Вести грузовик с прицепом по Уаппинг-Уолл не так-то просто, поэтому я за определенную плату поручил это субъекту средних лет по имени Брайан. У Брайана была лысина, пивное брюшко и отвратительный лексикон. Для полного соответствия стереотипу не хватало шоколадки «Йорки» и свернутой в трубочку газеты «Сан». Однако я его нанял вовсе не для интеллектуальных бесед, и мы с ним добрались до жилища Матушки Темзы без каких-либо происшествий. Припарковались между ее домом и пабом «Проспект Уитби». Тамошние работники, видно, решили, что у них внеплановая поставка продуктов, ибо дружно высыпали на улицу. Я объяснил им, что наш груз для частной вечеринки, и это, как ни странно, их совсем не удивило. Взяв из кабины деревянный ящик с образцами товара, я велел Брайану ждать в машине и отправился ко входу, слегка пошатываясь под тяжестью своей ноши. Дошел, поставил ящик у двери и нажал кнопку звонка. На этот раз мне открыла высокая белая дама, которую я уже видел среди подружек Матушки Темзы. Теперь на ней был другой костюм, тоже очень стильный, а на шее красовалось уже знакомое жемчужное ожерелье. На руках она держала маленького чернокожего ребенка.

– О, констебль Грант! – улыбнулась она. – Очень рада снова видеть вас.

– Дайте-ка угадаю, – сказал я, – вы, должно быть, Ли?

– Неплохо, – улыбнулась Ли, – люблю смекалистых молодых людей.

Река Ли берет свое начало в Чилтернсе, к северо-западу от Лондона, течет через северную его часть, огибает центр, делает резкий поворот направо и ныряет в долину Ли, чтобы устремиться к Темзе. Это самая крупная из рек Лондона и наименее «городская», поэтому она и пережила Великое зловоние. Ли, очевидно, была из одного с Оксли поколения genii locorum. А может, даже и старше.

Я скорчил ребенку рожицу. Это была, как я теперь заметил, девочка детсадовского возраста. Она в ответ показала мне язык.

– Это Брент, – представила малышку Ли. – Она у нас самая маленькая.

– Привет, Брент, – поздоровался я. Ее кожа была светлее, чем у сестер, а огромные светло-карие глаза непременно восхитили бы какого-нибудь благонравного лжеца. Но воинственное выражение маленького личика не оставляло сомнений насчет ее натуры. Брент была одета в миниатюрную копию ярко-красной формы национальной сборной по футболу – конечно же, с одиннадцатым номером на спине.

– Ты смешно пахнешь, – сказала она.

– Это потому, что он волшебник, – объяснила ей Ли.

Брент вывернулась из ее рук, слезла на пол и ухватила мою ладонь.

– Пошли со мной, – сказала она и потянула меня в коридор. Неожиданно сильно, я даже слегка согнул ноги, чтобы устоять на месте.

– Эй, а как я ящик-то понесу?

– Не беспокойтесь, я о нем позабочусь, – сказала Ли.

И Брент повела меня по длинному коридору к двери жилища Матушки Темзы. Краем уха я услышал, как Ли просит Дядюшку Пристава быть душкой и отнести ящик к Матушке.

По мнению доктора Полидори, genii locorum ведут себя так, словно исполнять торжественные церемонии для них столь же насущно, как для человека вкушать мясо и мед. Далее он утверждает, что они с такой удивительной жаждой предвкушают оные церемонии, что всегда облачены в подобающие одежды. И впадают в глубокую печаль, будучи по случайности лишены этого удовольствия.

Ну, я решил делать скидку на то, что Полидори все-таки писал в конце восемнадцатого века.

Они ждали меня в тронной комнате. Теперь я уже понял, что это была именно тронная комната. Мангровое дерево в кадке поднималось до самого потолка, осеняя то самое роскошное кресло из «Мира кожи». На нем восседала блистательная Матушка Темза в своих австрийских кружевах и с серебристо-голубыми бусинами в высокой прическе. Позади помещалась ее свита – в шелковых одеяниях и с цветными шифоновыми платками на головах. А справа и слева стояли дочери, образуя живой коридор, по которому я должен был пройти. Слева я заметил Тайберн и Флит, с ними рядом были две совсем молоденькие девчонки со множеством тонких косичек и в кашемировых свитерах. Беверли стояла справа. В обтягивающих шортах и лиловой майке она смотрелась по-простецки на фоне остальных. Поймав мой взгляд, она демонстративно закатила глаза.

Рядом с Беверли стояла очень высокая стройная женщина с тонкими, «лисьими», чертами лица. У нее были пепельные и голубые накладные пряди, а нарощенные ногти переливались черно-зеленым и золотистым. Это, как я понял, была Эффра – еще одна подземная река и по совместительству богиня Брикстонского рынка. Еще я обратил внимание, что богини рек северного Лондона стоят слева от трона, а южного – справа.

Брент, отпустив мою ладонь, изобразила неуклюжий реверансик в сторону Матушки Темзы и тут же убила всю торжественность момента – бросилась к ней и вскарабкалась на колени. В церемонии возникла короткая заминка, пока малышка устраивалась поудобнее.

Матушка Темза наконец подняла взгляд, и его сила, подобно приливной волне, властно потянула меня ближе, к самому трону. Я с трудом подавил мощнейший порыв броситься на колени и биться головой об пол, укрытый пушистым ковром.

– Констебль Питер, – сказала она. – Очень рада снова видеть вас.

– А я очень рад снова оказаться здесь. И, в знак глубокого уважения, хочу преподнести вам подарок, – заявил я, искренне надеясь, что этот подарок окажется в тронной комнате до того, как я исчерпаю весь запас любезностей. Но вот из коридора позади меня раздалось позвякивание, и вошел Дядюшка Бейлиф с ящиком. Это был плотный белый мужчина, бритый под ноль. На шее у него виднелась старая полустершаяся наколка – две эсэсовские молнии. Поставив ящик перед креслом Мамы Темзы, он почтительно поклонился ей и, бросив на меня сочувственный взгляд, молча вышел.

Одна из подруг Матушки Темзы подошла к ящику и, достав одну бутылку, показала ее богине.

– Пиво «Стар», – сообщила она.

Это пиво – ключевой продукт объединенной сети нигерийских пивоварен. В Великобритании его можно достать через любого нормального перекупщика, и даже оптом, если только ваша мама знает кого-нибудь, чей знакомый у кого-то в долгу.

– И много его там? – поинтересовалась Флит.

– Полный фургон, – ответила Ли.

– Большой фургон-то? – спросила Матушка Темза, не отрывая от меня взгляда.

– Большой, – пискнула Брент.

– И что же, целиком забит «Старом»? – уточнила Матушка Темза.

– Нет, я добавил еще «Галдера», – ответил я, – и «Ред Страйп» для разнообразия. Ну и пару ящиков «Баккарди», немного «Эпплтона», «Куантро» и несколько бутылок «Бейлиса».

Ради этого я полностью пожертвовал своими запасами алкоголя – но, как говорит мама, ничто по-настоящему ценное не дается даром.

– Какой милый подарок, – улыбнулась Матушка Темза.

– Ты шутишь? – фыркнула Тайберн.

– Не бойтесь, Тай, – сказал я, – специально для вас там есть пара бутылок «Перье».

Сзади кто-то хихикнул – наверное, Беверли.

– Что же я могу для вас сделать? – спросила Матушка Темза.

– Сущий пустяк, – ответил я. – Одна из ваших дочерей решила, что имеет право вмешиваться в дела Безумства. Я прошу только об одном – чтобы она умерила пыл и не мешала ответственным лицам делать свое дело.

– Ответственным лицам, надо же, – бросила Тайберн.

Матушка Темза перевела взгляд на дочь. Та подошла ближе к креслу.

– Неужели ты действительно решила, что вправе лезть в их дела? – спросила Матушка.

– Но Мама, – сказала Тайберн, – Безумство – это пережиток прошлого, кусок Викторианской эпохи, доставшийся нам сама знаешь от кого вместе с Черным Жезлом [69] и парадом в честь лорда-мэра [70]. Историческое наследие – это, конечно, прекрасно и очень выгодно для туристического бизнеса, но современным городом по таким принципам управлять нельзя.

– Это не вам решать, – вмешался я.

– А кому? Уж не вам ли?

– Именно мне, – кивнул я. – У меня есть долг и обязательства – значит, и решение за мной.

– И вы просите меня…

– Вас я ни о чем не прошу, – отрезал я, – отбросив всякую любезность. – Если хотите поиметь меня, Тайберн, то лучше вам знать, с кем имеете дело.

Тайберн отступила назад, снова высокомерная и спокойная.

– Мы и так знаем, кто вы такой, – сказала она. – Ваш отец – неудавшийся музыкант, а мать зарабатывает на жизнь мытьем полов в офисах. Вы выросли в тесной многоэтажке и ходили в местную бесплатную школу, а потом провалили экзамены в университет…

– Я констебль, и я принес присягу, – перебил я, – и значит, являюсь представителем закона. Кроме того, я ученик мага, то есть хранитель священного пламени. Но прежде всего я свободный лондонец, а стало быть, Принц города [71]. И знаете что? – добавил я, наставив на нее указательный палец. – Никакой ваш двойной оксфордский диплом не заменит всего этого.

– Да неужели? – прищурилась Тайберн.

– Довольно, – сказала Матушка Темза. – Пусть он войдет в свой дом.

– Это не его дом, – возразила Тайберн.

– Делай, как я велела.

– Но Мама…

– Тайберн!

Она аж съежилась от страха, и на миг мне ее стало по-настоящему жалко. Потому что все мы никогда не станем такими взрослыми, чтобы наши мамы не могли нас поколотить. Выхватив из кармана «Нокию» с тонким корпусом, Тайберн принялась яростно набирать номер, не сводя с меня глаз.

– Сильвия, – сказала она в трубку, – комиссар у себя? Хорошо. Можно его отвлечь на минутку?

Удовлетворившись тем, что высказала комиссару свое мнение о происходящем, Тайберн развернулась и вышла из комнаты. Я с трудом подавил злорадство, но все же оглянулся, чтобы посмотреть, впечатлил ли Беверли мой триумф. Она в ответ бросила на меня нарочито равнодушный взгляд – словно воздушный поцелуй послала.

– Питер, – окликнула меня Матушка Темза и поманила к себе, давая понять, что хочет сказать что-то с глазу на глаз. Я собирался со всем возможным достоинством склониться к ней, но вместо этого, к восторгу Брент, обнаружил, что стою на коленях перед креслом. Подавшись вперед, Матушка Темза коснулась губами моего лба.

На миг я словно очутился посередине бетонной опоры Барьера [72] лицом на восток, к устью реки. И чувствовал за спиной гордые башни небоскребов Канари-Уорф, а за ними доки, Белую башню и все мосты, колокола и дома Лондона. Но впереди, за горизонтом, затаилась в ожидании штормовая волна – смертоносное порождение высоких приливов, глобального потепления и плохой защитной системы. Я чувствовал ее, готовую двинуть стену воды высотой в десять метров вверх по течению и смыть с лица земли мосты, башни, старого дядюшку Тома Кобли и иже с ним [73].

– Теперь вы понимаете, – спросила Матушка Темза, – где живет истинная сила?

– Да, Матушка, – кивнул я.

– И я надеюсь, вы уладите мои разногласия с Отцом Темзой?

– Сделаю все возможное, – сказал я.

– Хороший мальчик, – улыбнулась она. – Ваши прекрасные манеры заслуживают еще одного, последнего, подарка.

С этими словами она вновь склонилась ко мне и шепнула на ухо имя Тиберий Клавдий Верика.

Когда я добрался до особняка, десантники его уже покинули. Я снова мог здесь распоряжаться и, соответственно, сам отвечал за безопасность. Едва я переступил порог, Тоби кинулся мне под ноги и радостно запрыгал вокруг, вывалив от восторга язык. Но потом понял, что ничего съестного у меня нет, и тут же умчался. У западной лестницы меня ждала Молли. Я сообщил ей, что Найтингейл пришел в сознание, а потом соврал, что он про нее спрашивал. Затем изложил свой план, и ее аж передернуло от отвращения.

– Я только зайду к себе, возьму кое-что, – сказал я. – Спущусь через полчаса.

Добравшись наконец до своей комнаты, я открыл конспекты по латыни и стал читать про римские имена. Которые, как я помнил, в основном состоят из трех частей: личного имени, родового и фамилии. Они могут поведать достаточно много о своем носителе, если, конечно, вы в состоянии разобрать собственный почерк. Верика – не латинское имя, а скорее бриттское. Тиберий Клавдий – первая часть имени Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика, иначе известного как император Клавдий, при котором римляне впервые вторглись в Британию. Римские наместники предпочитали переманивать местную правящую элиту на свою сторону, и немудрено: если хочешь, чтобы кто-то лег под тебя, дари дорогие подарки. Одним из таких лакомых кусков, предлагавшихся в обмен на подчинение, было римское гражданство. Многие из тех, кто его принимал, не отказывались от своего имени, но присоединяли к нему личное и родовое имя своего благодетеля, в данном случае – императора. Значит, Тиберий Клавдий Верика был знатным бриттом, жившим во времена основания города.

Но пока нам это ничего не давало. Я собирался побеседовать на эту тему с Мамой Темзой, если останусь в живых. А сейчас меня ждали другие дела.

* * *

В 1861 году Уильям Бут [74] покинул методистскую церковь в Ливерпуле и отправился в Лондон, где в лучших традициях городского развития основал свою церковь и принес язычникам восточного Лондона кровь и тело Христово, а также общественную деятельность во славу божию. В 1878 году он объявил, что больше не волонтер армии Христа, но регулярный ее солдат, и никак не меньше. Так появилась Армия спасения. Но нет такой армии, которая, сколь бы благими ни были ее цели, захватила бы чужую территорию без сопротивления, и его обеспечила противоборствующая Армия скелетов. Ею двигали джин, общая тупость и общий ропот рабочего люда, что жизнь, мол, и так в наше время тяжелая, а тут еще эти святоши-северяне со своими поучениями. И поэтому Армия скелетов срывала собрания Армии спасения, разгоняла шествия, нападала на ее предводителей. Эмблемой Армии скелетов был белый скелет на черном фоне. Такой значок носили верные ее идеям бездельники повсюду от Уэртинга до Бетнал-Грина. И его же я видел на лацкане призрачного сюртука Николаса Уоллпенни – очевидно, кандидата в новобранцы Армии. Тот же самый значок я нашел потом на кладбище Церкви актеров. Найтингейл говорил, мне понадобится дух-проводник, и, поскольку волшебных медведей, волков и прочей живности не наблюдалось, я решил, что сойдет и прохиндей-кокни.

Значок нашелся там, где я его оставил, – в пластиковой коробке со скрепками. Я достал его, подержал на ладони. Совсем простенький, из дешевого сплава олова и меди. Я сжал его в пальцах и ощутил во рту легкий привкус джина, услышал далекий отзвук какой-то старой песни. Внезапно накатило и тут же прошло чувство жгучей обиды.

Больше я никаких вещей не стал собирать – в моем нематериальном путешествии они не понадобятся, да и сколько можно откладывать неизбежное? И я медленно спустился вниз, в атриум, где меня ждала Молли. Она стояла, опустив голову, и волосы, как плотная черная вуаль, скрывали ее лицо. Руки были сложены на груди.

– Мне тоже не хочется, но я должен, – вздохнул я.

Подняв голову, она впервые посмотрела мне прямо в глаза.

– Давайте, – сказал я.

Она кинулась на меня молниеносно, я даже не увидел движения. Одной рукой обхватила плечи, вцепилась в затылок, другой обвила талию. Ее бюст уперся мне в грудь, а бедра плотно стиснули ногу. Лицом она прижалась к моим ключицам, я почувствовал ее губы на горле. Нахлынул страх, я рванулся, но Молли прижимала меня к себе крепче, чем любовница в порыве страсти. Ее зубы царапнули мне шею – а потом глубоко вонзились. Меня пронзила острая боль, но не как от укуса, а скорее как от удара. Я чувствовал, как она сосет мою кровь, периодически сглатывая. И одновременно стал физически ощущать камень плит под ногами, кирпичи стен, сделанные из желтоватой лондонской глины. Потом вдруг начал проваливаться куда-то спиной назад, а вокруг сияло солнце и пахло смолой.

Это не было похоже ни на очки виртуальной реальности, ни на голографическое изображение, как мы его себе представляем. Я как будто вдохнул вестигий, погрузился в сам камень особняка. И оказался в атриуме, каким Безумство его помнило.

Сработало – я попал куда надо.

* * *

В целом атриум тех времен не сильно отличался от нынешнего, вот только цвета были тусклые, приглушенные, почти как фото в сепии. В ушах звенело, как бывает, когда нырнешь слишком глубоко. Молли нигде не было, но краем глаза я заметил Найтингейла, точнее, отпечаток его образа в памяти камня. Он устало поднимался по лестнице. Я разжал ладонь, чтобы проверить, «держу» ли по-прежнему значок-скелетик. Тот был на месте, и когда я снова сжал пальцы, он едва ощутимо потянул меня на юг. Я повернулся в соответствующую сторону и направился к боковому выходу, откуда можно было попасть к отелю «Бедфорд-плейс». Но, как только пересек атриум, обнаружил, что под ногами у меня разлилась тьма. Словно массивные черно-белые плиты пола стали вдруг прозрачными, а под ними проступила бездна – темная, необъятная, ледяная. Я попытался идти быстрее, но что-то не пускало, сопротивлялось, словно яростный встречный ветер. Пришлось наклониться вперед и напрягать все силы, чтобы сделать хоть шажок. Только миновав с великим трудом узкую комнату для слуг под восточной лестницей, я вдруг задумался: раз уж здесь все не во плоти, может, я и сквозь стенку пройду? Но пару раз как следует приложившись лбом, я решил воспользоваться дверью, как все нормальные люди.

Снаружи воняло лошадьми и шли тридцатые годы прошлого века. Что именно тридцатые, я понял по одежде – двубортным костюмам и гангстерским шляпам. Машины превратились в едва заметные тени, а вот лошади были абсолютно материальны, и от них несло потом и навозом. По тротуарам шли люди, вроде бы совершенно обычные, только глаза у всех были одинаково пустые. Интереса ради я встал прямо на пути у одного из них, и он просто обошел меня, как давно знакомое и незначительное препятствие. Острая боль в шее напомнила, что я сюда явился не по сторонам глазеть.

Скелетик повел меня дальше, мимо «Бедфорд-плейс», в сторону Блумсбери-сквер. Небо над головой почему-то никак не могло определиться с цветом – из голубого моментально становилось свинцово-серым, а потом сразу же терялось в клубах черного угольного дыма. Я шел и видел, как меняется фасон одежды у прохожих, как полностью исчезают тени машин. Даже линия горизонта постепенно меняла очертания. Стало ясно, что я двигаюсь в прошлое сквозь вехи истории. Теперь, если я правильно понял, значок Николаса Уоллпенни приведет меня не только в обиталище его духа, но и в тот конкретный момент, когда он там обосновался.

Самый свежий труд, что я нашел по этой теме, датировался 1936 годом. Автором его был некто по имени Люциус Брок. Он выдвинул теорию, согласно которой вестигии залегают слоями, подобно полезным ископаемым, и что разные слои населены разными духами. Соответственно, я должен был найти Уоллпенни в поздневикторианской эпохе, тогда он приведет меня к Генри Пайку, в конец восемнадцатого века. А Генри Пайк, хочет он того или нет, обнаружит свое последнее пристанище.

Как только я подошел к Друри-лейн, Викторианская эпоха согнула меня пополам рвотным спазмом. К вездесущей вони лошадиного дерьма я уже начал привыкать, но оказаться в семидесятых годах девятнадцатого века было все равно что засунуть голову в выгребную яму. Вероятно, это тоже был вестигий, но его мощности вполне хватило на то, чтобы отправить мой призрачный ланч в смрадную сточную канаву. Я ощутил во рту вкус крови, частично моей собственной, – она явно служила источником энергии для той магической херни, что позволяла Молли удерживать меня здесь.

Боу-стрит была запружена огромными каретами и экипажами с высокими бортами. Их тянули лошади размером с хороший семейный хетчбек. То был Ковент-Гарден в период своего расцвета. Я ждал, что скелетик Уоллпенни поведет меня дальше, по Рассел-стрит, к храмовой площади, а он потянул вправо, в сторону Королевской оперы. Форма карет и экипажей изменилась, и я понял, что оказался слишком далеко в прошлом. План А дал какой-то сбой.

Все кареты резко исчезли с площади у здания Оперы – так декорации на сцене меняются перед следующим актом. Небо потемнело; на улице, освещаемой лишь фонарями и масляными лампами, сгустились сумерки. Мимо плыли призрачные позолоченные экипажи, а надушенные дамы и кавалеры в париках неспешно поднимались и спускались по лестнице. Мое внимание привлекли трое мужчин. Они казались менее эфирными, чем остальные, – их фигуры были темнее и словно бы материальнее. Один из них, рослый джентльмен преклонного возраста и в огромном парике, шагал неловко, опираясь на трость. Это, конечно, был Чарльз Маклин. Свет фонаря падал прямо на него, словно луч прожектора для портретной съемки – и нетрудно было догадаться, кто «навел» этот луч.

Здесь, как я понял, намечалась историческая реконструкция скандально известного убийства Генри Пайка, совершенного подлецом Чарльзом Маклином. И точно: появился Генри Пайк в бархатном сюртуке и в весьма взволнованном состоянии, в парике набекрень и с кривой палкой в руке.

Это лицо я уже видел. Впервые – холодным январским утром, когда этот субъект назвался Николасом Уоллпенни, покойным прихожанином Ковент-Гардена. Но это не был Николас Уоллпенни. Это был Генри Пайк. С самого начала это был он, с момента, когда мы встретились у портика Церкви актеров и он извлек максимальную выгоду из своего образа жизнерадостного кокни. Ну, теперь-то понятно было, почему он никогда не показывался в присутствии Найтингейла. А еще это означало, что сцена у церкви, сподвигнувшая меня на спонтанную порчу бесценной лондонской достопримечательности, была именно сценой, частью представления.

– Помогите, помогите! – закричал один из приятелей Маклина. – Убивают!

Есть вещи, которые никогда не меняются: птицам положено летать, рыбам – плавать, а идиотам и полицейским – бросаться на помощь, услышав подобный крик. С трудом сдержав вопль: «Стоять!» – я рванулся вперед с такой скоростью, что Генри Пайк меня заметил лишь в двух метрах от себя. Он нервно пискнул: «О черт!» – что доставило мне немало удовольствия, и изменил свой облик. Теперь на меня смотрела карикатурная, абсурдная маска – физиономия мистера Панча, духа бунта и разбоя.

– А знаете, – пропищал Панч, – вы далеко не такой дурак, каким кажетесь.

Стандартная схема действий при задержании буйнопомешанного такова: отвлекать его разговором, незаметно подбираясь ближе, и неожиданно схватить, как только он отведет взгляд.

– Так, значит, это вы притворялись Николасом Уоллпенни?

– Нет, – отвечал Панч, – весь этот маскарад я оставил Генри Пайку. Он живет ради лицедейства, бедняга, ему никогда ничего другого и не хотелось в жизни.

– Да, но теперь он мертв, – заметил я.

– Я знаю, – ответил Панч, – этот мир удивителен, верно?

– А где сейчас Генри?

– В голове у вашей подружки, бесстыдно совокупляется с ее мозгом, – сказал Панч, откинул голову назад и громко, визгливо расхохотался.

Я кинулся на него, но этот скользкий гад вдруг развернулся и юркнул в один из узких проулков, выходящих на Друри-лейн.

Я бросился за ним. Не скажу, что в меня в этот момент вселились духи всех лондонских копов, но подумайте сами: мы ведь стартовали от магистрата на Боу-стрит. Поэтому я не мог не преследовать Панча – так же как не мог перестать дышать.

Я вылетел из переулка на заснеженную Друри-лейн. Прохожие смешались в единую безликую массу, от лошадей и носильщиков паланкинов поднимался пар. Город дышал свежестью и чистотой холодных снежных вихрей, и казалось, он вот-вот исторгнет из себя некоего докучливого призрака. Потом резко, как будто сменился кадр в фильме, настала весна. Теперь Панч улепетывал от меня по грязным узким переулкам, которые уж точно не сохранились до наших дней. Мы пронеслись мимо свежевозведенного храма Святого Климента [75], выскочили на Флит-стрит. Великий пожар [76] промелькнул так быстро, что я его почти не заметил – только в лицо пахнуло горячим воздухом, как из печи. Только что в начале Флит-стрит маячил купол собора Святого Павла, и вот его уже сменила прямоугольная башня старого норманнского храма. Для меня, истинного лондонца, это было несусветной ересью – как будто приходишь домой, а в твоей кровати спит незнакомец. Улица сузилась, фахверковые дома с узкими фасадами и выступающими краями крыш тесно лепились друг к другу. Мы были уже в эпохе Шекспира, и, надо сказать, пахла она и вполовину не так жутко, как девятнадцатый век. Панч несся сломя свою призрачную голову, и все же я постепенно его настигал.

Между тем и сам Лондон делался меньше. В рядах домов по обеим сторонам улицы появились зазоры. Я увидел зеленые пастбища, стога сена и стада коров. Все вокруг теряло четкость, расплывалось. Впереди заблестела река Флит, и теперь я несся вниз по берегу, к мосту. А на том конце долины высилась стена – та самая, Лондонская. Едва я успел миновать холм Ладгейт [77], как сами ворота воздвиглись впереди, перекрывая мне путь. Собор давно исчез, мимо пролетели время англосаксов и та эпоха, которую нынешние продвинутые историки называют позднеримской Британией. Язычество снова вступило в свои права.

Если бы я стал об этом размышлять, то наверняка бы остановился и хорошенько огляделся вокруг, чтобы найти ответы на пару-тройку интересных вопросов о жизни древнего Лондиниума. Но я не стал, ибо в этот миг расстояние между мной и Панчем сократилось с двух метров до нуля, и я мощным регбийным броском сбил потустороннего негодяя с ног.

– Мистер Панч, – выдохнул я, – вы арестованы.

– Ублюдок, – прошипел тот, – мерзкий черномазый ирландский ублюдок.

– Не усугубляйте свою участь, мистер Панч, – сказал я, поднимая его на ноги. Руки я ему заломил так высоко, что, вздумай он вырываться, сломал бы себе локоть.

Панч перестал дергаться и вывернул шею так, чтобы видеть меня хотя бы одним глазом.

– Ладно, коп, ты меня поймал, – сказал он. – А дальше-то что?

Вот это был хороший вопрос. И резкая острая боль в районе глотки напомнила мне о том, что время на исходе.

– Отправимся к магистрату, пусть вынесет вам приговор.

– Это к де Вейлу, что ли? – ухмыльнулся Панч. – О да, сделай такое одолжение. Он наверняка придется мне по вкусу.

«Кретин ты эдакий, он же дух-вампир, дух хаоса и разбоя», – подумал я. Он питается призраками! Значит, нужен кто-то посильнее. Брок писал, что genii locorum, боги и духи места, сильнее и могущественнее призраков. А есть ли на свете дух справедливости? И если есть, где его найти? Или, может быть, ее? Я вспомнил статую женщины на вершине купола Олд-Бейли. Одной рукой она воздевает над головой меч, в другой держит весы. Я не знал, существует ли богиня правосудия, но был готов спорить на много денег, что уж Панч-то наверняка это знает.

– Тогда почему бы нам не посоветоваться с очаровательной хозяйкой Олд-Бейли[78]? – спросил я.

Панч весь напрягся, и я понял, что сделал верную ставку. Он снова рванулся, резко дернул головой назад, метя мне в подбородок, но мы в полиции к таким финтам привыкли. Я машинально уклонился от удара.

– Уж теперь-то вам не миновать трех ступенек, – сообщил я.

Панч весь обмяк и, как мне показалось, смирился. Но потом затрясся в моих руках, и я сперва подумал, что он плачет. Но, напротив, его тело содрогалось от смеха.

– Думаю, это будет несколько затруднительно, – проскрипел он. – Взгляните – по-моему, город кончился.

Оглядевшись, я понял, что он прав. Мы забрались слишком далеко в прошлое. Не было больше никакого Лондона, а только горстка ветхих хибар, да на севере высился деревянный частокол, окружающий римский форт. Вокруг не было ни одного каменного строения, зато пахло свежей дубовой древесиной и горячей смолой. Только одна часть пейзажа казалась знакомой – мост, метрах в ста от нас. Сработанный из прямоугольных брусьев, он больше всего напоминал рыбацкий мосток, вообразивший о себе невесть что и в порыве энтузиазма раскинувшийся через всю реку. На его середине собралось много народу, и солнце играло на медных доспехах римских легионеров, стоявших навытяжку. За солдатами виднелась группа официальных лиц в белоснежных тогах, явно надетых по особому случаю. Со стороны за ними наблюдала пара дюжин простолюдинов – мужчин, женщин и детей, все в штанах из звериных шкур и с кручеными медными гривнами на шеях.

И тут я понял, что пыталась до меня донести Матушка Темза.

Понял это, видимо, и Панч – он яростно сопротивлялся, пока я тащил его по мосту к облаченным в тоги чиновникам. Они тоже были отголосками прошлого, воспоминаниями, застывшими в энергетической материи города. И не шелохнулись, когда я швырнул Панча на колени перед ними. Историю Римской империи мы проходили в пятом классе, поэтому учили не особенно много дат, зато часто делились на группы и разыгрывали сценки из жизни людей времен Римской Британии. Благодаря этому я теперь сразу узнал жреца, совершающего обряд, – по головной повязке с пурпурными полосами. Правда, я бы узнал его и по лицу, хотя он и был сейчас гораздо моложе, чем когда я видел его во плоти. Да, на этот раз он был гладко выбрит, и черные волосы свободно спадали на плечи. Но я помнил, каким увидел его впервые, у истока Темзы, возле изгороди. Передо мной был Старик – точнее, еще не старик – Темза.

И вдруг у меня в голове очень многое встало на место.

– Тиберий Клавдий Верика, – позвал я.

Словно очнувшись ото сна или видения, жрец поднял взгляд. При виде меня его лицо озарила широкая улыбка.

– Похоже, вы – дар, посланный мне богами, – сказал он.

– Помогите мне, Отец Темза, – попросил я.

Верика взял пилум [79] из рук ближайшего легионера – тот вообще не шевельнулся – и протянул мне. Запахло свежей буковой древесиной и мокрым железом. Я знал, что делать. Занес тяжелое копье – и замер, не решаясь ударить. Панч орал и ревел своим странным, высоким и хриплым голосом.

– А как же Лесли, прелестная маленькая Лесли? – провизжал он. – Будешь ли ты любить свою милую Лесли, когда у нее развалится личико?

«Это не человек», – мысленно сказал я себе и вонзил пилум Панчу в грудь. Крови не было, но я потрясенно ощущал, как острие вспарывает кожу, пронзает плоть и, наконец, входит в деревянные доски моста. Неупокоенный дух бунта и мятежа был пришпилен к деревяшке, словно бабочка булавкой.

А еще говорят, будто современное образование – пустая трата времени.

– Я просил реку о жертве, – сказал Тибериус Клавдий Верика, – и река даровала ее.

– Мне казалось, римляне не одобряют человеческие жертвы, – заметил я.

Верика рассмеялся.

– Римлян, – сказал он, – здесь еще нет.

Я огляделся. Он был прав, от Лондона вообще не осталось никаких следов. Как и от самого моста. На пару секунд я завис в воздухе, словно персонаж мультфильма, а потом плюхнулся в реку. Вода Темзы была холодна, а чистотой могла поспорить с любым горным ручьем.

Когда я очнулся, мокрая одежда противно липла к телу. На груди расплылось пятно крови, а еще я, похоже, обмочился, когда Молли меня укусила. Я был истощен, опустошен и как будто оцепенел. Хотелось свернуться в позе зародыша и сделать вид, что все это мне приснилось.

– Вряд ли, – прохрипел я, – кто-то захочет изучать историю таким методом.

Рядом кого-то тошнило – даже странно, что не меня. Это Молли согнулась пополам, ее длинные темные волосы свешивались вниз, закрывая лицо. Ее рвало кровью прямо на свежевымытые плиты пола. «Моей кровью», – подумал я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но в обморок я падать не собирался – хоть это было хорошо. Я шагнул к Молли, готовясь помочь ей, но она cделала резкий отталкивающий жест – вскинула руку с раскрытой ладонью. Я послушно шагнул назад. Поймал себя на том, что тяжело опускаюсь обратно на пол, хотя вовсе и не собирался этого делать. Дыхания не хватало, жилка на горле билась часто-часто – словом, налицо были все признаки сильной кровопотери. Я решил, что надо бы отдохнуть немного, и лег на прохладный пол, чтобы кровь быстрее прилила к мозгу. Оказывается, даже на твердом камне удобно лежать, если как следует вымотаться.

Услышав шелест шелка, я повернул голову. Молли все так же склонялась над полом, но теперь немного отползла от красной лужи. В мою сторону. Голову она наклонила к плечу и ощерила рот, обнажив острые зубы. Я хотел было сказать, что со мной все в порядке и помощь не нужна, как вдруг до меня дошло: у нее совсем другие намерения.

Резким движением, неприятно напоминающим паучье, Молли подняла руку, занесла над головой и поставила впереди. Рука напряглась и задрожала, Молли подтянулась еще на пару сантиметров ближе ко мне. Я глянул ей в глаза – абсолютно черные, без белков, полные отчаяния и голода.

– Молли, – сказал я, – не думаю, что это хорошая идея.

Она склонила голову на другую сторону и издала странный клокочущий звук, то ли смех, то ли всхлип. Я сел, отчего поле зрения резко сузилось, а голова снова закружилась. Ужасно хотелось лечь обратно.

– Сейчас вам тяжело, – сказал я, – а представьте, каково будет, когда Найтингейл узнает, что вы скушали меня на обед?

Имя Найтингейла заставило ее помедлить, но только на мгновение. Потом другая рука точно так же по-паучьи взметнулась над головой и уперлась в пол совсем рядом с моей ногой. Я резко поджал ногу, и расстояние между нами сразу увеличилось на метр.

Это, похоже, только разозлило Молли. Она медленно подтянула под себя ноги. Вдруг вспомнилось, как резко она бросилась на меня перед тем, как укусить. По-моему, я тогда вообще не заметил ее движения. Однако сейчас не собирался сидеть сиднем и сдаваться без боя тоже не хотел.

Я начал собирать энергию в фаербол. Но почему-то все никак не мог зафиксировать в голове нужную форму, она упорно ускользала.

Молли зарычала, неестественно вывернув шею, ставшую вдруг гибкой, словно змея. Я чувствовал, как растет напряжение в ее спине, в сгорбленных плечах. Она, несомненно, понимала, что я буду защищаться с помощью магии, и не собиралась давать мне такой возможности. Ее рот широко раскрылся, обнажив множество острых белых зубов. Скулящий маленький зверек, с начала времен живущий в каждом из нас, заставил меня судорожно засучить ногами в попытке отползти подальше.

Нечто коричневое, пахнущее мокрым шерстяным ковриком, пролетело мимо меня и резко затормозило, скрипя когтями по каменной плитке. Это был Тоби, в своем исконном первобытном стремлении Первого Друга Человека делать то, для чего человек и одомашнил эту надоедливую тварь, – защищать и оберегать Домашний Очаг. Он залаял на Молли так яростно, что аж подпрыгивал передними лапками на каждом тявке.

Честно говоря, Молли могла просто податься вперед и откусить Тоби нос. Но вместо этого она почему-то отпрянула назад. Потом опять дернулась вперед и зашипела. Тоби чуть сжался, но не отступил – как все маленькие брехливые собачонки, он был слишком глуп, чтобы оценить опасность. Лицо Молли превратилось в злобную маску, она приподнялась на четвереньках и вдруг рухнула на колени – резко, будто кто-то повернул выключатель. Волосы снова упали темной завесой на лицо, плечи затряслись. Похоже, она плакала.

Я с трудом встал и двинулся, пошатываясь, к задней двери. Надо было убираться отсюда, чтобы не искушать ее снова. Тоби трусил рядом, энергично виляя хвостиком. С трудом вписавшись в дверной проем, я вышел наружу, где ярко светило солнце. Передо мной была кованая железная лестница, ведущая в каретный сарай. Я задумчиво глядел на ступеньки и размышлял о том, что мне тут нужен лифт. Или хотя бы собака покрупнее.

На середине лестницы Тоби уперся, отказываясь идти дальше, и я понял: что-то еще не так.

– Сидеть, малыш, – велел я, и он послушно остался на площадке пролета, позволив мне дальше геройствовать в одиночку. Конечно, можно было бы просто свалить, но я слишком вымотался. И потом, это был мой дом, и плазменный телевизор в нем был тоже мой, и отказываться от всего этого я не собирался.

Встав сбоку от входной двери, я распахнул ее с ноги, а потом осторожно заглянул за косяк. И увидел Лесли. Она ждала меня, сидя на тахте с тростью Найтингейла на коленях. Я вошел, и она подняла на меня взгляд.

– Вы убили меня, – сообщила она.

– Тогда почему бы вам не отправиться туда, откуда вы явились?

– Я не могу вернуться без своего друга, – ответила она, – без мистера Панча. Вы меня прикончили.

Я опустился в мягкое кресло.

– Генри, вы мертвы уже целых два столетия, – сказал я. – И уверяю вас, того, кто мертв, вторично убить никак нельзя.

Ну да, если б было можно, в столичной полиции уж наверняка придумали бы соответствующий регламент.

– Позвольте с вами не согласиться, – возразила Лесли, – хотя, надо признать, я потерпел фиаско и на том, и на этом свете.

– Да ну, бросьте, – сказал я, – уж меня-то вы как следует одурачили.

Лесли повернулась и поглядела на меня.

– Что есть, то есть, – самодовольно кивнула она.

Я заметил тонкие, бледные линии растяжек вокруг ее носа. От уголков рта к щекам поднимались, словно красноватые побеги плюща, тончайшие кровавые узоры лопнувших сосудов. Даже говорила она непривычно, шепелявила сквозь разрушенные зубы. Генри Пайку приходилось держать ее рот почти закрытым, чтобы это не бросалось в глаза. Гнев прямо-таки закипал у меня в груди, но я не мог дать ему волю: передо мной был преступник, захвативший заложника, а первое правило переговоров в такой ситуации – сохранять максимальное спокойствие. Или «не убивать преступника, пока он не освободит заложника» – не помню точно, какое из них первое.

– Теперь, оглядываясь назад, я больше всего удивляюсь тому, что вы ни на чем не прокололись, – сказал я.

– Значит, вы ни разу ничего не заподозрили? – с довольным видом переспросила Лесли.

– Нет, – ответил я. – Ваша игра была крайне убедительна.

– Ну, женская роль – это всегда сложно, – сказала Лесли. – И вдвойне, если представляешь современную женщину.

– Как жаль, что ей придется умереть, – сказал я.

– Хочу, чтобы вы знали – я сам удивился больше всех, обнаружив, что нахожусь в этой оболочке, – сказала Лесли. – На мой взгляд, во всем виноват Пиччини. Уж очень они страстные, эти итальянцы, – везде норовят ввернуть вожделение, даже в религиозные тексты.

Я кивнул с заинтересованным видом. Телевизор и DVD-плеер были включены в сеть, но лампочки-индикаторы все равно не горели. Это означало, что Лесли уже успела высосать энергию из всей моей электроники. И если так, на очереди ее собственный мозг. А значит, следовало как можно скорее изгнать из ее головы все, что осталось от Генри Пайка.

– Вот это и отличает театральную постановку, – сказала Лесли, – все ее акты, все сцены гораздо более упорядочены, чем наша унылая повседневность. Стоит только зазеваться, и тебя поглотит дух твоего же персонажа. Этот Пульчинелла одурачил нас обоих.

– А вам бы хотелось, чтобы Лесли осталась в живых? – спросил я.

– Разве это возможно?

– Только если вы согласитесь.

Лесли подалась вперед, взяла меня за руку.

– Конечно, мой мальчик, – кивнула она. – Нельзя же допустить, чтобы говорили, будто у Генри Пайка столь мало благородства, что он способен навязать собственную горькую судьбу невинному созданию.

Я сильно удивился, когда Генри сказал, что понятия не имел о шлейфе смерти и горя, что тянется за ним. Может быть, такова сущность призраков. Может быть, для них наш мир – как для нас сон, и они не воспринимают его всерьез.

– Тогда, с вашего позволения, я позову нашего доктора, – сказал я.

– Этого шотландца-магометанина?

– Да, его зовут доктор Валид.

– Думаете, он в силах спасти ее? – спросила Лесли.

– Надеюсь, что да.

– Ну тогда, конечно, зовите его.

Я вышел на лестницу, сунул батарейку в запасной мобильный и набрал номер доктора. Тот ответил, что приедет через десять минут, и коротко рассказал, что я должен пока сделать. Зашел обратно, поймал выжидающий взгляд Лесли.

– Могу я взять трость Найтингейла? – спросил я.

Кивнув, Лесли протянула мне трость с серебряным навершием. Я взял ее именно за эту часть, как посоветовал доктор Валид, но ощутил лишь холод металла. В ней не осталось больше ни капли магии.

– У нас мало времени, – сказал я и взял со спинки тахты относительно чистую простыню.

– В самом деле? – огорчилась Лесли. – Увы, теперь, когда время на исходе, мне почему-то совсем не хочется уходить.

Я принялся рвать простыню на широкие полосы.

– Можно мне поговорить с самой Лесли? – попросил я.

– Конечно, милый мальчик.

– Ты как? – тихо спросил я. Внешне лицо, в которое я глядел, никак не изменилось.

– Ха, – хмыкнула она, и я тотчас узнал настоящую Лесли. – Глупый вопрос. Это все-таки случилось, и я чувствую, что…

Она подняла было ладонь к лицу, но я мягко перехватил и отпустил ее.

– Все будет хорошо, – прошептал я.

– Хреновый из тебя лжец, – покачала она головой. – Неудивительно, что все переговоры доставались мне.

– У тебя к этому врожденный талант.

– Талант тут ни при чем, – ответила она, – это результат упорной работы.

– Окей, у тебя врожденный талант к упорной работе, – сказал я.

– Придурок, – беззлобно фыркнула она. – Но я что-то не припомню, чтобы при поступлении на службу меня предупреждали о риске лишиться лица.

– Ну как же не помнишь? – возразил я. – А инспектор Неблетт с лицом как лопата? Может, и с ним было то же самое?

– Скажи еще раз, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо. Вот эти повязки, – я указал на груду полосок ткани, – помогут удержать твое лицо на месте.

– Ну спасибо, успокоил, – усмехнулась Лесли. – Пообещай быть рядом, что бы ни случилось.

– Обещаю, – сказал я и, следуя указаниям доктора Валида, начал плотно обматывать полоской простыни ее голову. Она что-то пробормотала, и я сказал, что прорежу дырку для рта, когда закончу. Потом зафиксировал повязку таким же узлом, каким одна моя тетушка завязывала головной платок.

– Ну вот, – проворчала Лесли, как только я проделал обещанную дырку, – теперь я женщина-невидимка.

Для верности я связал свободные концы повязки сзади на шее, чтобы натяжение не ослабевало. За тахтой нашлась бутылка минералки «Эвиан», я использовал ее для увлажнения импровизированной повязки.

– Теперь ты хочешь, чтобы я захлебнулась? – спросила Лесли.

– Доктор Валид велел намочить повязку, – сказал я, умолчав о том, что так ткань не присохнет к ранам.

– Вода холодная, – пожаловалась Лесли.

– Прости, – сказал я. – А сейчас я должен поговорить с Генри.

И Генри Пайк тут же вернулся – явно только этого и ждал.

– Что я должен делать?

Я сосредоточился, раскрыл ладонь и проговорил: «Люкс!» Шар-светлячок поднялся с ладони, завис в воздухе.

– Этот светоч проведет вас в то время и место, которому вы принадлежите, – сказал я. – Дайте мне руку.

Он медлил, не решаясь.

– Не бойтесь, он не жжется.

Ладонь Лесли обхватила мою, сквозь ее пальцы пробились белесые лучи. Я не знал, как долго будет действовать моя магия, не знал даже, осталась ли она у меня вообще после того вампирского непотребства, которое учинила Молли. Но иногда остается только надеяться на лучшее.

– Послушайте, Генри, – начал я, – теперь настал ваш звездный час, ваш выход. Свет погаснет, и ваш голос тоже умолкнет, но публика будет видеть лицо Лесли. Думайте о нем все время.

– Но я не хочу уходить, – возразил Генри Пайк.

– Генри, вы должны, – сказал я. – Только истинный гений сцены может точно уловить момент, когда нужно ее покинуть.

– Как мудро вы судите, Питер, – вздохнул Генри Пайк. – Действительно, только истинный гений может отдать всего себя публике, сохранив при этом в тайне свое, личное, оставив некую загадку…

– …чтобы все хотели продолжения, – добавил я, стараясь не выдавать своего отчаяния.

– Да, – сказал Генри Пайк, – чтобы все хотели продолжения.

И в тот же миг напыщенный мерзавец исчез.

По кованой лестнице загремели тяжелые шаги. Доктор Валид был здесь вместе с бригадой «Скорой помощи». Повязку, скрывавшую лицо Лесли, расцветили огромные красные пятна. Я слышал, как она задыхается, захлебываясь кровью. Чья-то широкая ладонь легла мне на плечо и бесцеремонно отпихнула в сторону.

Я бессильно опустился на пол. Теперь наконец можно было поспать.