительнее мы покажем, что нам на него плевать, тем разговорчивее он будет.

Смит снова был в своем синем пиджаке. Но на этот раз его бледные щеки покрывала щетина, а воротник строгой, идеально подобранной рубашки был расстегнут. Мы демонстративно долго возились с магнитофоном, потом так же обстоятельно представились и зачитали Смиту его права.

– Напоминаю, вы не находитесь под арестом и в любой момент можете по собственному желанию прервать нашу беседу.

– Что, серьезно? – переспросил Смит.

– Вы также имеете право пригласить адвоката или иное лицо, представляющее ваши интересы.

– Да-да, я знаю, – кивнул Смит, – давайте же приступим.

– Так вам не нужен адвокат? – уточнил я.

– Не нужен мне никакой адвокат!

– Вы так торопитесь, – заметила Стефанопулис. – У вас срочные дела? Или, может быть, вас кто-то ждет?

– Чего вы хотите? – занервничал Смит.

– А мы, собственно, хотим понять, каким образом вы замешаны в ряде преступлений, – ответила Стефанопулис.

– Каких преступлений, о чем вы! – вскинулся Смит. – Я тогда был честным бизнесменом, владельцем клуба, вот и все!

– Тогда – это когда? – уточнил я.

– В прежние времена, – сказал Смит, – вы же об этом, верно? Я действительно был честным бизнесменом.

– Видите ли, Смитти, – улыбнулась Стефанопулис, – я служу в полиции не первый день и вообще не верю, что бизнесмены бывают честные. И констебль вот тоже не верит, ибо состоит в Революционной партии рабочих и полагает любую форму частной собственности преступлением против рабочего класса.

Вот это был неожиданный поворот. Пришлось импровизировать.

– Власть – народу! – сумел выдавить я.

Смит таращился на нас как на сумасшедших.

– Ну, так что насчет прежних времен, Смитти, – продолжил я, – и грязных дел, в которых вы были замешаны?

– Ну, я был не ангел, конечно, – сказал Смит, – и готов признать, что в свое время приходилось мне торговать… не самыми полезными веществами. Отчасти поэтому я и уехал за границу. Хотел отвлечься от всего этого.

– А почему вернулись?

– Затосковал по старой доброй Англии.

– Неужели? – поднял я брови. – Вы же говорили, здесь была полная задница.

– Да, но в этой заднице хотя бы говорили по-английски.

– Да у него просто кончились деньги, – вставила Стефанопулис. – Так, Смитти?

– Я вас умоляю, – улыбнулся он, – я мог купить и вас, и остальных старших чинов в этой конторе, и еще бы на квартиру в Мейфэре осталось.

– Ну, поделитесь со мной, раз так, – усмехнулась Стефанопулис, – сделаю новый загон для кур. Да и моя все хочет соорудить теплицу побольше.

Смит не собирался говорить ничего такого, что можно истолковать превратно или путем коррекции записи перефразировать под признание вины, и просто иронично улыбнулся.

– Значит, вы не из-за денег вернулись, – заключил я, – так из-за чего же?

– Я отправился в Марбелью, потому что сделал свой выбор, – ответил он, – и отошел от дел. Купил прелестную виллу, поселился там с женой – и честное слово, нам было так хорошо вдали от вечного дождя, холода и всей этой мерзости! Да, все было хорошо – до этих гребаных восьмидесятых, когда появились русские. Как только они добрались до большой кормушки, то принялись стрелять и калечить народ почем зря. Даже в собственном доме никто не чувствовал себя в безопасности. И я подумал: раз уж приходится терпеть этих ублюдков, это можно делать и на родине.

– Ну, что ж, в Марбелье убыло, в Лондоне прибыло, – кивнула Стефанопулис, – не так ли, констебль?

– Точно, – кивнул я, – вы принесли на серые улицы старого Лондона долгожданный колорит.

Из документов, которые Стефанопулис выпросила у Агентства по борьбе с серьезной организованной преступностью, мы знали, что на самом деле Александер Смит вернулся в Англию, прогорев на торговле наркотиками. Его товар периодически арестовывали в Испании и в Амстердаме, и когда он наконец сел в самолет до Гэтвика, в Марбелье у него оставались только долги и жена, которая впоследствии ушла к какому-то бразильскому дантисту. Смит, должно быть, очень страдал.

– Откуда вы родом? – спросил он меня.

– А вы как думаете?

Первейшее и непреложное правило ведения допроса – никогда не разглашать никакой информации, особенно о себе.

– Не знаю, – сказал он. – Я теперь, похоже, вообще мало что знаю.

– А Джерри Джонсона знаете? – спросила Стефанопулис.

– Это еще кто? – фыркнул Смит. Однако он вздрогнул, и от меня это не укрылось.

– Старший инспектор Джонсон, – сказал я, выложив на стол одну из тех фотографий, что мы нашли у него в доме. Лицо Смита вытянулось от удивления.

– Так я здесь из-за Грязнули Джонсона? – ахнул он. – Этого старого хрена?

– Ага, значит, его вы знаете, – заметил я.

– Да, он вечно таскался по Сохо и вымогал у народа деньги, – сказал Смит, – как и остальные чертовы копы. Да они и сейчас продолжают. Ну и как там наш старый Грязнуля? Я слыхал, его выгнали со службы.

Я был готов предъявить Смиту свеженькое фото Джерри Джонсона, полученное от криминалистов: он лежит нагишом на кровати, с откушенными причиндалами. Но Стефанопулис легонько стукнула указательным пальцем по столу – это означало, что нужно повременить. Приглядевшись к Смиту, я заметил, что нога у него снова дрожит, как тогда, в кабинете. Нет, мы, конечно, хотели его припугнуть – но не до такой степени, чтобы он рухнул в обморок или попытался сбежать.

– Его вчера убили, – сказала Стефанопулис, – в собственном доме в Норфолке.

Плечи Смита опустились. Облегчение, сожаление, отчаяние? Трудно было сказать.

– А ведь вы уже знали, – сказал я, – верно?

– Не понимаю, о чем вы.

– Вчера, – напомнил я, – когда я к вам заходил, вы уже это знали. Потому вас и колотило, потому вы и поставили у двери громилу Без Шеи.

– До меня дошли кое-какие слухи, – тихо сказал Смит.

– Какие именно? – спросила Стефанопулис.

– Что кое-кто, кого я считал мертвым, на самом деле жив.

– И как же его зовут?

– Джонсон водился с ним. Странный такой тип, на волшебника похож.

– Карточные фокусы, что ли, показывал? – «не поняла» Стефанопулис.

– Нет, не в этом смысле, – помотал головой Смит. – Что-то вроде настоящего колдовства вуду, только тот тип был белый.

– Вуду, говорите? – вклинился я. – То есть он вызывал духов, чтобы они в него вселялись, проводил ритуалы и приносил жертвы?

– Не знаю, – ответил Смит, – я старался держаться подальше.

– Но при этом думаете, что он взаправду умеет колдовать? – переспросил я.

– Не думаю, – сказал Смит, – я это видел.

– Что видели?

– Ну, мне кажется, что видел, – сказал Смит и как будто весь съежился, вжав голову в плечи. – Да нет, вы не поверите.

– Лично я и не собираюсь вам верить, – пожала плечами Стефанопулис. – А вот констеблю Гранту платят как раз за то, чтобы он верил в невероятное. Так что он вынужден верить и в фей, и в волшебников, и в троллей.

– И в хоббитсов, – добавил я.

– Вам смешно, да? – ощерился Смит. – А помните Ларри Пирсингема – все звали его Ларри Жаворонок, потому что он любил ходить на дело с утра пораньше? Помните его?

– Я не такая старая, как вы думаете, – поморщилась Стефанопулис. Я записал имя.

– Подробностей не знаю, но он вроде бы разозлил того колдуна…

– У него есть имя?

– У кого?

– У колдуна. Как его звали?

– Не знаю, – дернул головой Смит, – между собой мы его звали просто колдуном, а вообще предпочитали не упоминать без крайней нужды.

– Так что произошло с Ларри Жаворонком? – спросил я.

– У Ларри было много знакомых в Сомерз-Тауне – грабители, убийцы и иже с ними. Люди, которые в те дни проворачивали серьезные дела. С такими нельзя было не считаться – понимаете, о чем я?

Мы понимали. Сомерз-Таун, концентрированный рассадник преступности, расположился между вокзалами Юстон и Сент-Панкрас. До того как полиция начала использовать ротвейлеров, именно в таких районах народ держал в прихожих обрезы на случай прихода непрошеных гостей или налоговой службы.

Ларри, когда не грабил багажные вагоны с ценностями, подрабатывал вооруженным охранником у разных порномагнатов, сутенеров и тому подобных субъектов. И вот однажды он просто пропал. Его подружка потом ходила, спрашивала, не видел ли его кто. Но никто не видел.

– Да не особо-то его и искали, – добавил Смит.

Месяц спустя в «Акрополе» на Фрит-стрит состоялся большой праздничный банкет. Там в полном составе присутствовала банда Сомерз-Тауна и некоторые избранные представители сливок криминального сообщества Сохо.

– По какому поводу был банкет? – спросила Стефанопулис.

– Да не помню я, – сказал Смит, – и вряд ли кто вообще помнит.

«Акрополь» был рестораном греческой и кипрской кухни: много жареного мяса, рыбы и оливок.

– Нормальная греческая харчевня, – сказал Смит, – не то что эти курдские тошниловки.

– Если там собрались только истинные злодеи, как же туда попали вы? – поинтересовалась Стефанопулис.

– У меня была доля в некоторых их предприятиях, – сказал Смит, – но пришел я в основном потому, что они меня пригласили. А когда такие люди приглашали вас куда-то, не пойти было нельзя.

За первые два часа банкета Смит не заметил ничего необычного. Потом, когда еда на столе почти иссякла, два официанта внесли в зал огромный серебряный поднос с высокой крышкой и, убрав грязную посуду, водрузили его в центре стола.

– Это еще что? – спросил Майкл «Мик» Маккаллоу, который теперь, если не стоял во главе банды, наверняка сидел в тюрьме или уже лежал в могиле. – У меня вроде не день рождения.

Кто-то предположил, что там стриптизерша.

– Лилипутка, что ли? – усмехнулся Маккаллоу, протянул руку и снял крышку с подноса. Там лежала голова Ларри Жаворонка – совсем свежая, словно только что отрезали. Украшенная ни много ни мало омелой и остролистом. Эту деталь я на всякий случай тоже записал в блокнот – вдруг пригодится.

Банда Сомерз-Тауна по определению состояла из крутых ребят, которые сами иногда не прочь пустить кому-нибудь кровушки. Они хорошо умели припугнуть любого, и их трудно было сбить с толку такой мелочью, как голова на блюде.

– Это, – сказал Маккаллоу, – самый бездарный стриптиз из того, что я видел.

Все расхохотались и умолкли как по команде, когда голова заговорила.

– Помогите мне, – произнесла она.

Голос был вроде бы самого Ларри Жаворонка, но какой-то свистящий, словно шел из трубы. Вот это уже припугнуло ребят из банды основательно. Все повскакали с мест, опрокидывая стулья, и только Майкл Маккаллоу, не будучи суеверным, остался сидеть.

– Это же просто фокус, идиоты, – рявкнул он, схватил поднос обеими руками и перевернул.

– Думаю, он ожидал, что в столе окажется дыра, – сказал Смит. – Честно говоря, и я ожидал того же. Но дыры там не было, как и Ларри, то есть его тела.

Голова, подскакивая, покатилась по столу и упала на пол. И все эти крутые парни, грабители и убийцы, бросились к выходу, визжа, как перепуганные девчонки. Но не Мик Маккаллоу – надо отдать ему должное, это был храбрец. Встав со своего места и обойдя вокруг стола, он наклонился, поднял голову за волосы и тряхнул ею, показывая остальным.

– Это просто дурацкий розыгрыш! – крикнул он. – А вы трясетесь, как бабы!

– Мики, – сказала голова Ларри. – Ради бога, прошу тебя, помоги.

– Что ответил Маккаллоу? – спросила Стефанопулис.

Каблук Смита отбивал по полу частую дробь.

– Не знаю, – сказал он. – Я вместе со всеми вылетел оттуда пулей. После этого никто ни разу больше не говорил ни о том вечере, ни о Ларри Жаворонке. Ресторан скоро закрылся. Я залег на дно, собрал денег и уехал из страны.

– Чего хотел тот колдун от старшего инспектора Джонсона? – спросила Стефанопулис.

– Того же, что и все, – ответил Смит. – Чтоб тот обезопасил его дела от излишнего интереса служб правопорядка.

Я спросил, что за дела.

– Клуб, – ответил Смит. – На Брюер-стрит.

– На Брюер-стрит нет никакого клуба, – возразил я.

– Это был очень закрытый клуб.

– И что Джонсон получал взамен? – спросила Стефанопулис.

– У Грязнули Джонсона были свои предпочтения. О да, еще как были. И весьма своеобразные, – сказал Смит.

– Какие же? – спросила Стефанопулис. – Наркотики, казино, выпивка, девочки – что именно?

– Секс, – ответил Смит.

– А конкретнее? – спросил я. – С мальчиками, с девочками, с собственными носками, с овцами?

– Последнее, – кивнул Смит.

– С овцами? – нахмурилась Стефанопулис. – Издеваетесь, что ли?

– Не могу сказать, что прямо с овцами, – пояснил Смит, – но точно с кем-то звероподобным. Знаете, что такое девушка-кошка?

– Видел в аниме, – сказал я, – это девушки с кошачьими ушами и хвостом. По-моему, их называют неко-тян.

– Храни Господь японцев, а? Без них мы бы и не знали, как такое назвать, – сказал Смит.

– Вот чего хотел Джонсон. Девушек-кошек.

– То есть девушек в костюмах кошек? – уточнила Стефанопулис.

– Послушайте, – выдохнул Смит, – я ничего об этом не знаю и дал себе слово туда не лезть. Но костюмы кошек? Нет, об этом я не слышал. Зато слышал о физических уродствах.

– И он еще был здесь? – спросила Стефанопулис.

– Кто? – не понял Смит.

– Тот колдун. Был он в Лондоне, когда вы затосковали по родине и решили вернуться?

– Нет, его здесь не было, – покачал головой Смит. – Я специально навел справки заранее. Если б он был здесь, я бы направился в Манчестер.

– Серьезно? – переспросил я. – В Манчестер?

– Или в Блэкпул, если бы решил, что Манчестер слишком близко.

– Так куда же он делся?

– Понятия не имею.

– И кто же тогда убил Джерри Джонсона? – приняла эстафету Стефанопулис.

– Не знаю, – пролепетал Смит. Нога его задергалась еще сильнее.

– Это был он? Колдун? – продолжала сержант.

– Не знаю.

– Колдун или нет, черт вас дери?!

Смит замотал головой из стороны в сторону.

– Вы просто не понимаете, о чем спрашиваете, – прошептал он.

– Но вы же находитесь под нашей защитой, – напомнила ему Стефанопулис.

– Да что вы знаете об этом, а? – огрызнулся Смит. – Ничего, ничего вы не знаете!

– Констебль, прошу вас, покажите ему, – велела Стефанопулис.

Раскрыв ладонь, я выпустил шар-светлячок, для пущего эффекта сделав его ярко-красным и даже с искорками внутри.

Смит потрясенно уставился на него. Мне было приятно.

– Видите, мы знаем, о чем говорим, – сказал я. Для демонстрации я выдал совсем слабенький импульс, дабы не испортить нашу электронику. Но все равно с тревогой глянул на магнитофон и на всякий случай выключил его.

Смит продолжал таращиться на меня.

– Ну, дела, – сказал он, – с каких это пор у нас появились копы-волшебники?

– Со времен Боу-стрит, – ответил я.

– Ну, да, – хмыкнул он, – и где ж вы были, когда Ларри Жаворонку снесли башку?

Вот это был хороший вопрос. И я намеревался при первой же возможности задать его Найтингейлу.

– Ну, это было аж в семидесятые, – сказал я. – Теперь-то все иначе.

– А вообще, вы всегда можете вернуться в Марбелью, – доброжелательно посоветовала Стефанопулис.

– Или отправиться в Манчестер, – добавил я.

– Или в Блэкпул.

– Да, будете устраивать стрип-шоу на Фестивале света[140].

– Есть еще один тип, – сказал вдруг Смит. – Еще один чертов волшебник, откуда только взялся. Не было, не было, а тут вдруг взял и появился.

– Когда именно? – спросил я.

– Летом, – ответил Смит, – через пару недель после пожара в Ковент-Гардене.

– Вы его видели?

– Не видел, – покачал головой Смит, – и никто не видел.

– Тогда как же вы узнали, что он появился? – удивилась Стефанопулис.

– Вы, современные копы, думаете, что все на свете можете разнюхать, – усмехнулся Смит, – но я вам вот что скажу: Сохо – моя вотчина и моя территория. А я, как тигр, всегда чувствую на своей территории чужих. Черт возьми, да я тут же узнаю, стоит кому-то открыть здесь китайскую забегаловку. И злодея такого пошиба не почуять никак не мог.

Он глянул на нас с презрительной жалостью:

– Копы старой закалки тоже почуяли бы, даже такой придурок, как Джонсон, просек бы, что что-то не так.

– И принялся бы искать, с кого бы теперь стрясти взятку? – предположила Стефанопулис.

– Чего ж еще от вас ждать? – пожал плечами Смит.

– И почему вы не смылись? – спросил я.

– Теперь я не лезу куда не надо, – ответил Смит. – У меня нынче совсем другие клиенты, я честно зарабатываю себе на жизнь. Так чего мне бояться? И потом, я ведь вложил в свой бизнес все, что имел.

– Так что изменилось? – не понял я.

– Думаю, дело в вас, – сказал Смит. – После нашей первой встречи, не успели вы уйти, как заявился он и уселся в то же самое кресло.

– Кто явился? – переспросила Стефанопулис.

– В том-то и загвоздка, – покачал головой Смит, – не знаю. Я помню голос, помню, что он сказал, а вот лица не помню.

– Как это не помните лица?

– А вы всегда помните, куда дели долбаные ключи? – огрызнулся Смит. – Вот и со мной так было: помню, что он приходил и сидел напротив меня, но как выглядел – не помню, хоть убейте.

– А откуда вы тогда знаете, что это был именно волшебник? – не унималась Стефанопулис.

– У вас что, с ушами проблемы? Думаете, я с ума сошел? Коровье бешенство подцепил? Я лица не могу вспомнить – это, по-вашему, нормально?

Стефанопулис глянула на меня, но я в ответ только пожал плечами. С точки зрения магической службы за то, что я сейчас делал, мне должны были бы доплачивать. И еще в животе внезапно похолодело от предчувствия, что два наших дела начинают потихоньку сливаться в одно.

– И чего хотел мистер Незапоминаемый? – поинтересовался я.

– Спрашивал про ту же девочку, что и вы, – ответил Смит.

– Про Пегги?

Смит кивнул:

– Он спросил, что я знаю о ней, что знаю о вас и присутствовал ли я на дебюте Ларри Жаворонка. Так и сказал, «на дебюте».

Стефанопулис явно напряглась. Она хотела знать, кто такая Пегги, но второе железное правило ведения допроса гласит, что следователи должны держаться единым фронтом. То есть нельзя задавать друг другу вопросы в присутствии подозреваемого. По факту это бы нарушило и первый пункт, «никогда не разглашать никакой информации», но мы в полиции любим четкие и понятные правила.

– Вы точно уверены, что это какой-то другой волшебник? – спросила Стефанопулис.

– Ну, он был молодой и выглядел эдаким щеголем – вот и все, что я могу сказать.

– А где находился клуб прежнего колдуна? – спросил я.

– Поверьте, вам лучше не знать, – прошептал Смит.

– А я хочу знать, Смитти, – сказал я. – Непременно хочу, вот ведь какая штука.

ЕСЛИ по срокам нет аврала, то никто обычно не мчится на место обыска и не выносит дверь с ноги. Собственно говоря, это не так уж просто – я, например, в прошлый раз сломал палец на ноге. В коммерческие помещения попасть гораздо труднее, чем в жилые дома. Поэтому мы сперва уточнили, свободна ли группа захвата, а потом вызвали ее на вторую половину дня. Затем запросили ордер на обыск согласно параграфу восьмому «Закона о предоставлении доказательств при расследовании преступлений», используя в заявке тщательно подобранные цитаты из показаний Александера Смита. Я говорю «мы», хотя работа с отделом по расследованию убийств как раз тем и хороша, что у Стефанопулис есть толпа подручных. Их она и загрузила бумажной работой, сами же мы направились в «Барлингтон Армз» хлебнуть чего-нибудь крепкого, ибо заслужили.

В унылые старые времена в баре для копов пол покрывал линолеум, стены были обшиты деревянными панелями, потемневшими от табачного дыма, а медную отделку можно было смело считать антиквариатом, поскольку ее никто никогда не менял. Но времена изменились, и теперь здесь в зале на втором этаже можно заказать хрустящего картофеля и вполне съедобных жареных колбасок в луковом соусе. Они очень хороши с сидром «Скрампи Джек» – то, что надо после тяжелого утреннего допроса.

Стефанопулис взяла картофельный суп, салат с рукколой и порцию односолодового виски. В углу я заметил систему караоке и спросил, часто ли ею пользуются.

– Это вы еще на соревнованиях не бывали, – хмыкнула Стефанопулис. – Отдел по борьбе с проституцией против отдела искусства и антиквариата. Прошлый раз они вошли в такой раж, что даже подрались, и теперь песню I will survive тут петь запрещено. Ну, валяйте, рассказывайте про ваше дело.

И я выложил ей все о погибших джазменах и о своих поисках существа – или существ, – которое ими питается.

– Джазовые вампиры, – протянула Стефанопулис.

– Зря я все-таки придумал это название.

– Как думаете, для чего они нашему магу?

– Без понятия, – покачал я головой. – Может, хочет изучить, а может, подчинить себе. Трудно сказать, мы слишком мало знаем.

В этот момент один из ее подручных, констебль с довольно кислым лицом, принес подписанный ордер на обыск. Она дождалась, когда он уйдет, и спросила, как будем действовать на месте.

Если вы не готовы просто постучать в дверь и вежливо спросить разрешения войти, то вариантов исполнения ордера на обыск остается всего два. Первый традиционный: взломать дверь, ворваться в помещение с воплями «Полиция!» и «Ни с места!» и пинать всех, кто не лег лицом в пол по первому вашему приказу. У второго способа официального определения нет. Его суть вот в чем: группе в штатском нужно тихо подобраться ко входу, выломать дверь и бесцеремонно ввалиться внутрь, словно ватага наглых коммивояжеров. Я предложил второй вариант, помня, что мы не знаем, с чем придется там столкнуться.

– И держите несколько человек в резерве, – добавил я, – на всякий случай.

– Легко вам говорить, – буркнула Стефанопулис, – сверхурочные-то мы платить будем. Кто пойдет первым? – спросила она, допив скотч.

– Я.

– Исключено.

В итоге мы договорились войти туда вместе.

В пятидесятых и шестидесятых недвижимость в Сохо была очень дешевая. В самом деле, кто же захочет жить в грязном задымленном центре? Средний класс рвался на зеленые окраины, а рабочий расселяли в новые кварталы в трущобах Эссекса и Хартфордшира. Их потом прозвали «Новыми городками», потому что слово «бантустан»[141] тогда еще не придумали. Особняки эпохи Регентства, составлявшие основу старого жилого фонда, перепланировали, разделив на квартиры и маленькие магазинчики, а в подвальных этажах устроили клубы и бары. Как только цены на недвижимость стали расти, застройщики раскупили участки, пострадавшие от бомбежек, сровняли с землей брошенные дома и возвели на их месте бесформенные бетонные глыбы, благодаря которым семидесятые и признаны временем ярчайшего взлета современной британской архитектуры. Но, назло поборникам футуризма, сокрушить Сохо было не так-то просто. Долевое владение, старое доброе английское упрямство и откровенное взяточничество сообща мешали бурной деятельности застройщиков до той поры, пока их нездоровое стремление превратить исторические центры британских городов в общественные туалеты на открытом воздухе не утихло само собой. Однако застройщики народ пронырливый, и один из их хитрых приемов – бросить купленное здание, чтобы оно само со временем обветшало и годилось только под снос.

Примерно такая постройка ждала нас на Брюер-стрит, зажатая между минимаркетом «Фуд Сити» и секс-шопом. По сравнению с ними она выглядела совсем заброшенной. Грязные окна, потемневшие стены, облупившаяся краска на входной двери. Кстати, оформляя ордер на обыск, подручный Стефанопулис заглянул в реестр недвижимости и обнаружил довольно обычный мухлеж с долевой собственностью. Мы не могли ждать, пока с этим разберутся, поэтому оформили ордер на все здание целиком.

Мы часок посидели в серебристом «Опеле Астра» без маркировки, наблюдая за входной дверью. Так, на всякий случай. Никто не входил и не выходил, и, проверив готовность всех участников, Стефанопулис скомандовала начинать.

Мы вышли из машин и осторожно, крадучись, преодолели оставшиеся до входа сто ярдов. Там один парень из группы захвата, взяв сорокафунтовый стенобитный таран, одним отточенным движением вынес дверь. Другой вошел первым, держа перед собой прямоугольный щит из пуленепробиваемого пластика. Третий приготовил дробовик, на случай если в помещении есть собака. Обычно мы такое не афишируем, это настраивает общество против полиции.

За ними вошли и мы со Стефанопулис – действительно первыми, если не считать группу захвата. Под куртками у нас были бронежилеты, на поясах – телескопические дубинки. За дверью обнаружился коридор без окон. В конце его с левой стороны была запертая дверь, а с правой – лестница вниз. Я без особой надежды щелкнул выключателем, и коридор осветился тусклым светом лампочки в сорок ватт, свисавшей с потолка без всякого плафона. На стенах были ветхие обои с красно-золотыми завитками, отклеивающиеся у самого потолка.

Стефанопулис, хлопнув по плечу кого-то из ребят, указала ему на закрытую дверь. Снова удар тараном, еще один выход парней со щитом и ружьем, и наверх по лестнице отправилась смешанная группа из отдела убийств и подразделения тактической поддержки, в общей сложности человек шесть. Их делом было проверить верхние этажи здания. Мы же со Стефанопулис двинулись вниз.

Я посветил фонариком в темную глубину лестничного пролета. Ступеньки покрывал износостойкий палас с коротким ворсом – такой часто стелют в кинотеатрах и детских садах. Он тоже был красно-золотой, в тон обоям. У меня вдруг возникло сильное предчувствие чего-то нехорошего. Может, это был вестигий, а может, естественное нежелание спускаться по мрачной темной лестнице.

Было слышно, как группа захвата за дверью поднимается по лестнице, топоча, словно стадо слонов. Стефанопулис глянула на меня, я кивнул, и мы начали спускаться. У подразделения тактической поддержки мы одолжили пару сверхмощных шахтовых фонарей, и их яркие лучи осветили билетную кассу на лестничной клетке. Рядом с ней в нише была стойка, за которой зияла черная бездна. Я надеялся, что это просто вход в раздевалку.

Медленно и осторожно я шел вниз по ступенькам, держась рядом со стеной, чтобы впереди был хороший обзор. Очень не хотелось, чтобы что-нибудь внезапно выскочило из-за угла мне навстречу. Следующий пролет вел совсем в другую сторону, напротив билетной кассы была дверь с табличкой ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. Пахло плесенью и отсыревшим ковром, и это как-то даже ободряло. Перегнувшись через стойку, я посветил фонарем в глубину раздевалки и увидел узкое помещение в форме буквы L, а в нем рейки с пустыми крючками для одежды. Я перелез через стойку и вошел в раздевалку. Здесь не было ни забытых плащей, ни сумок, только на полу валялись клочки бумаги. Я поднял один из них. Это оказался отрывной купон билета. Я вышел из раздевалки через дверь для персонала и снова оказался на лестничной площадке. Стефанопулис с тревогой смотрела на меня сверху:

– Есть что-то?

Я помотал головой. Она щелкнула пальцами, и двое оперативников из отдела убийств, прихватив перчатки и пакеты для улик, принялись осторожно спускаться. Одна из них была молодая сомалийка в кожаной байкерской куртке и дорогом шелковом черном хиджабе. Поймав мой взгляд, она улыбнулась и шепнула:

– Да, я шахидка.

Обычно полиция, вламываясь в здание, любит производить шум. В этом случае потенциальные преступники, если они не конченые психи, успевают как следует подумать, стоит ли сейчас делать глупости. Мы же двигались непривычно тихо, в основном для того, чтобы я мог почувствовать или услышать какой-нибудь вестигий на лестнице. Я попытался объяснить Стефанопулис, что это такое, но сомневаюсь, что она поняла. Хотя с готовностью пропустила меня вперед.

Сперва я увидел основание шкафа. В луче фонаря заблестело красное дерево, сверкнули медные ручки. По мере того как я спускался, весь шкаф постепенно выступал из тьмы. Передняя и задняя зеркальные стенки давали двойное отражение, и я сообразил, что передо мной автомат предсказаний[142], зачем-то воткнутый прямо на входе в зал клуба. Посветив вокруг, я заметил стулья, поднятые на столы, чуть подальше угадывалась барная стойка, а еще дальше – едва заметные темные прямоугольники дверей.

Вестигий вломился в мое сознание яркой вспышкой солнечного света, запахами сигаретного дыма, бензина, дорогого одеколона, нового кожаного салона авто. В ушах зазвучала I cant get no satisfaction группы «Роллинг Стоунз». Поспешно отступив на пару шагов, я посветил внутрь автомата предсказаний.

Вопреки обыкновению, в нем не было бюста предсказателя. А была голова – она венчала собой прозрачный стеклянный цилиндр, стянутый медными обручами. Из обрубка шеи росли два кожистых пузыря, неприятно напоминающие легкие. Голову покрывал, как и полагается, тюрбан, однако ни обычной бороды, ни тонких усиков не было. Кожа была как восковая, и все вместе выглядело до ужаса настоящим, ибо таковым и являлось.

– Ларри Жаворонок, надо полагать, – констатировал я.

Стефанопулис подошла ближе.

– О боже, – выдохнула она. Достала из кармана совмещенное фото анфас и в профиль – память о криминальной карьере Ларри Жаворонка, и сличила его с оригиналом.

– При жизни он выглядел лучше, – заметил я.

Я почувствовал, что сейчас что-то будет, это до странности напоминало мои ощущения на практике, когда Найтингейл показывал заклинание или форму. Точно так же что-то заметалось на самом краю сознания. Но ощущалось все же немного иначе: щелкало и стучало, как шестеренки в часовом механизме.

И вдруг как будто настоящий часовой механизм пришел в движение – это со свистом наполнились воздухом пузыри под головой Ларри, подняв облачко пыли. Рот открылся, обнажив неестественно белые зубы. Мышцы на горле напряглись, и голова заговорила:

– Приглашаем всех и каждого в сад неземных наслаждений! Здесь усталый пилигрим может сбросить пыльный плащ пуританских запретов, ослабить тесный корсет буржуазной морали и сполна вкусить все удовольствия, какие только может подарить жизнь.

Рот так и остался открытым, когда скрытый механизм снова защелкал и засвистел, наполняя пузыри новой порцией воздуха.

– Ради Христа, умоляю, убейте меня, – взмолился Ларри. – Прошу, убейте!