Согласно определению Найтингейла, черная магия – это такое использование магических сил, которое нарушает общественный порядок. Я заметил, что это определение настолько обобщенное, что под него попадает любая магия, не санкционированная Безумством. Найтингейл на это ответил, что считает это отнюдь не минусом, а плюсом.

– Черная магия – это направление магического искусства на то, чтобы причинить зло другим, – перефразировал он. – Такое определение вас устраивает?

– Но у нас нет доказательств того, что Джейсон Данлоп когда-либо причинял кому-то зло посредством черной магии, – возразил я.

Мы сидели в утренней столовой, разместив на столе папки с документами, книги из квартиры Данлопа и остатки того, что Молли задумывала как яйца по-бенедиктински.

– Я бы сказал, мы поставлены перед фактом, что зло причинили ему, – сказал Найтингейл, – а также имеем неопровержимые улики того, что он практиковал магию. Учитывая необычную природу его убийцы, готов поспорить на что угодно, без магии здесь не обошлось. Согласны?

– Тогда, возможно, убийство Джейсона Данлопа и гибель тех музыкантов как-то связаны между собой?

– Возможно, – кивнул шеф. – Однако общая картина этих преступлений очень разнится. Думаю, пока стоит вести два отдельных расследования.

Он протянул руку к вилке – с гравировкой «Шеффилд», как и все столовые приборы в Безумстве. Вилка торчала в яйце-пашот на тосте. Ткнул ее пальцем – она почти не дрогнула.

– Вы уверены, что яйцо не приклеено к хлебу? – спросил он.

– Уверен. Оно само там держится, это абсолютно точно.

– Такое возможно?

– Зная Молли и ее кухню, – пожал я плечами, – думаю, возможно еще и не такое.

Мы поспешно огляделись по сторонам, дабы удостовериться, что Молли нас не слышит. До нынешнего дня ее утреннее меню не выходило за рамки завтраков в английской частной школе: много говядины, картофель, пироги с патокой и нутряное сало в промышленных масштабах. Как-то раз, когда мы обедали в китайском ресторане, Найтингейл предположил, что источник кулинарного вдохновения Молли – само Безумство. Это, сказал он тогда, своего рода память стен. Мое появление в этих самых стенах начинало, судя по всему, как-то менять их «память» – а может быть, Молли просто заметила, что мы периодически сбегаем из дому, чтобы вкусить недозволенных яств в уличных ресторанах.

И теперь она, видимо, решила разнообразить меню с помощью яиц по-бенедиктински. Я тоже взялся за вилку – яйцо вместе с хлебом и, видимо, голландским соусом оторвалось от тарелки слитной каучукоподобной массой. Я предложил это все Тоби. Он чуть понюхал, тоненько взвизгнул и спрятался под столом.

Сегодня на столе не было ни кеджери, ни сосисок, ни обычных яиц-пашот без застывшего соуса. Не было даже тостов с джемом. Кулинарные эксперименты, видимо, настолько утомили Молли, что она решила сократить меню завтрака. Но кофе сварила, как всегда, отменный, а это важно, когда работаешь со следственными документами.

Расследование убийства начинается с жертвы, поскольку на этой стадии у нас больше ничего и нет. Наука, изучающая жертвы преступлений, называется «виктимология», ведь что угодно будет звучать серьезнее, стоит только присобачить «логию» в конце. Чтобы удостовериться, что в ходе расследования ничего не упущено, в полиции разработали абсолютно бессмысленную формулу-запоминалку: 4К + 1Г + 1П. А именно: кто убит, когда, как, кем + где + почему.

Теперь, когда увидите по телевизору расследование убийства и детективы с серьезными лицами будут что-то обсуждать – знайте, это они отчаянно пытаются вспомнить, в каком же, черт его дери, порядке стоят в формуле эти вопросы и с которого надо начать. А как только вспомнят, то, выбившись из сил, немедленно отправятся к какому-нибудь источнику живительной влаги, дабы немного выдохнуть.

Нам повезло: на вопрос «кто убит» уже ответил отдел Стефанопулис. Джейсон Данлоп был успешным журналистом-фрилансером и, соответственно, мог позволить себе членство в клубе «Граучо». Его покойный отец был чиновником высокого ранга, а малолетнего Джейсона отправил учиться во второсортную частную школу в Хэррогейте. После школы Данлоп поступил в Оксфорд, в Колледж Магдалины, где изучал английскую литературу. Он слыл посредственным студентом и по окончании учебы получил столь же посредственный диплом со средними баллами. Но потом, несмотря на сомнительное качество полученных знаний, сразу же получил в Би-би-си должность сперва исследователя, а затем и продюсера «Панорамы». В восьмидесятых какое-то время работал аж в Вестминстерском городском совете, потом вернулся в журналистику и принялся писать для «Таймс», «Мейл» и «Индепендент». Я просмотрел несколько его статей: большинство из серии «дайте выходной – получите обзор». Выходные он проводил с семьей – женой Марианой, по должности директором пиар-компании, и двумя золотоволосыми отпрысками. По словам Стефанопулис, они недавно развелись и успели нанять адвокатов для оформления документов по опеке.

– Было бы неплохо побеседовать с его супругой, – заметил Найтингейл. – Она может что-то знать о его увлечениях.

Я просмотрел протокол ее допроса, там ни слова не было о нездоровой тяге к оккультизму или еще чему-то паранормальному. Сделал себе пометку добавить это в ее файл в базе ХОЛМС и предложить повторный допрос, уже на конкретную тему. Подписал «для Стефанопулис», хотя та явно не собиралась подпускать нас к жене Данлопа до тех пор, пока мы не раскопаем что-то действительно серьезное.

– Хорошо, – сказал Найтингейл. – Пусть сержант держит в своих компетентных руках все нити основного расследования. Наша же с вами первоочередная задача – выяснить, откуда взялась эта книга.

– Я думал, Данлоп стащил ее из Бодлеанской библиотеки, – сказал я.

– Вот поэтому не нужно строить догадки, – заметил шеф. – Книга очень старая. Ее могли украсть из библиотеки до того, как Данлоп оказался в Оксфорде, тогда он получил ее неким иным путем. Возможно, от своего наставника.

– Это если предположить, что он учился магии.

– Такая книга, – Найтингейл постучал ножом по твердой обложке Principia Artes Magicis, – не может попасть к человеку случайно. Кроме того, я помню этот библиотечный штамп – он принадлежит школе, где я учился.

– Хогвартсу? – переспросил я.

– Я буду очень признателен, если вы перестанете называть ее этим словом, – сказал Найтингейл. – В Оксфорд можем отправиться прямо сегодня.

– И вы поедете? – удивился я. Доктор Валид очень четко дал понять, что «полный покой» – это полный покой.

– Без меня вас не пропустят в библиотеку, – пояснил Найтингейл. – К тому же, – добавил он, – пора начинать знакомить вас с другими людьми, причастными к нашему искусству.

– А разве вы не последний?

– За пределами Лондона тоже есть жизнь.

– Да, так часто говорят, – отозвался я, – но где доказательства?

– Можем взять с собой пса, – предложил Найтингейл, – пусть подышит свежим воздухом.

– Тогда мы не подышим, – буркнул я.

К СЧАСТЬЮ, на улице, вопреки прогнозу, было тепло, поэтому до трассы А40 мы ехали с опущенными стеклами, благодаря чему запах выветривался. Откровенно говоря, «Ягуар» – машина не слишком удобная для больших расстояний. Но о том, чтобы предстать перед конкурирующей организацией на потрепанном «Форде», не могло быть и речи. Следовало держать марку, хотя бы и с Тоби на заднем сиденье.

– Если Джейсон Данлоп учился магии, – сказал я, когда мы выехали наконец на Грейт-Вест-роуд, – то кто был его наставником?

Это мы уже обсуждали. Найтингейл твердо заявил, что настоящей, упорядоченной «ньютоновой» магией нельзя овладеть самостоятельно. Если никто не объяснит вам сущность вестигия, вы в жизни не отличите его от обычных отрывков мыслей и ощущений, что путаются у вас в голове, засоряя подсознание. То же самое и с формами: Найтингейл показывает их мне, а я запоминаю. Изучать же их самостоятельно – то же самое, что быть безумцем, способным изуродовать собственные глазные яблоки в рамках проверки своей же оптической теории. Короче, кем-то вроде Исаака Ньютона.

– Не знаю, – ответил Найтингейл, – после войны нас осталось не так много.

– Но это должно сузить круг подозреваемых.

– Большинство выживших сейчас уже очень стары.

– А как насчет других стран?

– Магический резерв континента очень сильно пострадал в войну, – сказал Найтингейл. –   Нацисты в оккупированных странах переловили всех магов, каких только смогли найти, и убили тех, кто отказался сотрудничать. Кто не погиб, сражаясь за них, погибли, сражаясь против. Во Франции и Италии творилось то же самое. Мы всегда полагали, что на Скандинавском полуострове тоже есть магические традиции, но там их хранят в глубокой тайне.

– А в Америке?

– В самом начале войны появились волонтеры-американцы, – кивнул Найтингейл, – из Пенсильванского университета. Они называли себя Достойными.

Другие присоединились после Перл-Харбора, и Найтингейл сильно подозревал, что между ними и Достойными всегда существовала глубокая неприязнь. И еще он сомневался, что после войны кто-то из них мог вернуться в Великобританию.

– Они винили нас за Эттересберг, – сказал он. – Кроме того, было соглашение.

– Не сомневаюсь, – ответил я. Всегда есть какое-нибудь соглашение, как же иначе-то.

Найтингейл заявил, что они непременно попали бы в его поле зрения, если бы объявились в Лондоне.

– Их деятельность вряд ли можно было назвать незаметной, – пояснил он.

Я спросил, а как же другие страны: Китай, Россия, Индия, Ближний Восток, Африка? Ведь не может быть, чтобы там не существовало совсем уж никакой магии. Найтингейлу пришлось признать, что это ему неизвестно. И он признал, не скрывая смущения.

– До войны мир был иным, – пояснил он. – У нас, в отличие от вашего поколения, не было моментального доступа к любой возможной информации. Мир был обширнее, хранил больше тайн, а мы все еще мечтали о лунных горах и охоте на тигров в Пенджабе.

Когда карта мира таила в себе неизведанные опасности, подумал я. Когда каждый мальчик мечтал совершать подвиги и даже не подозревал, что на свете существуют девочки.

Тоби возмущенно тявкнул: мы обогнали огромный грузовик, везущий непонятно куда полный кузов непонятно чего.

– После войны я как будто очнулся от долгого сна, – продолжал Найтингейл. – В мире, где появились космические корабли, компьютеры, гигантские самолеты. Казалось даже естественным, что магия в этом мире иссякла.

– Может, вы просто не давали себе труда искать ее? – спросил я.

– Я остался один, – сказал наставник. – На весь Лондон и юго-восток страны в придачу. Мне и в голову не приходило, что старые времена могут вернуться. Впрочем, Данлопа, судя по его книгам, обучали отнюдь не в зарубежной традиции. Это был кто-то из наших, британских черных магов.

– А можно не называть их так? – поморщился я.

– Но вы же понимаете, что слово «черный» употребляется здесь в переносном значении?

– Все равно, – упорствовал я, – названия меняют сущность вещей. Про меня вот тоже можно сказать «черный маг».

– Какой же вы маг, Питер, – возразил Найтингейл, – вы только-только стали учеником.

– Не уходите от темы.

– Тогда как же их называть? – терпеливо поинтересовался наставник.

– «Адепты магии с ограниченными понятиями об этике», – сформулировал я.

– Исключительно из любопытства, – усмехнулся Найтингейл, – могу я спросить: чем вам так мешают слова «черный маг», если во всем Лондоне их используем только мы с вами да еще доктор Валид?

– А тем, – ответил я, – что старые времена, по-моему, не вернутся уже никогда. Более того, я считаю, грядет новый мир.

СТРАННОЕ место этот Оксфорд. Пока вы на окраине, он ничем не отличается от любого другого британского города. Тот же викторианский стиль, местами переходящий в эдвардианский, с небольшими вкраплениями из пятидесятых годов. Но стоит только пересечь мост Магдалины, как вы оказываетесь в позднем Средневековье с точки зрения архитектуры. Как культурное наследие, оно, конечно, впечатляет, но на машине вы будете пробираться по этим узким улочкам примерно столько же времени, сколько потратили на дорогу от Лондона.

Джон Радклифф, придворный врач Вильгельма и Марии, был знаменит в свое время тем, что очень мало читал и практически ничего не писал. И само собой, одну из известнейших оксфордских библиотек основал именно он. Научная библиотека Радклиффа занимает здание с круглым куполом, похожее на собор Святого Павла, только без лишних религиозных символов. Внутри, среди резного камня и старых книг на многочисленных ярусах, царит странная напряженная тишина, которую шумная молодежь вынуждена с трудом соблюдать. Человек, с которым у нас была назначена встреча, ждал нас у самого входа, возле доски объявлений.

За пределами больших городов моя внешность, бывает, вгоняет людей в ступор. Так было и с доктором философии, академиком Гарольдом Постмартином, куратором спецхранилища Бодлеанской библиотеки. Он явно ожидал, что Найтингейл представит в качестве своего нового ученика кого-то «не такого». Было ясно: он лихорадочно пытается сообразить, как бы сказать «да он негритос!», чтобы прозвучало не так грубо и мы бы не обиделись и не свалили. Я не стал его мучить, а просто протянул руку. На эту тему у меня есть золотое правило: если человек не шарахается прочь, боясь прикоснуться к моей руке, значит, рано или поздно привыкнет.

Постмартин был согбенным седовласым джентльменом, на вид гораздо старше и дряхлее моего отца. Но рукопожатие у него оказалось неожиданно крепкое.

– Так, значит, вы и есть новый ученик, – констатировал он, умудрившись-таки обойтись без укоризненного тона. Я понял, что мы, скорее всего, поладим.

В библиотеке Радклиффа, как и во многих других, видимая часть была лишь верхушкой айсберга. Основное книгохранилище располагалось под площадью Радклиффа, в залах, заполненных книгами и назойливым гулом новейших кондиционеров. Постмартин повел нас по узким коридорам с оштукатуренными стенами, к массивной металлической двери с надписью ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Приложил магнитную карточку к считывателю, набрал код, и дверь с громким лязгом открылась. За ней мы увидели точно такой же зал с такими же полками и кондиционерами, как и многие предыдущие. Его отличал лишь офисный стол, на котором в гордом одиночестве стояло нечто напоминающее плод несчастливого брака раннего Макбука и Ай-Би-Эм.

– Это персональный компьютер Амстрад, – пояснил Постмартин. – Думаю, он даже постарше вас.

Усевшись на один из лиловых пластиковых стульев, он включил этот древний агрегат.

– Никаких аппаратных подключений, никаких USB-портов, только дискеты, которые больше уже не выпускаются. Именно в этом его безопасность. Само Безумство, по сути, работает так же. Устройство, которое ни к чему не подключено, просто невозможно… как это сейчас говорят – хакнуть?

Включившийся монитор оказался тревожного зеленоватого цвета. Потом я понял, что он просто монохромный. Дискета внутри аж задребезжала, когда машина распознала ее и начала читать.

– У вас с собой тот экземпляр Principia? – спросил Постмартин.

Я протянул ему книгу. Он принялся неторопливо перелистывать страницы.

– Каждая такая книга у нас в библиотеке имеет свой индивидуальный код, – заметил он. Вдруг перестал листать и указал на текст пальцем: – Посмотрите, здесь одно слово подчеркнуто.

Я глянул. Это было слово regentis.

– Это важно? – спросил я.

– Скоро узнаем, – ответил Постмартин. – Думаю, вам лучше записать.

Я записал regentis к себе в блокнот – и, пока писал, заметил, что Постмартин царапает что-то на листке бумаги, думая, что я не вижу. Как только я закрыл блокнот, он снова принялся листать книгу. Нашел другую отметку, я выписал новое слово – pedem, и опять увидел, как он тайком пишет что-то на своем листке. Это повторилось еще трижды, после чего Постмартин попросил меня прочесть вслух записанные слова.

– Regentis, pedem, tolleret, loco, hostium, – перечислил я.

Постмартин взглянул на меня поверх очков:

– И как вы думаете, что это означает?

– Думаю, то, что номера страниц важнее, чем эти слова, – ответил я.

Постмартин явно приуныл.

– Как вы догадались?

– Я читаю мысли.

Постмартин повернулся к Найтингейлу:

– Это правда?

– Нет, – ответил мой наставник, – он заметил, как вы выписываете номера страниц.

– Вы жестокий человек, констебль Грант, – покачал головой Постмартин. – Несомненно, вы далеко пойдете. Слова, как вы верно поняли, выбираются произвольно, но если их и номера соответствующих страниц выстроить в единую буквенно-цифровую цепь, то они составят уникальный код, который мы предъявляем нашему достопочтенному старцу – и вуаля!

На мониторе Амстрада появился текст отвратительного зеленого цвета: название, автор, издательство, указатель места в хранилище. И список тех, кто брал эту книгу. Последним в нем значился Джеффри Уиткрофт, который взял ее в июле 1941 года и так и не вернул.

– О, – удивился Постмартин, – Джеффри Уиткрофт? Едва ли я назвал бы его бесчестным человеком. Не из тех злодеев, каких вы привыкли ловить. Верно, Томас?

– Вы его знаете?

– Знал, – ответил Постмартин. – Он умер в прошлом году, и мы оба были на похоронах. Правда, Томасу пришлось выдать себя за собственного сына, чтобы избежать подозрений.

– Это было два года назад, – поправил Найтингейл.

– Бог мой, уже два года прошло? – ахнул Постмартин. – А народу было не так уж много, насколько я помню.

– Он был практикующим магом? – спросил я.

– Нет, – ответил Найтингейл. – Посох он получил в 1939 году, но не был признан магом первой степени. После войны оставил магическую практику и занял должность у Магдалины.

– И не какую-нибудь а преподавателя теологии, – добавил Постмартин.

– В колледже Магдалины? – переспросил я.

– Именно, – задумчиво протянул Найтингейл.

Но я догадался первым:

– В этом колледже учился Джейсон Данлоп.

НАЙТИНГЕЙЛ хотел сразу отправиться в Колледж Магдалины, но Постмартин предложил сперва сходить пообедать в «Орел и Дитя». Я подумал, что передохнуть в самом деле пора: Найтингейл берег левый бок и, по правде говоря, выглядел неважно. Он внес другое предложение: нам с ним отправиться в колледж, а потом всем воссоединиться в пабе. Постмартин возразил в том смысле, что мне лучше будет остаться с ним, и пообещал рассказать кое-что важное.

– Ну, если, на ваш взгляд, это необходимо, – начал Найтингейл, не дожидаясь моих протестов.

– Абсолютно, – кивнул Постмартин.

– Что ж, – вздохнул Найтингейл, – если это лучшее, что…

Постмартин заверил его, что только так и следует поступить, а затем мы все вместе пошли к машине, где познакомили доктора философии с Тоби. Тот выскочил из машины, сопровождаемый облаком соответствующего запаха. Я настоял, чтобы Найтингейл сел за руль – тогда мы поедем из паба на машине. И главное, ему не придется идти до колледжа пешком.

– Так вот он, ваш знаменитый охотник за призраками, – сказал Постмартин.

– Знаменитый? А я и не знал, – улыбнулся я.

Постмартин повел меня по узкой улочке, сохранившей полную средневековую аутентичность, вплоть до сточной канавы – каменного водоотвода точно посередине.

– По прямому назначению ее давно не используют, – поспешно заверил меня Постмартин.

Здесь было тесно от многочисленных студентов и туристов, пытающихся не попасть под колеса велосипедов. А велосипедисты, в свою очередь, с веселой непосредственностью порывались сбить и тех, и других.

Я спросил профессора, какова же его роль в запутанной системе законов (в большинстве своем неписаных), которые составляют Магический кодекс Британии.

– Когда вы и Найтингейл сдаете отчеты, – сказал Постмартин, – они попадают ко мне. По крайней мере, та часть, которая в моей компетенции.

– Так вы – его наставник? – спросил я.

– Нет, – усмехнулся Постмартин. – Я архивариус. Я отвечаю за бумаги Самого, а также всех других, менее значимых, когда-либо стоявших на его плечах[108]. Включая вас с Найтингейлом.

После такого погружения в Средневековье было приятно оказаться на Броуд-стрит. Здесь, по крайней мере, были дома Викторианской эпохи и благотворительный комитет Оксфам[109].

– Нам сюда, – сказал Постмартин.

– Ньютон ведь учился в Кембридже, – сказал я. – Как же его документы попали сюда?

– По той же причине, по какой были высланы из Кембриджа его работы по алхимии, – ответил Постмартин. – Старик Исаак, упокоившись, тут же стал для Кембриджа негасимым светочем научной мысли. И там отнюдь не хотели усложнять этот образ другими чертами этой, согласитесь, сложнейшей натуры.

Оксфорд вокруг нас по-прежнему был сплошь тюдоровский, с редкими вкраплениями георгианской пышности. Наконец мы добрались до паба «Орел и Дитя» на бульваре Сент-Джайлс.

– Томаса еще нет, – сказал Постмартин, когда мы устроились, как он выразился, «в уголку». – Это хорошо. А иные разговоры, знаете ли, лучше разговаривать с бокалом шерри в руке.

С детства каждому запоминаются неприятные моменты, когда взрослые, пересиливая себя, затевали неловкие беседы о том, что ты либо и так знаешь, либо предпочел бы не знать вовсе.

Постмартин взял шерри, я ограничился лимонадом.

– Я думаю, вы понимаете, насколько удивительно, что Томас взял ученика? – спросил Постмартин.

– Да, окружающие не оставили у меня на этот счет сомнений, – кивнул я.

– Я полагаю, ему стоило сделать этот шаг раньше, – сказал Постмартин. – Когда выяснилось, что слухи об утрате магии сильно преувеличены.

– Что же выдало ее присутствие? – спросил я.

– На мысль навело то, что Томас начал молодеть, – ответил Постмартин. – Я архивировал отчеты доктора Валида, и те данные, которые доступны моему пониманию, несколько… удивляют.

– Мне пора пугаться? – спросил я. Только-только удалось наконец свыкнуться с мыслью, что мой шеф родился в 1900 году и, по его словам, с начала семидесятых принялся молодеть. Сам Найтингейл считает, что это связано с повышением общего фона магической активности, которое началось с шестидесятых годов. Но особо не переживает и не жалуется – дареному коню в зубы не смотрят. И я его вполне понимаю.

– Если бы я знал, – сказал Постмартин. Сунул руку в карман и достал визитку. Там был номер телефона и, к моему изумлению, адрес в «Твиттере». – Если у вас возникнут какие-то опасения, звоните.

– И что вы тогда сделаете?

– Выслушаю ваши опасения, – ответил архивариус, – со всем возможным сочувствием.

Найтингейл присоединился к нам только через час. Мне пришлось смотреть, как он жадно поглощает светлый эль, и одновременно слушать, что ему удалось выяснить.

А выяснил он следующее: за весь период обучения в университете Джейсон Данлоп ни разу не пересекался с Джеффри Уиткрофтом.

Найтингейл успел также распечатать список всех студентов и преподавателей, находившихся в Колледже Магдалины в тот же период, что и наш приятель Джейсон. Плюс отдельный список студентов, учившихся на курсе у Джеффри Уиткрофта. Получилась пачка бумаги как раз такой толщины, чтобы можно было лупить ею подозреваемого, не оставляя синяков, – если, конечно, вы так себе видите охрану правопорядка. Будучи внесены в ХОЛМС, эти данные автоматически сопоставятся со всеми прочими именами, попавшими туда в ходе «основного» расследования. В отделе убийств под началом у Стефанопулис есть как минимум трое добровольцев, единственная обязанность которых – выполнять именно эту, нудную и долгую, но абсолютно необходимую работу. А кто это делает в Безумстве? Сами знаете кто, и он отнюдь не в восторге от такой перспективы.

Постмартин спросил Найтингейла, каковы его дальнейшие планы.

Поморщившись, мой наставник снова приложился к своей кружке.

– Думаю, стоит запросить оставшиеся формуляры в Эмброуз Хаусе, – сказал он. – Пора выяснить, откуда к нему попали остальные книги.

Найтингейл велел мне свернуть с трассы на развязке номер пять. Свернув, мы проехали через Стокенчерч, милую деревеньку, расположившуюся вокруг огромного медицинского центра, потом повернули налево, на вспомогательную дорогу, которая вскоре перешла в узкую колею, вьющуюся между зеленых стен старомодной живой изгороди.

– Немалая часть территории сдается в аренду местным фермерам, – пояснил Найтингейл, – слева сейчас будут ворота.

Если бы он не предупредил, я проехал бы мимо. Живая изгородь внезапно перешла в каменную стену с широкими коваными воротами. Я остановился, Найтингейл в сопровождении Тоби вышел из машины и открыл замок на воротах огромным железным ключом. Створки распахнулись со зловещим скрипом, как в фильмах ужасов. Наставник помахал мне рукой, в то время как Тоби усердно орошал воротный столб. Я ждал, что Найтингейл сядет обратно в машину, но он, кивнув на подъездную аллею, полускрытую деревьями, сказал:

– Поезжайте, встретимся за углом. Это совсем рядом.

И он был прав: повернув за угол, я увидел прямо перед собой главное здание школы. Колеса «Ягуара» захрустели по гравию. Я выключил мотор и вышел посмотреть поближе.

Было видно, что здание пустует уже лет пятьдесят. Газон и клумбы заросли куманикой, жгучей крапивой, льнянкой и купырем (вы не думайте, это мне потом рассказали, как оно все называется). Сама школа представляла собой серое каменное здание с огромными створчатыми окнами, заколоченными досками. Я ожидал увидеть нечто готическое, но по стилю она больше напоминала особняк эпохи Регентства, сбежавший в сельскую местность и раздавшийся во все стороны, чтобы никакой злобный архитектор не смог изловить его и загнать обратно в привычный узкий фасад. Да, школа пустовала и все же не пребывала в запустении: водостоки явно кто-то прочищал, да и черепицу на крыше кое-где недавно меняли.

Тоби пронесся мимо. Тявкнул пару раз, привлекая мое внимание, а затем скрылся в разросшихся кустах слева от здания. Очевидно, в душе он все-таки был сельским псом. Вскоре подошел Найтингейл.

– Я думал, здесь теперь что-то другое, – сказал я.

– Что, например?

– Не знаю… загородный отель с конференц-залом, спа-центр, реабилитационная клиника для звезд?

– Нет, – ответил Найтингейл, когда я растолковал ему, что такое «реабилитационная клиника для звезд». – Вся эта земля и сейчас принадлежит Безумству, а фермерские арендные взносы идут на обслуживание здания.

– Но почему его не продали?

– После войны все дела были в ужасном беспорядке, – сказал наставник. – Когда наконец удалось разобраться, оказалось, что я теперь единственный, кто обладает здесь хоть какими-то официальными полномочиями. И единолично принимать решение о продаже школы показалось мне несколько самонадеянным.

– Вы надеялись, она откроется снова?

Найтингейл поморщился, как от боли:

– О школе я старался не думать.

– Сейчас за эту землю можно получить кругленькую сумму, – сказал я.

– Думаете, будет лучше, если здесь откроют реабилитационную клинику для звезд?

Пришлось признать, что это вряд ли.

Двери главного входа были крепко заколочены и заперты для верности на огромный висячий замок.

– От него у вас тоже есть ключ? – спросил я.

– А вот теперь, – усмехнулся наставник, – смотрите и учитесь.

Мы прошли мимо входа и остановились чуть левее ведущей к нему лестницы. Отсюда, полускрытая высокой травой, виднелась еще одна лестница, совсем узкая. Она вела к массивной дубовой двери, на которой не было ни замков, ни досок. Как, впрочем, и дверных ручек.

– Перед вами, – объявил Найтингейл, – ночные ворота. Изначально делались для того, чтобы выездные лакеи могли сразу из своих каморок заскакивать на подножку экипажа, пока господа спускаются по лестнице.

– Восемнадцатый век как он есть, – заметил я.

– Именно, – отозвался Найтингейл. – Но мы, ученики, использовали его в несколько иных целях.

Положив ладонь туда, где у всех прочих дверей располагается замок, мой наставник вполголоса произнес что-то на латыни. Раздался щелчок, затем скрип. Найтингейл толкнул дверь, и она открылась.

– У нас был комендантский час, – сказал Найтингейл. – Но, будучи ужасными буянами, мы желали кутить. А сбежать после комендантского часа не так-то легко, особенно если ваши наставники могут поставить на страже самих духов земли и воздуха.

– Серьезно? – переспросил я. – Духов земли и воздуха?

– Так нам говорили, – кивнул Найтингейл. – И лично я в это полностью верил.

– Значит, вы блюли трезвость, – заключил я.

Найтингейл зажег шар-светлячок и шагнул через порог. Я засветил свой, не желая казаться бездельником, и последовал за шефом. Тоби тявкал где-то рядом, но внутрь, похоже, не хотел. «Светлячки» озарили небольшой коридор со стенами из голого кирпича. Примерно такие же я видел в подвалах Безумства.

– До шестого курса, – уточнил Найтингейл. – Ибо, как только мы получали доступ в общую гостиную, старшекурсники делились с нами заклинанием, открывающим ночные ворота. После этого мы могли смело идти пьянствовать. Все, кроме Горация Гринуэя, который был в натянутых отношениях со старостами.

Достигнув перекрестка, мы повернули направо.

– И что же он?

– Погиб в бою на Крите, – ответил Найтингейл.

– Нет, я имею в виду, как ему удавалось улизнуть в паб?

– Кто-то из нас всегда открывал ему дверь, – пожал плечами наставник.

– И что же, учителя так и не просекли, что вы научились сбегать из школы?

Мы дошли до деревянной лестницы, ведущей наверх. Ступеньки тревожно поскрипывали под ногами.

– Разумеется, они знали, – ответил Найтингейл. – В конце концов, все они тоже когда-то учились на шестом курсе.

Мы поднялись на небольшую лестничную площадку с деревянными перилами, и на меня вдруг накатило множество вестигиев: запах лимонного сока, мороженого и мокрой шерсти, топот множества ног. На стенах заблестели медные вешалки для одежды, вдоль коридора протянулись лавки для младших учеников, чтобы те могли переобуться в сменную обувь. Я провел ладонью по перилам, но ощутил не дерево, а грубую бумагу старых журналов с комиксами.

– Эти стены хранят много воспоминаний, – пояснил Найтингейл, заметив, что я остановился.

Призраки, воспоминания – какая, в сущности, разница, подумал я.

Найтингейл открыл потрескавшуюся деревянную дверь, и мы вышли в огромный зал. Наши светлячки, почти бесполезные в таком большом помещении, выхватили из тьмы два массивных лестничных пролета и голые каменные стены с прямоугольными отметинами там, где раньше висели картины. Если бы мы не освещали себе дорогу, то оказались бы в полной, абсолютной темноте.

– Большой зал, – объявил Найтингейл. – Библиотека выше, надо подняться по зловещей[110] лестнице.

Я чуть было не спросил, почему она зловещая, но тут сообразил, что мы сворачиваем налево. Слово sinister на латыни означает «левый» и наверняка является излюбленным мальчишеским школьным подколом, который редко встретишь в школах со смешанным обучением. Да уж, подумал я, если какого-нибудь здешнего бедолагу еще и Декстером[111] звали, то даже представить страшно, как над ним издевались.

Поднимаясь выше, я краем глаза увидел на дальней стене имена, рядами вырезанные на деревянной стене, но не успел ничего спросить: Найтингейл уже поднялся на самую верхнюю площадку. И двинулся дальше, в стылые глубины школы.

Стены здесь были в основном из штукатуренного кирпича, и белесых прямоугольных отметин на них осталось еще больше, чем в зале. Я так часто помогал маме убираться в офисах, что сейчас, увидев характерные полосы на коврах, сразу понял: те, кого мой шеф нанял блюсти здесь чистоту, пылесосили их огромным промышленным «Хувером». И было это последний раз не меньше двух недель назад, судя по осевшей пыли.

Без книг, без стеллажей и вообще какой-либо мебели библиотека почти ничем не отличалась от обычной большой комнаты. Неровный, пляшущий свет наших «светлячков» ее еще увеличивал. Под тканевыми чехлами угадывались очертания картотечных шкафов. В общей библиотеке Безумства стояло два точно таких же. А здесь их было восемь. Найтингейл, к счастью, сразу сказал, что для магической картотеки отведен только один. И добавил «светлячку» яркости, а я откинул чехол и принялся открывать ящики. Пыли там не было совершенно, и вестигиев, как ни странно, почти не ощущалось. Я удивился вслух, и Найтингейл пояснил:

– Это же не магические книги, а книги о магии.

Каталожные карточки были самые обычные: название книги и ее номер напечатаны на машинке, а ниже добавлен от руки список читателей и дат. По пути в Оксфорд мы заскочили в «Райман» и запаслись толстенной пачкой резинок для денег. Теперь я мог складывать нужные карточки в том же порядке, в каком нашел. Я потратил кучу времени, чтобы перелопатить все ящики, и в итоге набил карточками огромный черный мешок для мусора. Думаю, весь шкаф целиком был бы не сильно тяжелее.

– Да надо было просто забрать его, и все тут, – сказал я, и Найтингейл обратил мое внимание на то, что шкаф привинчен к полу.

Перекинув мешок через плечо, я, слегка пошатываясь, двинулся вслед за наставником обратно, в сторону большого зала. И решил-таки спросить, чьи имена видел на стене над лестницей.

– Это, – ответил Найтингейл, – мемориал павшим воинам.

Поманив меня к правой лестнице, он поднял «светлячок» повыше, чтобы было видно самые верхние имена.

– Кампания на полуострове, – указал он на несколько первых. – А это Ватерлоо.

Только одно имя.

Еще полдюжины за Крым, два за мятеж в Индии и еще пара десятков за различные колониальные войны девятнадцатого века. В общей сложности больше, чем за Первую мировую – там всего двадцать.

– С немцами был заключен договор, запрещающий использование магии в военных действиях, – сказал Найтингейл. – Это мы его предложили.

– И наверняка подняли себе рейтинг, – сказал я.

Найтингейл подвел «светлячок» к списку павших во Второй мировой.

– А вот и Гораций, – сказал он, и шар ярко осветил надпись: ГОРАЦИЙ ГРИНУЭЙ, КАСТЕЛЛИ, 21 МАЯ 1941 ГОДА.

– А вон Сэнди, и Чемберс, и Паскаль.

Шар скользил вдоль длинных колонок имен. Здесь были те, кто пал в Тобруке и Арнеме, и в других городах – мне смутно вспоминались уроки истории, где про них рассказывали. Но большинство перечисленных здесь погибло 19 января 1945 года, в месте под названием Эттерсберг.

Положив черный пакет на пол, я засветил собственный «светлячок», достаточно яркий, чтобы можно было разглядеть все помещение. Мемориальные надписи покрывали сверху донизу две его стены. В общей сложности наверняка не одна тысяча имен.

– Вот Донни-Лапчатый, прорвался через блокаду Ленинграда без единой царапины, а потом подорвался на мине. Вот Смити, он высадился с десантом союзников в Дьеппе. Вот Руперт Дэнс, или, как мы его звали, Ленивая Задница…

Найтингейл умолк. Заметив, что на его щеках блестят слезы, я поспешно отвернулся.

– Иногда кажется, что все было так давно, а иногда…

– Сколько? – не выдержал я.

– Две тысячи триста девяносто шесть, – тихо сказал Найтингейл. – Трое из пяти английских магов призывного возраста. А из тех, кто выжил, многие были либо тяжело ранены, либо находились на грани безумия и уже больше никогда не возвращались к магии.

Он повел рукой, и «светлячок», скользнув обратно, завис над его ладонью.

– Думаю, мы слишком углубились в прошлое.

Я свой тоже приглушил и, взвалив на плечо мешок, последовал за шефом к выходу. По пути спросил, кто вырезал на стене эти имена.

– Это сделал я, – ответил Найтингейл. – В госпитале нас заставили выбрать себе какое-нибудь занятие для свободного времени. Я выбрал резьбу по дереву и не стал никому объяснять свой выбор.

– Почему не стали?

Мы свернули в один из технических переходов.

– Врачей и без того тревожило мое угнетенное состояние.

– Но почему вы вырезали эти имена?

– Ну, – сказал он, – кто-то же должен был это сделать, а кроме меня все равно никого не осталось. И потом, я испытывал глупую надежду, что это мне поможет.

– Помогло?

– Нет, – ответил наставник, – не очень.

Мы вышли через кованые ворота и остановились, щурясь на заходящее солнце. Я и забыл, что на улице еще светло. Найтингейл закрыл ворота и спустился вслед за мной по лестнице. Тоби уснул на нагретом капоте «Ягуара», предварительно как следует потоптавшись по нему грязными лапами. Найтингейл нахмурился:

– Зачем мы держим этого пса?

– Он забавляет Молли, – ответил я, скидывая мешок на заднее сиденье. Звук открывающейся дверцы разбудил Тоби – он соскочил с капота, забрался на сиденье и тут же снова уснул. Мы пристегнули ремни, и я включил мотор. Бросив последний взгляд на заколоченные окна старой школы, я развернул машину, чтобы поскорее двинуться отсюда обратно в Лондон.

Было уже темно, когда мы наконец выехали на М25 и влились в стандартную вечернюю пробку. С востока наползали тяжелые серые тучи, и вскоре по лобовому стеклу заплюхали крупные капли дождя. Старомодный рычаг «Ягуара» работал прекрасно, чего отнюдь нельзя было сказать о дворниках.

Найтингейл всю дорогу молчал, отвернувшись к окну. Я тоже не пытался завести разговор.

Мы уже сворачивали на Вествей, когда зазвонил мой мобильный. Я включил громкую связь. Звонил Эш.

– Я вижу ее! – прокричал он. На заднем плане слышался шум толпы и стук подошв по асфальту. Я переключил звук на колонки машины.

– Где ты?

– В клубе «Пульсар».

– А ты уверен, что это она?

– А кто ж еще? Высокая, худая, бледная, с длинными черными волосами. Пахнет смертью, – перечислил Эш.

Я сказал, что еду, и велел ни в коем случае к ней не приближаться. Найтингейл высунул руку из окна, прикрепил на крышу мигалку, и мы начали набирать скорость.

Каждый мужчина твердо уверен в том, что он отличный водитель. Каждый полицейский, которому приходилось вылавливать из луж чьи-нибудь глазные яблоки, знает, что все они себе льстят. Быстрая езда по пробкам – занятие трудоемкое, нервное и чертовски опасное. В связи с этим Лондонская полиция учредила в Хендоне всемирно известную автошколу, в которой преподается комплексный курс продвинутого вождения. Его задача – научить офицеров гонять по городу со скоростью сто миль в час, сохраняя при этом тушку в целости.

Свернув с Вествей на плотно забитую Хэрроу-роуд, я очень пожалел, что не прошел этот курс. Будучи моим шефом, Найтингейл не должен был пускать меня за руль. Но он-то наверняка вообще не знал о такой штуке, как курс продвинутого вождения. А может, даже и о самих экзаменах по вождению, они ведь стали обязательными только в 1934 году.

Я свернул на Эджвер-роуд и понял, что буду тащиться со скоростью двадцать миль в час даже при том, что все вокруг отчаянно пытаются уступить мне дорогу. Решил позвонить еще раз Эшу, пока есть возможность. Сказал ему, что буду через несколько минут.

– Она пошла к выходу, – сообщил Эш.

– Одна?

– Не-а, с ней какой-то парень.

Черт, черт, черт! Накрылась моя «секретная операция». Найтингейл же, в отличие от меня, не поддался панике: достал из бардачка «Эйрвейв» и набрал одним пальцем номер. Впечатляющий прогресс, если учесть, что я научил его этому всего неделю назад.

– Иди за ней, – сказал я Эшу, – но не отключайся. И будь осторожен.

Я рискнул и не стал сворачивать на восток до Мраморной арки: по Оксфорд-стрит можно ездить только автобусам и такси. Плюс напрямую было быстрее, нежели по дурацкой односторонней разметке вокруг Бонд-стрит.

– Стефанопулис тоже едет, – сообщил Найтигейл.

Я спросил Эша, где он.

– Только что вышел из клуба, – ответил тот. – Она впереди, футах в пятнадцати.

– Куда направляется?

– В сторону Пикадилли.

Сопоставив в голове маршрут, я сказал Найтингейлу:

– Шервуд-стрит.

– Двигается на юг, – сообщил Найтингейл сержанту Стефанопулис.

– Что мне делать, если она примется за своего приятеля? – спросил Эш.

Я круто повернул, объезжая автобус, вставший посреди улицы с включенной аварийкой.

Мигалка мазнула голубым лучом по изумленным лицам пассажиров на нижнем этаже.

– Не приближайся к ней, – сказал я Эшу, – мы почти на месте.

– Поздно, – отозвался он, – кажется, она меня заметила.

На курсе продвинутого вождения меня бы отнюдь не похвалили, если б увидели, как я на полной скорости мчусь на красный свет через Оксфорд-Серкус и влетаю на Риджент-стрит так, что аж дым из-под колес идет.

– Тише, – велел Найтингейл.

– Хорошая новость, – раздался в трубке голос Эша, – она отпустила того бедолагу.

– Они уже почти на Денхэм-стрит, – сообщил Найтингейл, имея в виду опергруппу, – люди Стефанопулис оцепляют район.

Я чуть не взвыл, когда впереди водитель «Форда Мондео» (слепой и глухой, не иначе) принялся выезжать с парковки, загородив мне проезд. То, что я ему прокричал, потонуло в вое нашей сирены.

– И плохая новость, – снова заговорил Эш, – она идет ко мне.

Я велел ему бежать.

– Слишком поздно, – сказал он.

В трубке раздалось шипение, затем крик и характерный стук, какой издает мобильник, разбивающийся об асфальт.

Я сделал резкий, почти запрещенный поворот на Глассхаус-стрит, наверняка заработав аплодисменты прохожих. Тоби, впечатавшись по инерции в дверцу, возмущенно взвизгнул. «Ягуар МК2» недаром полюбился и грабителям, и Летучему отряду. Машина Найтингейла словно создана была специально для преследования: как только ее перестало заносить, я вдавил педаль в пол, с ходу разогнался до шестидесяти миль и, проскочив мимо паба «Лестер Армз», вылетел за угол.

И только тогда сообразил, что голубые отсветы, которые я принял за отражение нашей мигалки, были огнями «Скорой». Тут мы все прочувствовали, как хорошо бы сработали современные дисковые тормоза, будь они установлены на нашу машину. Просто отлично бы они сработали: меня бы, например, придушила подушка безопасности. А так я просто отделался болезненным кровоподтеком поперек груди, куда врезался ремень. Но даже не заметил, потому что сразу выскочил из машины и помчался через перекресток, вверх по Шервуд-стрит, догоняя «Скорую». И даже не остановился, когда та притормозила.

С одной стороны Шервуд-стрит находится сводчатая ниша в стене, выложенная унылой керамической плиткой в стиле пятидесятых годов. Создали ее явно для имитации общественной уборной, и подвыпившие граждане, которым ночью внезапно приспичило, наверняка использовали ее соответствующим образом. Как позже установил отдел убийств, похитительница пенисов намеревалась именно туда затащить свою новую жертву с целью спонтанного перепиха и последующей вазектомии.

Эш навзничь лежал на асфальте и корчился от боли, а вокруг столпились озабоченные прохожие, пытавшиеся как-то ему помочь. Везде была кровь – на нем, на озабоченных прохожих, а также на полуметровом железном штыре, торчавшем у него из груди ближе к левому плечу.

Я пробился сквозь толпу при помощи крика «Полиция!» и попытался уложить Эша на бок согласно инструкции по оказанию помощи.

– Эш, – прошептал я, – ну, ведь просил же не подходить к ней близко.

Эш на пару мгновений перестал метаться и взглянул на меня осмысленно.

– Питер, – выдохнул он, – эта сука проткнула меня куском ограды.