Леди и джентльмены, служащие в «Скорой помощи», не склонны к истерии, даром что им ежедневно приходится отскребать от асфальта жертв страшных автоаварий, попыток самоубийства (удачных и не очень), а также граждан, «случайно упавших» на рельсы метро перед поездом. Они, кстати, называются «подколесники». Я как-то спросил, как их называть, если они при этом не попали под колеса. «Люди на рельсах», что ли? Оказалось, нет, все равно «подколесники». Ну, так вот, ежедневно взаимодействуя с чужой болью и чужим горем, человек становится жестче, прагматичнее. Именно этих качеств ждешь от бригады «Скорой помощи» посреди ночи. Женщина-фельдшер, которая приехала на «Скорой», с виду была как раз такой – средних лет, с короткой практичной прической и новозеландским акцентом. Но как только мы тронулись в путь, я заметил, что она начинает терять самообладание.

– Сука! – орал Эш. – Эта сука проткнула меня железкой!

Выломанной, судя по прямоугольному сколу, из изящной викторианской кованой ограды и имевшей фута два в длину. На мой непрофессиональный взгляд, она вошла точно в сердце. Но это не мешало Эшу метаться и вопить.

– Держите его! – прикрикнула фельдшер.

Ухватив Эша за руку, я попытался прижать его к каталке.

– Может, дадите ему какое-то успокоительное?

Фельдшер посмотрела на меня дикими глазами:

– Успокоительное? Да он уже должен был умереть!

Эш вырвал у меня руку и снова ухватился за железку.

– Вытащи! – взвыл он. – Вытащи, это железо, оно холодное!

– Можно вытащить? – спросил я фельдшера.

Это для нее стало последней каплей.

– Вы совсем охренели?

– Железо… холодное. Оно убивает меня, – простонал Эш.

– Ее у тебя вытащат в больнице, – пообещал я.

– Не надо в больницу, – выдохнул Эш. – Мне нужна Река.

– Там будет доктор Валид, он поможет тебе, – заверил я.

Эш перестал корчиться и, ухватив меня за руку, притянул ближе к себе.

– Пожалуйста, Питер, – прошептал он. – К Реке.

Полидори писал, что холодное железо вредоносно для фей и всех, кто в родстве с ними. И либо он просто издевался, либо констатировал, черт побери, очевидный факт. Ибо холодное железо однозначно вредоносно для кого угодно, если проткнуть им насквозь.

– Пожалуйста, – прошептал Эш.

– Я вытащу эту штуку, – сказал я фельдшеру.

Та ответила, что это было бы роковой ошибкой и что если такая идея пришла мне в голову, то я неполноценная личность с чрезвычайно низким интеллектом и выраженной склонностью к самоистязанию.

Я ухватился обеими руками за железный штырь. Он был скользким от крови. Увидев, что я делаю, Эш усилием воли заставил себя замереть. Напугал меня не хруст разрываемой плоти, почти заглушенный воплем Эша. Нет, у меня побежали мурашки от скрежета кости по неровному краю железяки. В жизни не забуду этого звука.

В лицо ударил фонтанчик крови. Я ощутил запах меди, и еще почему-то пахнуло озоном и театральным гримом. Фельдшер подскочила к Эшу, оттолкнув меня в сторону. Машина как раз поворачивала, я потерял равновесие и упал на спину. Она принялась прокладывать бинтами оба отверстия сквозной раны. Бинты набухли от крови еще до того, как она закончила. Было слышно, как она ругается вполголоса.

Эш перестал метаться и умолк. Его бледное лицо уже ничего не выражало. Пошатываясь, я встал и добрел до водительского места. Глянул вперед, на дорогу. Мы ехали вверх по Тоттенхэм-Корт-роуд, то есть до госпиталя оставалось минут пять.

Водитель был примерно моего возраста, белый и худощавый, с одной серьгой в виде черепа и костей. Я велел ему поворачивать, и он в ответ послал меня на хрен.

– Пострадавшего нельзя везти в больницу, – сказал я. – На нем может быть пояс террориста.

– Чего? – не понял он.

– Возможно, у него бомба, – пояснил я.

Он ударил по тормозам, и я по инерции вписался головой в водительское кресло. Фельдшер у меня за спиной закричала от бессильной ярости. Глянув вперед, я увидел, что водительская дверь открыта, а сам водитель улепетывает со всех ног.

Эта ситуация очень хорошо показала, почему не стоит брякать первое, что пришло в голову. Я сел за руль, захлопнул дверцу, завел мотор, и мы понеслись.

Реанимобили Лондонской скорой помощи – это модифицированные микроавтобусы «Мерседес Спринтер». От базовых «Спринтеров» они отличаются огромной кучей медицинского оборудования в салоне и мягкой подвеской, чтобы пациента не растрясло по дороге в больницу. Еще там есть ЖК-мониторы, кнопки и разные рычаги, на которые я забил ради экономии времени. В результате мы, не выключая мигалку и сирену, проскочили мимо Королевского госпиталя и устремились вниз по Гауэр-стрит, к реке.

К этому моменту фельдшер, судя по всему, успела включить свой Эйрвейв и сообщить, что ее автомобиль угнал беглый пациент психиатрической лечебницы, переодетый офицером полиции.

Это совершенно неповторимое ощущение – мчаться на машине «Скорой» с мигалками на крыше и мощной сиреной, которая перебивает звук в наушниках, глушит автомагнитолы в уютных салонах машин и распугивает по тротуарам прохожих. Надо думать, Моисей, когда перед ним расступалось Красное море, чувствовал себя так же, как я здесь, на забитом машинами перекрестке Хай-Холборн и Энделл-стрит. Вырвавшись оттуда, я погнал вниз по Боу-стрит и внезапно словил легкое дежавю, увидев краем глаза строительные леса – здание Королевской оперы еще ремонтировали.

Если ехать на юг со стороны Ковент-Гардена, нетрудно заблудиться. Улицы перегорожены бетонными блоками, дабы умные водители не искали тут лазейки для объезда пробок. Но я два года подряд патрулировал этот район, когда служил в Черинг-Кроссе, и пару объездов все же знаю. Круто повернул направо, на Эксетер-стрит, а затем налево, на Берли-стрит. От этого фельдшер снова начала на меня орать. И очень невовремя: я только-только приноровился к тутошней коварной системе управ- ления.

– Как он там? – крикнул я через плечо.

– Умирает от кровопотери!

На несколько мгновений я влился в поток машин на Стрэнде, а потом, перед встречной пробкой, свернул к Савой-стрит, узенькой улочке, выходящей прямо к реке, к западу от моста Ватерлоо. В центре Лондона сложно найти место для парковки. Люди бросают машины прямо на улице, даже не задумываясь, что мимо может проехать что-нибудь внушительной ширины и высоты, управляемое, мягко говоря, не очень уверенным водителем. Нанесенный мною ущерб в общем составлял, наверно, тысяч двадцать фунтов: содранная краска на кузовах, сбитые зеркала и пара гоночных мотоциклов, которые вообще-то запрещено крепить к крыше автомобиля. Это не считая повреждений самого микроавтобуса, но его я всего лишь поцарапал.

Ракетой вылетев на набережную, я вильнул вправо и погнал к пристани Савой. Доехав, остановил машину и перелез с водительского сиденья в салон. Потрясенная фельдшер с ненавистью таращилась на меня.

Эш еле дышал. Повязка у него на груди сочилась кровью. Я попросил фельдшера открыть дверцу и подумал: вот сейчас она мне точно врежет. Но нет, она отстегнула ремни и распахнула дверцу. Правда, не стала помогать вытаскивать Эша из машины. С носилками возиться было некогда, поэтому я просто взвалил его на плечи и выволок наружу, под моросящий дождь.

Пристань Савой я выбрал по двум причинам. Во-первых, она не работала, то есть не нужно было распихивать лодки, чтобы добраться до воды. А во-вторых, там замечательный покатый пандус, по которому я бы докатил каталку до самой воды, если бы только смог вытащить проклятую штуковину из машины. Но я не смог, а потому пришлось вскинуть неподвижное тело Эша на плечи и ковылять, пошатываясь, до пандуса пешком. Эш парень здоровенный, тяжелый, и я подумал: пока дотащу, на пару сантиметров ниже стану. Перед пандусом есть конструкция типа телефонной будочки, перекрывающая туристам, пьяным и просто хулиганам выход на саму пристань. Я остановился там перевести дух. И вдруг осознал, что завывает не только сирена «Скорой» – к ней добавились несколько других, составив многоголосый йодль. И они быстро приближаются. Оглядев набережную, я увидел голубые огоньки мигалок, движущиеся ко мне с обеих сторон. Глянул за парапет – был отлив, а значит, прыжок вниз с десятифутовой высоты означал приземление на покрытые илом камни. Перевел взгляд на будочку. Как я и помнил, на ее двери висел металлический замок. Лишних разрушений чинить не хотелось, но и времени осторожничать не было. Заклинанием дверь сорвало с петель, и я бросился бегом по пандусу. За спиной уже визжали тормоза полицейских машин, слышались окрики, свист, трескотня раций – словом, обычный шум, возвещающий, что Старина Билл[112] на месте и сейчас с вами разберется.

Я спустился с пандуса и уже бежал по пристани, как вдруг что-то сильно ударило меня поперек бедер. Перила, запоздало сообразил я, летя вниз головой в Темзу.

Богиня Реки может, конечно, гордо заявлять, что «Темза признана самой чистой из европейских городских рек», и все же вода в ней не настолько чиста, чтобы пить. Ощутив во рту ее металлический вкус, я принялся отплевываться. В ярде от меня на воде колыхалась темная фигура – Эш, лежащий навзничь.

Обычно на работу я надеваю «Мартенсы». Они удобные, ноские и, главное, настолько хороши для драки, что любой уважающий себя скинхед или футбольный фанат никогда не наденет другую обувь. Но, с другой стороны, они довольно тяжелые, а это минус, когда находишься в воде. Как только мне удалось их скинуть, я поплыл вперед поглядеть, как там Эш. Он, в отличие от меня, легко держался на воде и дышал вроде бы уже не так прерывисто.

– Эш, – окликнул я, – ты как?

– Гораздо лучше, – отозвался Эш. – Вода солоновата, но зато приятная и теплая.

По мне, так она была ледяная. Оглянувшись через плечо, я увидел своих коллег и соратников, обшаривающих лучами фонариков поверхность воды. Но поскольку все еще шел отлив и нас с Эшем уже отнесло ярдов на двести от берега, бояться было нечего. Ну, как нечего: нас могло вынести в Северное море, я мог утонуть или скончаться от переохлаждения. Либо же все это могло произойти одновременно.

Течение затянуло нас под арки моста Ватерлоо.

– Ты не сказал, что она бледная леди, – сказал вдруг Эш.

– Кто-кто? – не понял я.

– Леди Смерть, – пояснил он и добавил еще какое-то слово на непонятном языке. Наверно, валлийском, хотя кто его знает.

– Эй, – донеслось откуда-то сбоку, – что вы забыли в реке?

Голос был женский, молодой, с выговором среднего класса. А произношение свидетельствовало о том, что родители верили в подход «занимайся прилежно, а не то пожалеешь». Было ясно: перед нами одна из дочерей Матушки Темзы.

– Хороший вопрос, – булькнул я. – Я ехал домой из Оксфорда, тут позвонил Эш и все завертелось. А вы что тут делаете?

– Мы сегодня дежурим, – отозвался второй голос. Нас как раз вынесло из-под моста.

Эш безмятежно плыл, отдавшись на волю течения. Интересно, подумал я, это только мне тяжело вести беседу, пытаясь удержаться в воде вертикально? Ноги коснулось что-то теплое, я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть выныривающую девушку. В слабом свете фонарей видно было плохо, но я все же разглядел характерный кошачий разрез глаз и волевой подбородок. Все это досталось ей от мамы.

– И кто же вы? Спасатели?

– Не совсем, – ответила девушка. – Сумеешь сам выбраться из реки – молодец. А не сумеешь – достанешься Матушке.

Первая девица тоже вынырнула, встала в воде прямо и ровно, как на табуретке. Вода плескалась на уровне ее талии. На ней был черный костюм для подводного плавания с надписью ORCA[113] поперек груди. Ее я узнал даже при таком освещении. Олимпия, она же протока Каунтерз, одна из младших дочерей Матушки Темзы. А вторая, стало быть, Челси, ее сестра-близняшка.

– Как тебе костюмчик? – спросила Олимпия. – Неопреновый. Высший класс.

– А вы разве не нагишом обычно плаваете? – спросил я, припомнив их старшую сестричку Беверли. Та, когда я в прошлый раз видел ее в воде, плескалась в чем мама родила.

– Размечтался, – фыркнула Олимпия.

Челси вынырнула сбоку от Эша.

– По-моему, я чую кровь, – сказала она. – Эш, ты как?

– Гораздо лучше, – сонно отозвался Эш.

– Думаю, его надо обратно к Маме.

– Он попросил отвезти его к реке, – сообщил я. Ноги уже очень устали, а оглянувшись, я обнаружил, что берег отодвинулся куда-то совсем далеко. Меня несло на середину реки, на быстрину.

– И чего же ты хочешь? Медаль и похвальную грамоту?

– А может, лучше поможете добраться до берега?

– Не-а, так не положено, – сказала Олимпия.

– Но ты не бойся, – добавила Челси, – если захлебнешься и утонешь, мы тебя подберем.

И обе с громким всплеском скрылись под водой.

Я забористо выругался по этому поводу. Если бы зубы не стучали от холода, выругался бы еще забористее. Попытался определить, до которого берега плыть ближе. Это было нелегко, так как отлив вместе с течением нес меня к мосту Блэк-Фрайерс – тому самому, под которым повесили в свое время банкира самого Господа Бога, Роберто Кальви[114]. Так себе предзнаменование, подумал я. Чувствуя, что коченею, отчаянно пытался припомнить курс выживания в холодной воде, который проходил в начальной школе в секции по плаванию. Руки болели, ноги наливались тяжестью, и ни один берег не спешил приближаться.

В Темзе можно расстаться с жизнью совершенно запросто. Из года в год многим несчастным это успешно удается. И я уже начинал опасаться, что могу пополнить их ряды.

Наконец я выбрал южный берег – там пешеходная набережная, есть шанс кого-то встретить и попросить о помощи. А башня Оксо-Тауэр послужит неплохим ориентиром. Я перестал бороться с течением и, собрав последние силы, принялся выгребать к берегу.

Отличным пловцом я никогда не был, но, если есть угроза пополнить собой печальную статистику, организм может прямо-таки подвиги совершать. Мир вокруг словно сжался – в нем не осталось ничего, кроме холодной тяжести мокрой одежды, боли в усталых руках и ледяных волн. Время от времени они злобно хлестали меня по лицу, я задыхался и пытался отплевываться.

«Матушка Темза, – мысленно взмолился я, – ты ведь в долгу передо мной, так верни меня на берег!»

Я с ужасом осознал, что руки уже почти совсем не двигаются, а голову все труднее удерживать над водой.

«Матушка Темза, – воззвал я снова. – Ну, пожалуйста!»

И тут начался прилив. Меня потащило назад, вверх по течению, потом закружило в небольшом водовороте и мягко выбросило на грязный илистый берег. Я полз вверх, оскальзываясь, пока хватало сил, потом перекатился на спину и замер. Так и лежал, пялясь на тяжелые дождевые тучи, подсвеченные тусклым красноватым заревом городских огней, и размышлял о том, что сегодняшняя эскапада будет первым номером в списке того, что я не хочу повторять никогда в жизни. Я так замерз, что не чувствовал пальцев на руках и ногах, но меня трясло, и это было хорошо, ибо я смутно помнил: если при переохлаждении перестал дрожать, значит, пора пугаться. А пока можно было немножко полежать здесь, расслабиться. Может быть, даже подремать, уж очень я устал за сегодняшний день.

Но вопреки тому, что вы, возможно, слышали, в Лондоне почти невозможно валяться и стонать в публичном месте, не привлекая при этом внимания потенциальных добрых самаритян. Даже когда льет дождь.

– Эй, приятель, с тобой все в порядке?

Наверху, на парапете, были какие-то люди. Снизу я видел их перевернутые озадаченные лица. Эти доброжелатели с мобильниками сейчас вызовут по доброте душевной полицию, которая, в свою очередь, по-доброму попросит меня помочь найти негодяя, который угнал машину «Скорой».

Не вмешивайся в дела магов, подумал я, ибо дела эти темны и весьма мокры.

Я всерьез подумывал смыться, пока не поздно, но и фельдшер, и водитель «Скорой» в случае чего легко меня опознают. И потом, я так вымотался, что с трудом мог встать.

– Держись, парень, – донеслось сверху, – полиция уже едет.

Полиция приехала через пять минут – для группы быстрого реагирования очень неплохо. Мне, как положено, выдали теплый плед и посадили на заднее сиденье микроавтобуса, где я сообщил, что преследовал подозреваемого, случайно упал в реку и выплыл на противоположный берег. Они не задали ни одного из обычных вопросов насчет моего воображаемого преступника. Я все гадал почему, пока рядом с полицейским микроавтобусом не затормозил «Ягуар». У Найтингейла уже все было схвачено.

По пути домой, как раз когда мы ехали по мосту Ватерлоо, он спросил, все ли в порядке с Эшем.

– Думаю, да, – ответил я. – Челси с Олимпией, по-моему, нисколько не беспокоились насчет него.

– Отлично сработали, – сказал Найтингейл.

– Мне попадет? – спросил я.

– Попадет, – кивнул он, – но не от меня.

А утром, мерзавец, все равно поднял меня ни свет ни заря и заставил тренироваться вдвое дольше обычного!

ПОСЛЕ занятий я отправился в техкаморку, прихватив с собой списки из Оксфорда. А там кинул их на шезлонг и попытался о них забыть. Вводить такое количество данных нудно до невозможности, и вряд ли стоит времени, которое мне предстоит на это потратить. Но когда я прочитал три письма от Лесли, где та жаловалась на невыразимую скуку, царящую в межсезонье в приморском городке, меня осенила одна гениальная, но абсолютно идиотская идея. Я написал ей в ответ, предложил ради разнообразия забить в систему большое количество нудной информации. Она согласилась, я позвонил в курьерскую службу и заказал отправку документов. Нельзя просто так, без объяснений, взять и попросить Лесли ввести в ХОЛМС какие-либо данные, как бы скучно ей ни было. Пришлось в общих чертах рассказать, кто такой Джейсон Данлоп и как мы начали пробивать его связи с Джеффри Уиткрофтом.

Утерянные книги по магии, – ответила она. – Смерти моей хочешь? Бедная я, несчастная!

Зато теперь не скучно, – написал я. Лесли не удостоила меня ответом.

Доктор Валид прислал несколько jpeg-изображений. На них было что-то вроде кочана цветной капусты, нарезанного тонкими ломтиками, однако подпись гласила, что это мозг Майкла «Костяшки» Аджайи в разрезе. Я увеличил масштаб, и стали видны заметные неврологические повреждения, характерные для гипермагической атрофии. Именно от нее вы умрете, если переборщите с магией. А также если какой-нибудь редкостный ублюдок использует вас, чтобы влезть к вам в мозг и через него колдовать. Второе мы обнаружили при расследовании прошлого громкого дела. Каждому копу известно: доказательства, полученные эмпирическим путем, лучше любых признаний и свидетельств. Ну, не каждому, конечно: многие думают, «эмпирический» – это что-то про Дарта Вейдера и Межгалактическую империю. Но должно быть известно каждому!

Что ж, картинки подтверждали, что с Микки Костяшкой разделались тем же манером, что и с Сайресом Уилкинсоном. Знать бы еще почему.

Я запаковал свои списки и передал их Молли, строго-настрого наказав не кусать курьера, когда тот за ними явится.

Спустившись в гараж, я обнаружил на лобовом стекле «Ягуара» бумажку, заткнутую за дворник. На ней неряшливым (что всегда меня удивляет) почерком Найтингейла было написано: Вождение «Ягуара» без стороннего контроля запрещено до предоставления водительского удостоверения соответствующей категории.

Стало быть, про курсы вождения ему таки известно.

Пришлось взять свой «Форд». Ну и ладно, подумал я, он бензина меньше жрет.

ЧИМ – самая, наверно, крайняя юго-западная точка города, почти на самой его границе. Это еще один типичный пригородный поселок, который, став городской окраиной, быстренько захапал себе железнодорожную станцию, несколько шикарных особняков в поздневикторианском стиле и целую россыпь смежных псевдотюдоровских коттеджей. Чтобы то же самое не произошло и с остальной частью юго-запада страны, здесь была спроектирована зеленая зона. Фотографии Чима украшают офисы проектно-конструкторских бюро всех шести графств, окружающих Лондон, и служат в качестве грозного предупреждения. А ведь он разросся еще до заселения региона чернокожими.

Семейство Аджайи обитало в большом коттедже Эдвардианской эпохи, одном из многих, выстроившихся в ряд вдоль улицы. Из зелени перед домом был лишь чисто символический овальный палисадник, остальную часть двора залили бетоном. Очевидно, чтобы прямо там парковать два внушительных немецких автомобиля. По дому прямо-таки читалась история живущего в нем семейства. Отец с матерью эмигрировали сюда в конце шестидесятых, нашли работу, для которой опыта им хватало с избытком, и приобрели заброшенный старый дом в не очень престижном районе. И теперь на фоне бума недвижимости живут, ни в чем себе не отказывая. Папа – глава семьи и носит костюмы, шитые на заказ. У мамы три мобильных телефона, а спальня ломится от обувных коробок. А дети непременно должны стать или врачами, или юристами, или инженерами – именно в таком порядке, по убыванию престижности профессии.

Дверь открыла девушка примерно моего возраста. Родная сестра погибшего, решил я. Или двоюродная. Тот же широкий лоб, высокие скулы, плоский нос. Лицо, впрочем, более полное и круглое, чем у Майкла. На носу полукруглые очки в черной эмалевой оправе. Открыв дверь и увидев меня, девушка улыбнулась. Но ее улыбка быстро угасла, когда я представился. Одета она была в водолазку и спортивные штаны. Я ощутил запахи пота и полироли для мебели. Оказавшись в холле, я увидел прямо посреди него огромный пылесос «Хувер». На стенах висело множество фотографий в свежеотполированных рамках.

Я спросил, как ее зовут.

– Марта, – ответила она и, заметив, как я вздрогнул, усмехнулась: – Да-да, все верно. Я должна быть на кухне, заботиться о большом угощении[115], – сказала она. – Пойдемте.

Кухня была просторная, с большим дубовым столом, на первый взгляд абсолютно европейская, если бы не ряды всевозможных кастрюль и поварешек, а также множество пластиковых тазиков, полных сушеной трески и листьев маниоки. Все это было чисто по-западноафрикански.

От чая с печеньем я отказался, и мы уселись за дальним концом стола.

– Мама сейчас в больнице, – сказала Марта. – А я пока навожу порядок.

Мне можно было не объяснять. На моей памяти скончалось достаточно маминых родственников, чтобы я успел как следует усвоить схему действий в подобных случаях. Вся родня, едва услышав про гибель Майкла Аджайи, устремится в дом его родителей – и помоги Марте Господь, если здесь не будет стерильной чистоты, когда они явятся.

– Он был старшим сыном? – спросил я.

– Единственным, – с горечью ответила Марта. – У меня есть еще две сестры, они с нами больше не живут.

Я понимающе кивнул. Любимчик родителей, которому достаются все лавры, в то время как сестры работают в поте лица.

– Давно он начал играть джаз?

– Микки-то? Да он всю жизнь его играл.

– И что, хорошо играл?

– Просто потрясающе.

Я спросил, не были ли родители против его решения стать музыкантом, но Марта сказала, что он это от них скрывал.

– Он числился на юридическом факультете Колледжа Королевы Марии, – пояснила она. –   Думал, четырех лет как раз хватит, чтобы стать известным.

А когда слава придет, родителям уже не о чем будет беспокоиться – разумеется, если она придет вместе с богатством. Марта, похоже, разделяла уверенность брата. Я спросил о его личной жизни – там вроде тоже не было проблем. По крайней мере, таких, которых можно было ожидать.

– Белая девушка? – спросил я.

– Ага, – сказала Марта. – Но Шери действительно очень хорошая и к тому же такая, знаете, гламурная, так что родители довольно спокойно ее восприняли.

Марта толком больше ничего не знала о подружке брата, но пообещала расспросить родителей, когда те вернутся. Она не представляла, кто мог враждовать с Микки, и ничего подозрительного в его поведении тоже не замечала.

– Он просто вышел на улицу, – сказала она, – а обратно его привезли мертвым.

КОГДА я ехал из Чима, позвонила мисс Гхош из Союза музыкантов. Она жаждала рассказать мне о новой волне англо-индийского джаза, захлестнувшей Мумбаи. Я не стал перебивать ее – пусть говорит, это все же лучше, чем радио.

– Да, так вот, – спохватилась вдруг она, – был у нас похожий случай. Один член Союза, Генри Беллраш, внезапно скончался сразу после своего концерта. Я почему помню: несколько раз его видела, он выглядел таким крепким и здоровым. Даже бегал в Лондонском марафоне, и все такое прочее…

Она продиктовала его адрес. Уимблдон был как раз по пути, и я решил немедленно туда отправиться. К тому же не было никаких сомнений, что дамоклов меч, повисший над моей головой после угона «Скорой», рано или поздно таки упадет. И приближать этот момент отнюдь не хотелось.

– НЕ УВЕРЕНА, – сказала миссис Беллраш, предложив мне чашечку чая, – что понимаю, зачем вы здесь.

Я взял чашечку вместе с блюдцем (фарфор, наверняка специальный гостевой сервиз) и пристроил на коленях. Поставить ее обратно на кристально чистый стол красного дерева я не осмелился, а уж о том, чтобы крайне неустойчиво приткнуть ее на подлокотнике дивана, не могло быть и речи.

– Иногда случаи внезапной смерти попадают в наше поле зрения, и мы проводим проверку, – пояснил я.

– Чего ради? – спросила миссис Беллраш, изящно усаживаясь в кресло напротив меня. Аните Беллраш, вдове Генри «Трубача» Беллраша, было пятьдесят с небольшим. Одета она была в лиловые широкие брюки и тщательно отглаженную белую шелковую блузку. Волосы у нее были светлые, песочного оттенка, а голубые глаза неприветливо щурились. Она жила в кирпичном коттедже с эркерными окнами, примерно тридцатых годов постройки. Такие коттеджи можно увидеть повсюду на окраинах британских городов. Этот находился в Уимблдоне, и в нем было много добротной дубовой мебели. На столах красовались кружевные салфетки, стулья покрывали цветные чехлы. Завершали картину дрезденские фарфоровые статуэтки в большом количестве. Выглядело по-мещански, но иначе, чем бывает в домах одиноких кошатниц. Возможно, дело было в холодном взгляде серо-голубых глаз миссис Беллраш, но я отчего-то явственно ощущал, что здесь царит мещанство агрессивное, нет, даже воинственное. То самое, которому достало силы и воли завоевать Империю и при этом сохранить способность одеться к ужину со вкусом. Если бы тут осмелился появиться хоть один сборно-разборный выскочка из магазина «Икеа», то наверняка вспыхнул бы сам собою и бесславно сгинул.

– Из-за Гарольда Шипмена[116], – ответил я. – Знаете такого?

– Тот врач, что убивал своих пациентов? – уточнила она. – Ясно. Произвольно проверяете неожиданные смерти для строгой отчетности. И наверняка используете автоматические системы распознавания, для выявления аномальных тенденций.

Было бы неплохо, наверное. Но что-то мне подсказывало, что это не наш вариант, ибо в работе полиции есть одно простое правило: не ищи лишних проблем, они сами тебя найдут.

– Я только собираю данные, – сказал я.

– Конечно, кто-то же должен, – кивнула она. – Берите печенье.

Печенье было хорошее, дорогое, с глазурью из темного шоколада – пятьдесят процентов какао, не меньше.

Генри Беллраш еще в армии научился играть на кларнете. Он вступил в Королевский инженерный корпус и со временем дослужился до майора. После чего, в самом начале двухтысячных, досрочно ушел на пенсию.

– Мы познакомились в армии, – сообщила миссис Беллраш. – Он был блестящим капитаном, как и я. Это было очень романтично. Но в те времена стоило только выйти замуж, и вас тут же увольняли из армии. Пришлось устраиваться на гражданке.

По иронии судьбы, миссис Беллраш устроилась примерно на ту же должность, которую занимала в армии.

– Только, конечно, с гораздо более привлекательной зарплатой, – добавила она.

Я спросил, что это была за должность, но миссис Беллраш отказалась отвечать.

– Это строго секретно, – сказала она. – Вы же понимаете, Закон о государственной тайне и все такое прочее.

Она умолкла и отхлебнула чай. Потом взглянула на меня поверх чашки:

– Так что вы хотели узнать о смерти моего мужа?

Если кто и был счастлив на пенсии, так это Генри Беллраш. У него был дом с садом, любящие внуки, туры за границу – и конечно, любимая музыка. Иногда он вместе с друзьями играл в одном местном пабе, исключительно для собственного удовольствия.

– Но он состоял в Союзе музыкантов, – заметил я.

– Таков уж был Генри, – сказала она, – он ведь вышел в офицеры из рядовых и всегда ощущал духовное родство с простыми людьми.

– А вы не замечали в его поведении ничего странного? – задал я стандартный вопрос.

– Например? – слегка насторожилась она.

– Задержки допоздна, неожиданные отлучки без объяснений, забывчивость, – перечислил я. Без всякого результата. –   Смена характера расходов? Необычные счета, выписки по кредитным картам?

Вот теперь попал: миссис Беллраш взглянула мне в глаза и тут же отвела взгляд.

– Он регулярно делал покупки в одном магазине в Сохо, – сказала она. – Даже не пытался скрывать от меня эти расходы, и в выписках по кредиткам они отражены. А после смерти Генри я нашла в его кошельке несколько чеков.

Я спросил, откуда именно.

– Из «Чулочка», – ответила она.

– Это же бутик женского белья?

– Вы его тоже знаете?

– Да проходил однажды мимо, – ответил я.

На самом деле я как-то раз целых десять минут пялился в витрину этого бутика, но это было в три часа ночи, я дежурил и умирал со скуки.

– А вы уверены, что он не вам подарок готовил?

– Я совершенно уверена, что никогда не получала таких смелых подарков, как, например, алый корсет «Элоэтта» из натурального шелка и атласные трусики к нему, – ответила она. – Не то чтобы я была против. Меня бы такой подарок шокировал, да, но вряд ли мне было бы неприятно.

Люди не любят говорить об умерших плохо, даже если те были негодяями. А уж о близких и любимых тем более. Сознательно забывают все плохое, что сделал им покойник: да и зачем это помнить? Он ведь все равно уже больше так никогда не сделает. Поэтому следующий вопрос я задал максимально нейтральным тоном:

– Вы полагаете, у него была связь на стороне?

Миссис Беллраш встала и, подойдя к антикварному столику, взяла с него конверт.

– Учитывая специфику этих покупок, – сказала она, протягивая конверт мне, – я не могу найти другого объяснения. А вы?

В конверте оказалась пачка чеков, большей частью напечатанных обычным кассовым аппаратом, но было и несколько товарных, выписанных от руки – как я понял, нарочито старомодным почерком. У этих наверху стояло название: «Чулочек»

Он мог быть и трансвеститом, подумал я, но оставил эту мысль при себе.

Джакомо Казанова, первый жеребец Италии, прибыв в Лондон, обнаружил, что одна из его экс-любовниц, родившая от него дочь, скрывается в Карлайл-Хаусе на Сохо-сквер, бывшей резиденции герцога Солзбери. Женщину звали Тереза Корнелис[117], и за заслуги в области распутства, кутежей и великолепной меблировки она получила имя Императрицы Удовольствий.

Карлайл-Хаус стал первым в Лондоне клубом для избранных. За скромный взнос там можно было насладиться оперным пением, вкусными блюдами и, по слухам, уединиться в приятной компании. Именно Тереза положила начало священной традиции Сохо: собрать толпу народа, напоить как следует, а потом ободрать как липку. Но, увы, устраивать приемы она умела гораздо лучше, нежели считать деньги, и вот через двадцать лет, успев дважды обанкротиться и дважды восстановить состояние, умерла в нищете и одиночестве в долговой тюрьме.

Взлет и падение Терезы Корнелис доказывают три вещи: плата за грехи бывает очень высока, от оперы лучше просто отказаться, а свой портфель ценных бумаг не вредно разнообразить. Это приняла к сведению другая итальянка, Габриэлла Росси, ребенком приехавшая в Лондон в 1948 году в качестве беженки. Карьеру она начала с галантерейной лавки, а потом открыла первый магазин сети «Чулочек». И стала получать прибыль от платы за грехи, хоть и исполненные вкуса, отказалась от оперы и всегда следила за своими ценными бумагами. Умерла она в 2003 году, имея титул кавалерственной дамы, пожалованный за служение женским капризам, и оставила после себя сеть бутиков роскошного белья.

Администратором филиала в Сохо оказалась худенькая светловолосая женщина с невероятно тонкими запястьями, в строгом брючном костюме, под которым, впрочем, не было блузки. Она откровенно удивилась, когда я показал удостоверение и спросил, не помнит ли она Генри Беллраша. А услышав предположение, что он покупал корсет для себя, просто расхохоталась.

– Очень сомневаюсь, – сказала она, отсмеявшись. – У этого корсета «винтажная» талия, если его затянуть, она будет дюймов на десять уже бедер. Вряд ли мужчина сможет надеть что-то подобное.

Магазин был оформлен со вкусом: старинные стеллажные полки и шкафчики придавали помещению комфортную атмосферу, в которой даже англичанки могут насладиться примеркой кружевного белья, зная, что им его подадут с поклоном, «как в старые времена». Одну стену украшали фотографии девушек, черно-белые или в приглушенных цветах, характерных для пленок шестидесятых годов. Девушки были полуобнаженные либо в корсетах и кружевных трусиках, которые наверняка кружили голову еще моему папе. Одной из них была знаменитая работа Морни – портрет Кристин Килер[118], где она сидит верхом на стуле с высокой спинкой, неудобном даже на вид. Некоторые фото были с автографами, я даже узнал один – Расти Гейнор, легендарная королева лондонского стриптиза эпохи шестидесятых.

Администратор внимательно просмотрела мои чеки.

– Точно не для мужчины, – покачала она головой, – не те размеры. Однако, судя по списку покупок, речь идет о девушке крепкого телосложения. Я думаю, эти вещи покупали для выступления на сцене.

– Какого выступления?

– В стиле бурлеск, – пояснила она, – уж это точно. Возможно, для одной из девочек Алекса. Я имею в виду Александера Смита, импресарио из клуба «Алая Кошечка». У него идеальный вкус.

– То есть для стриптиза? – переспросил я.

– О нет, – покачала головой администратор, – это совсем другое.

КАК я понял, танец в стиле бурлеск отличается от стриптиза классом шоу.

– У нас нет шестов на сцене, – сказал мне Александер Смит, импресарио бурлеск-постановок. Это был худой господин с узким лисьим лицом, в старомодном коричневатом костюме а-ля семидесятые. Впрочем, без галстука-селедки – нужно же знать меру. Вместо него был широкий лиловый «эскот», из нагрудного кармана выглядывал такой же платок, а носки, вероятно, были шелковые и того же оттенка. Александер Смит был так похож на гомосексуалиста, что я не сильно удивился, узнав, что у него есть жена, дети и даже внуки. Ни один гей не станет так тщательно наряжаться под гея. Он с радостью показал мне фото своей «мегеры» с малышками Пенелопой и Эсмеральдой и объяснил, почему считает стриптиз дьявольским изобретением.

– Это выдумка самого Вельзевула! – заявил он. – Идея стриптиза в том, чтобы под музыку снимать с себя одежду. В этом нет настоящей чувственности, клиенты хотят, чтобы девушка сняла трусики, девушка хочет получить деньги. Трах-бах-бам, мерси, мадам!

На заднем плане фигуристая белая девушка на малой сцене крутила бедрами под кавер-версию Baby’s got black в исполнении группы Lounge against the machine. На девушке были обтягивающие легинсы и свободный розовый топ. Ни трусиков, ни того, что под ними, видно не было, но я все равно пялился на нее как загипнотизированный. Заметив мой взгляд, Смит обернулся через плечо.

– Это искусство обаяния, – сказал он, – и чувственности. На такое шоу даже маму можно пригласить.

Нет уж, подумал я, мою точно нельзя. Она чужда постмодернизма.

Я показал Смиту фотографию Генри Беллраша, полученную от его вдовы.

– Это Генри, – кивнул Смит. – С ним что-то не так?

– Он часто здесь играл? – с ходу спросил я.

– Он – истинный маэстро, – сказал Смит. – Музыкант. Прекрасный, великолепный корнетист. Выступает у нас вместе с прелестной девушкой по имени Пегги. Это шоу высшего класса – на сцене только он с корнетом и она. Она танцует под его музыку. Ей достаточно снять перчатку, чтобы полностью приковать к себе внимание публики. Когда она остается топлесс, зрители громко вздыхают – они знают, что на этом шоу окончено.

– Их связывали только деловые отношения? – спросил я.

– Вы все время говорите в прошедшем времени, – заметил Смит. – С ним действительно что-то случилось?

Я объяснил, что Генри Беллраш скончался и я по долгу службы выясняю обстоятельства.

– Как это прискорбно, – покачал головой Смит. – А я-то все думал, куда они пропали. А что касается вашего вопроса – да, их отношения носили исключительно деловой характер. Ему нравилось играть, а ей – танцевать. Думаю, больше между ними ничего не было.

Да, а еще ему нравилось покупать ей костюмы. Вероятно, он так инвестировал в дальнейшее сотрудничество. Интересно, подумал я, вдове рассказать или лучше не стоит?

Я спросил Смита, нет ли у него официальных фото с выступлений этой загадочной Пегги. Он сказал, что здесь, в клубе, точно нет, но где-нибудь наверняка есть.

Потом я спросил, когда было их последнее шоу. Оказалось, в начале месяца, меньше чем за сутки до внезапной смерти Беллраша.

– Они выступали здесь? – спросил я. Четырнадцать дней – это слишком долго, вестигии давно могли выветриться, и все же проверить стоило.

– Нет, – ответил Смит, – берите выше. Их шоу было частью нашего Летнего бурлеск-фестиваля в «Кафе де Пари». Мы проводим его ежегодно, чтобы поближе познакомить публику с нашим жанром.

Я вышел на улицу и стоял моргая, пока глаза после темного клуба привыкали к неяркому предвечернему свету. Но в себя прийти не успел – на меня спикировала Симона Фитцуильям.

– Констебль! – просияла она, подхватив меня под руку. – Вы снова в моих краях, какими судьбами на этот раз?

Боком я почувствовал мягкость и тепло ее руки. Вдохнул ароматы жимолости и карамели.

Объяснил ей, что продолжаю расследовать подозрительные смерти.

– Включая гибель несчастного Сайреса? – спросила она.

– Боюсь, что так.

– Что ж, я твердо решила оставить прошлое в прошлом, – сказала Симона. – Сайрес бы тоже не хотел, чтобы я раскисала. Он верил в то, что жить надо сегодняшним днем, да еще в двойную бухгалтерию. Но ведь если бы все жили по одним и тем же правилам, это было бы так скучно! Ну, так куда вас теперь ведет след?

– Мне нужно осмотреть «Кафе де Пари», – ответил я.

– О! – воскликнула она. – Я сто лет не была там! Возьмите меня с собой, я буду вашим верным помощником!

Ну, как я мог отказать?

Чтобы попасть в «Кафе де Пари», я соврал, что отдел по контролю за ночными клубами уполномочил меня провести спонтанную проверку. Пообещал управиться за пять минут. Дежурный администратор либо поверила, либо ее зарплата не стоила того, чтобы проявлять излишнюю дотошность.

Внутри царило буйство красок: позолота, алый бархат и ярко-синие гардины. В одном конце овального зала была шикарная лестница с расходящимися пролетами, в другом – небольшая сцена. Круговой балкон, нависающий над головой по всему периметру зала, неприятно напомнил Королевскую оперу.

– Здесь прямо-таки чувствуешь, как оживает история, – шепнула Симона, сжав мой локоть. – Сам принц Уэльский любил бывать здесь время от времени.

– В таком случае, надеюсь, еда здесь макробиотическая, – сказал я.

– А что это значит?

– Ну, фасоль там, рис… – начал я объяснять и запнулся: понял, что сам не знаю, что это такое. –   Здоровая еда, в общем, – сказал я.

– Ну, нет, такое не для принца, – улыбнулась Симона и вдруг шагнула вперед, встав со мной лицом к лицу. –   Здесь нужно танцевать, – заявила она.

– Но музыки же нет, – возразил я.

– А мы можем напевать себе под нос, – сказала она. – Только не говорите, что вы не умеете!

– Мне сперва надо осмотреть сцену, – напомнил я. Не столько ей, сколько себе.

Симона попыталась сделать вид, что надулась, но уголок рта предательски дернулся, смазав обиженное выражение.

– Когда полиции работа предстоит, – сказала она, – у всех констеблей разнесчастный вид[119].

На крошечной сцене еле-еле помещался кабинетный рояль. Сюда еще могли втиснуться максимум трое музыкантов, и то если они стройные. Я категорически не мог представить, как Пегги с ее пышными формами умудрялась демонстрировать здесь свое искусство, не падая со сцены. О чем и сказал Симоне.

– Хм, – отозвалась та, – мне кажется, эта сцена выдвигается вперед и становится просторнее. Наверно, в театрах это называется «выдвижная сцена». Ну, точно, я помню, они ее выдвигали и какая-то группа там играла.

Я чувствовал их. Вестигии, слоями въевшиеся в стены «Кафе де Пари»: отголоски смеха, запах чая, обрывки мелодий. И внезапный, резкий привкус крови на языке. Словно я очутился в старом храме, где столько событий и жизненных историй переплелись вместе, что выделить что-то одно уже невозможно. По крайней мере, что-то свежее. Вестигии не «записываются» на предметы, как музыка на пленку или винил. Они больше похожи на воспоминания или обрывки снов: чем усерднее пытаешься их уловить, тем быстрее они ускользают.

Вспышка, кирпичная пыль в воздухе – и звенящая тишина. Я вспомнил: «Кафе де Пари» бомбили во время «Лондонского Блица». Тогда здесь погибли почти все музыканты, в том числе легендарный Кен Джонсон. Вот, значит, откуда тишина. Этот сукин сын Полидори непринужденно упоминал о бездне одиночества, которую он ощутил, находясь вблизи общего чумного могильника.

– Вы обещали мне танец, – напомнила Симона.

Вообще-то я ничего не обещал, но тем не менее обнял ее, а она прижалась ко мне теснее. Мы неловко топтались на одном месте, и она начала мурлыкать себе под нос какую-то мелодию. Я никак не мог разобрать, какую именно. Рука Симоны на моей талии сжалась крепче, я начал возбуждаться.

– Смелее, – шепнула она.

Я начал потихоньку тереться об нее. На миг как будто снова очутился на танцполе «Брикстонской Академии» с Лизой Паскаль, которая жила в Стоквелл-Парк-Истейт и всерьез вознамерилась стать моей первой женщиной. Но в итоге ее просто вывернуло наизнанку на тротуаре около Астория-парк, а я уснул мертвым сном на диване в гостиной ее мамаши.

И тут я услышал. Вступление Джонни Грина, но в свинговой аранжировке, а потом, словно бы издалека, донесся голос. Он пел: В моем сердце грусть и печаль/ Я тоскую лишь о тебе.

Симона, будучи сильно ниже меня ростом, прижалась щекой к моей груди, и только тогда я понял, что сам мурлычу себе под нос, а она напевает в унисон. Аромат ее духов мешался с вестигиями – с запахом пыли и тишиной, а слова я различал так хорошо, что мог тихонько подпевать: Почему ты не замечаешь/ Я с тобой, телом и душой.

Симона вздрогнула. Потом обняла меня за шею и, притянув мою голову к себе, прошептала на ухо:

– Отвези меня домой.

МЫ практически пулей вылетели из машины, едва доехав до Бервик-стрит. Симона открыла дверь подъезда заранее приготовленными ключами. За дверью обнаружилась крутая узкая лестница, покрытая грязным ковролином. На потолке висела лампочка в сорок ватт, автоматический выключатель был из тех, что всегда выключаются раньше, чем успеваешь подняться. Я шел вслед за Симоной уже по третьему пролету лестницы, огибающей некую странную конструкцию, сооруженную, наверно, еще в пятидесятые, когда здесь жили французские горничные. Лестница действительно была очень крутая, и я уже начинал выдыхаться, однако виляющие бедра Симоны звали меня за собой. Последний пролет, и мы выбрались на крышу. Я краем глаза успел заметить кованый парапет, густо разросшиеся цветы в горшочках, небольшой столик под сложенным бело-голубым зонтиком. А потом мы принялись яростно целоваться, Симона вцепилась мне в ягодицы, дернула на себя, и мы упали на матрас.

Если говорить начистоту, невозможно стянуть узкие джинсы, сохраняя достойный вид. Особенно если рядом прекрасная женщина, которая одной рукой обнимает вас за талию, а другую запустила вам в трусы. В итоге все равно будете бешено дрыгать ногами, пытаясь скинуть наконец проклятые штаны. Я, будучи джентльменом, помог Симоне освободиться от легинсов. А вот вся остальная одежда могла и подождать – Симона не была настроена на долгую прелюдию. Она оседлала меня и нанизалась до самого основания. Казалось, мы трахались целую вечность, но в какой-то момент я поднял глаза и увидел, как она чуть подалась назад, уперевшись поясницей мне в ладони. Убывающая луна глядела на нас из-за ее плеча. Симона запрокинула голову, вскрикнула, и мы кончили одновременно.

Потом она без сил рухнула на меня, уткнулась лицом мне в плечо, взмокшая и горячая.

– Трахни меня, – сказал я.

– Что, опять? – улыбнулась она. – А ты ненасытный!

Я тут же завелся снова, ибо ничто так не воодушевляет мужчину, как лесть. Да, мы до такой степени легковерны, когда речь заходит о сексе. Было холодно, и я, переворачивая ее на спину, начинал уже дрожать. Она призывно раскинула руки, но я начал целовать ее, медленно спускаясь губами от груди к животу, до пупка. Она обхватила руками мою голову, пытаясь направить ниже, но я вывернулся. Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей – таков мой девиз. В конце концов я прижался губами туда, куда она хотела, и не поднимал головы до тех пор, пока она не задрала ноги вертикально и не свела колени. А потом проделал свой скользкий путь обратно к ее губам. И снова вошел в нее. Лодыжки Симоны скрестились у меня на спине, руки, как змеи, обвили мне плечи, и способность ясно мыслить надолго меня покинула.

Наши тела разъединились с влажным «чпоком», и какое-то время мы лежали, остывая, и вдыхали ночную прохладу. Потом Симона поцеловала меня долгим, жадным поцелуем и поднялась с матраса.

– Сейчас вернусь, – сказала она.

Я смотрел, как она, покачивая бледными полными ягодицами, прошла по крыше и скрылась за дверью. Света луны и фонарей вполне хватало, чтобы разглядеть сад, разбитый здесь. По мощным плитам под ногами и парапету высотой по пояс было видно, что устраивали его капитально. По углам крыши стояли деревянные кадки, в каждой росло что-то среднее между гигантским цветком и карликовым деревом. Матрас, на котором я лежал, при ближайшем рассмотрении оказался обтянут полиэтиленовым чехлом и был, несомненно, половинкой садового дивана. Остывающий полиэтилен начинал холодить мою голую задницу. Да я и весь уже озяб.

Снизу доносились приглушенные голоса, отдаленный шум вечеринки – обычные звуки вечернего Сохо. Внезапно я очень остро осознал тот факт, что лежу в чем мать родила на крыше дома посреди Лондона. И подумал: только бы сейчас никто не вызвал сюда группу воздушной поддержки на вертолете, иначе у меня есть все шансы стать звездой «Ютуба» в ролике «на крыше и без трусов».

Я уже почти решил встать и одеться, но тут вернулась Симона с пледом и старомодной плетеной корзинкой для еды с надписью «ФМ» на боку. Корзинку она шмякнула рядом с матрасом, а пледом накрыла меня.

– Замерз, – улыбнулась она.

– Конечно, бросила меня одного на крыше, – возмутился я, – я чуть не закоченел! За мной уже хотели высылать спасательный вертолет.

Симона обняла меня, согревая, и мы так просидели некоторое время. А потом решили исследовать содержимое корзинки. Это оказался набор для пикника от «Фортнум и Мейсон»[120], самый настоящий – с термосом горячего шоколада, бутылкой коньяка «Хайн» и кексом «Баттенберг» в пергаментной обертке. Неудивительно, что Симона так долго ходила.

– Это что, твой стратегический запас?

– Люблю заранее подготовиться.

– А ты знала, что Казанова, когда бывал в Лондоне, жил где-то здесь? – спросил я. – И, отправляясь на любовное свидание, клал в переметную суму яйца, тарелки и спиртовку? – Моя ладонь скользнула по крутому холму ее теплой груди. – Таким образом, где бы он ни провел ночь, на завтрак всегда имел яичницу.

С этими словами я поцеловал ее в губы и ощутил вкус шоколада.

– Никогда не думала, что Казанова был бойскаутом, – улыбнулась Симона.

Укутавшись в плед, мы глядели, как луна опускается за крыши Сохо, ели кекс и слушали полицейские сирены, завывающие на Черинг-Кросс-роуд и Оксфорд-стрит. А потом, отдохнув немного, занялись бешеным сексом и не успокоились до тех пор, пока то, что заменяет в Сохо рассветный птичий хор, не возвестило наступление нового дня.

Думаю, старина Джакомо оценил бы.