Молодого человека на больничной койке звали Сент-Джон Джайлз. Он был не то восьмым номером в университетской команде по регби, не то шестым в команде гребцов. В общем, оксфордский студент, который приехал в Лондон потусоваться. Его растрепанная светлая челка намокла от пота и прилипла ко лбу.

– Я уже рассказывал полиции, что со мной случилось, – сказал он, – но они не поверили. Так зачем вам мне верить?

– Потому что именно мы верим людям, которым не верит больше никто.

– Чем докажете?

– Думаю, вам просто придется поверить мне.

Больничная простыня закрывала его тело до самого подбородка, так что повреждений не было видно. Однако я поймал себя на том, что все время поглядываю на его пах – так невольно цепляешься взглядом за серьезную аварию на дороге или уродливую бородавку на чужом лице. Он заметил, что я старательно отвожу глаза.

– Поверьте, – проговорил он, – вы не хотите это видеть.

Я взял одну виноградину из плошки на столе.

– Может быть, все-таки расскажете, что с вами произошло?

Он отправился тусоваться с друзьями, они решили пойти в клуб рядом с Лестер-сквер. Там он встретил привлекательную молодую женщину, которую напоил и затащил в темный угол с целью перепихнуться. Теперь, вспоминая об этом, Сент-Джон готов был признать, что, возможно, был чересчур настойчив, но при этом клялся, что она была согласна – по крайней мере, сопротивлялась не слишком активно. Обычная, удручающе знакомая песня, которую так часто слышат коллеги из Сапфира, отдела по изнасилованиям. Правда, обычной она была до того эпизода, где женщина откусила ему член.

– Чем откусила, вагиной? – переспросил я.

– Ага, – кивнул Сент-Джон.

– Вы уверены?

– В таких вещах не ошибаются.

– И это были именно зубы?

– Ощущалось как зубы, – сказал он, – но, честно говоря, когда она его откусила, мне было уже не важно чем.

– Но может быть, она просто ударила вас каким-то острым предметом – ножом, например, или осколком бутылки?

– Я держал ее за обе руки, – признался он и сделал хватательное движение, показывая, как именно. Получилось довольно невнятно, но я все же понял – он прижал ее за запястья к стене.

«Тоже мне, герой», – подумал я и глянул в официальный протокол, содержавший описание той женщины.

– Вы утверждаете, что у нее были длинные черные волосы, черные глаза, бледное лицо и ярко-красные губы?

Сент-Джон энергично закивал.

– Да, знаете, похожа на японку, но не японка, – сказал он. – Очень красивая, только глаза не раскосые.

– А вы видели ее зубы?

– Нет, я же уже сказал, я…

– Да нет, – сказал я, – те, которые во рту.

– Не помню. А это имеет значение?

– Возможно, – сказал я. – Она что-нибудь говорила?

– О чем?

– Вообще хоть что-нибудь.

Он ошеломленно замолчал, подумал немного и сообщил, что за весь вечер она действительно не произнесла ни единого слова. Я задал еще пару заключительных вопросов, но Сент-Джон не смог на них ответить. Вчера он был слишком сосредоточен на кровотечении и не заметил, куда скрылась членовредительница. Ни имени, ни тем более номера телефона он у нее тоже не спросил.

Я сказал, что для человека, получившего такую травму, он прекрасно держится.

– Сейчас, – сказал он, – мне дают сильные лекарства. Боюсь даже подумать, что будет, когда перестанут.

На обратном пути я пообщался с врачами и выяснил, что откушенный пенис так и не нашли. Закончив со своими записями, я предоставил дальше разбираться столичной полиции – в конце концов, этот случай пока расследовали они – и заглянул в палату к Лесли. Она еще спала, лица совсем не было видно под бинтами. Я немного постоял у ее кровати. Доктор Валид сказал, что я, несомненно, спас ей жизнь и, возможно, обеспечил успех предстоящей пластической операции. Но трудно было избавиться от мысли, что дружба со мной чуть не погубила ее. Меньше полугода назад именно она пошла за кофе, а я встретил призрака. Жутко было думать, что, возможно, именно поэтому она, а не я, лежала сейчас в бинтах.

И была еще одна мысль, которая пугала меньше, но угнетала гораздо сильнее, – мысль о том, почему все началось именно тогда, холодной январской ночью. Точнее, солнечным зимним днем, в парке Хэмпстед-Хит, когда пес по кличке Тоби укусил за нос Брендона Купертауна. На той же неделе на сцене Линбери Студио, вторичной сценической площадки Королевской оперы, шла новая версия малоизвестной пьесы «Женатый повеса». Впервые ее ставили на главной сцене театра в 1761 году, и с тех пор, насколько я знал, нигде и никогда она больше не шла. Автором постановки был Чарльз Маклин. В Королевской опере из кожи вон лезли, чтобы предоставить мне доступ к истории продажи билетов – очевидно, надеялись, что я после этого наконец оставлю их в покое. Прошерстив ее, я выяснил, что Уильям Скермиш и Брендон Купертаун были на этом спектакле в один и тот же вечер. Случайное стечение обстоятельств погубило Уильяма Скермиша и стало причиной гибели и увечий многих других. И это, как я уже сказал, очень угнетало.

«Если хочешь быть полезным, – сказал когда-то Найтингейл, – надо учиться прилежнее, запоминать быстрее. Надо больше работать».

Я бы задержался у Лесли еще немного, но меня ждало задание.

В соседней палате Найтингейл сидел на своей койке и разгадывал кроссворд в «Телеграф». Мы с ним обсудили эпизод с исчезнувшим половым органом.

– Vagina dentata, – сказал наставник. Не очень-то меня успокаивал тот факт, что это явление, оказывается, достаточно частое, чтобы получить научное название на латыни.

– Характерно для азиаток, возможно, стоит поискать в Чайна-тауне.

– Но точно не японка, – сказал я, – так утверждает потерпевший.

Найтингейл выписал на листок названия книг, которые я должен буду найти в библиотеке, когда будет время, и просмотреть.

– Но только не сегодня, – предупредил он. – Вы нервничаете?

– Многое может пойти не так, – пояснил я.

– Главное, ничего не пейте, – сказал он, – и все будет в порядке.

По пути обратно в Безумство у меня возникли кое-какие подозрения насчет природы таинственной похитительницы членов. Войдя в особняк, я первым делом отправился на поиски Молли. И обнаружил ее на кухне, она там резала огурцы.

– Молли, а вы давно ходили в ночные клубы? – спросил я.

Перестав стучать ножом, Молли повернула голову и устремила на меня мрачный взгляд черных глаз.

– Уверены?

Пожав плечами, Молли отвернулась, и нож застучал снова. Я решил, пусть Найтингейл сам разбирается с этим делом. Все-таки четкая вертикаль подчинения – великая вещь.

– Это что, нам в дорогу? – спросил я. – Сэндвичи с огурцом – и все?

Молли кивком указала на остальные ингредиенты: салями и ливерную колбасу.

– Да вы что, издеваетесь?!

Сочувственно глянув на меня, Молли достала бумажный пакет с заранее приготовленным ланчем.

В гараже рядом с «Ягуаром» громоздилось чемоданов шесть, не меньше. И еще одна сумка висела на плече у Беверли. Потом выяснилось, что там лежит, – Беверли скупила весь ассортимент верхней полки парикмахерского салона «Пекхэм». Она много слышала о жизни за городом и не желала рисковать.

– Ну почему я? – спросила она, пока я загружал вещи в багажник.

Я открыл ей переднюю дверцу. Она села, пристегнулась, поставила сумку на колени и обхватила ее обеими руками.

– Таково соглашение, – ответил я.

– А меня спросить не надо, да?

Я сел за руль и открыл бардачок, дабы проверить, что там лежат бутылка минералки и пара батончиков «Марс». Убедившись, что стратегический запас на месте, я завел мотор и выехал из гаража.

Беверли молчала до третьего съезда с М4.

– Это Крейн, – сказала она.

– Где?

– Река Крейн, – пояснила Беверли, – мы ее только что проехали.

– Одна из твоих сестер?

– Последняя по эту сторону реки.

На пятнадцатом съезде я свернул на М25. Движение, к счастью, было свободное. Заходя на посадку в Хитроу, прямо над нами пролетел аэробус А380 – так низко, что, клянусь, можно было разглядеть лица пассажиров в иллюминаторах.

– А что же она не явилась на прием? – спросил я.

– Она все время где-то за границей, – ответила Беверли. – Постоянно куда-то летит. То шлет эсэмэски с Бали, то открытки из Рио. Прикинь, она купалась в Ганге! – с ужасом и отвращением добавила она.

Благодаря школьному курсу географии даже я знал, что Ганг – одна из самых почитаемых священных рек Индии. Но если честно, совершенно не помнил, почему. Что-то там было про сожжение умерших и погребальные песнопения. Я занес этот пункт в список вопросов, которые следует изучить, – он обещал быть чрезвычайно длинным.

В конце концов я измыслил способ разрешения этого конфликта – правда, довольно кривой. Брок писал, что genii locorum не убедишь просто так согласиться с условиями договора. Им обязательно нужно что-то символическое. О присяге на верность не могло быть и речи, а междинастический брак стал бы слишком ужасной участью как для Матушки Темзы, так и для Батюшки. И поэтому я предложил обмен заложниками, долженствовавший вселить доверие и укрепить связь между верхним и нижним течениями реки. Изящное средневековое решение, которое не могло не заинтересовать этих двоих, свято верящих в свои божественные права. Старое доброе английское соглашение, скрепленное нитью с восковой печатью и кумовством промеж богов. Я мог бы соврать, что знаю о практике обмена заложниками из школьных уроков истории или книг о доколониальной жизни Сьерра-Леоне, но буду честен – я узнал о нем в тринадцать лет, из фильма «Подземелье драконов».

– Так почему именно я? – спросила Беверли, когда узнала.

– Ну не Тайберн же, – ответил я. – Она точно не годится быть вестником мира и благорасположения. А Брент слишком мала.

У Мамы Темзы были и другие дочери, духи рек, о которых я никогда не слышал. В том числе пухлая, улыбчивая молодая женщина, чьим официальным именем было Черная Канава [80]. Но, разумеется, ее никто никогда так не звал. А Матушка Темза, видимо, просто решила, что Беверли легче всех найдет общий язык с неотесанными деревенщинами.

Заложником с другой стороны был некто по имени Эш. Визитной карточкой его реки была киностудия «Шеппертон», мимо которой она текла.

Церемония обмена должна была состояться в Раннимиде, 21 июня, в день летнего солнцестояния. Принимал нас Кольн Брук, отпрыск Отца Темзы и отец Эша. За две тысячи лет притоки Темзы здорово переплелись, особенно в результате «геологического регулирования». Я подозревал, что главным организатором церемонии был Оксли, и он не собирался ничего пускать на самотек. Подтверждением этому служили вручную нарисованные дорожные указатели, которые я увидел, когда заплутал в закоулках Хит-Энда. Эти указатели четко вывели нас в тупик с прерывистой линией. В конце тупика были ворота и импровизированная парковка.

У ворот нас встретила Айсис, сопровождаемая стайкой мальчишек-подростков в лучших воскресных костюмах. Все они тут же окружили «Ягуар», наперебой вызываясь отнести багаж. Один сорванец с волосами цвета спелой пшеницы предложил покараулить машину за пятерку. Для верности я пообещал ему десятку – разумеется, когда вернусь.

Айсис тепло обняла Беверли – та наконец разжала мертвую хватку, которой сжимала сумку с косметикой. Они вошли в ворота и побрели дальше, в поле. «Трон» Батюшки Темзы находился возле часовни, под сенью древнего тиса. Вокруг собрались сыновья – как положено, во всем блеске рабочих курток и отросших бакенбардов. С ними были жены и дети. Все они молча смотрели, как мы идем, – словно Беверли была несчастной молодой вдовой из болливудской мелодрамы. Сам трон представлял собой конструкцию из прямоугольных тюков сена допотопной формы – теперь, насколько мне известно, фермеры делают их по-другому. Поверх тюков были постелены лошадиные попоны, украшенные затейливой вышивкой. Ради такого случая Батюшка Темза облачился в свой лучший костюм и даже расчесал волосы и бороду так тщательно, что они выглядели почти аккуратно.

Айсис и Беверли подошли к трону, я следом за ними. Накануне я весь день инструктировал Беверли, но Айсис все равно показала ей пример – первая склонилась в глубоком реверансе, опустив голову. Беверли повторила. Батюшка Темза поймал мой взгляд, а затем медленным, величественным движением приложил руку к груди и вытянул вперед ладонью вниз в римском приветствии. Потом встал с трона и взял Беверли за обе руки, заставляя подняться.

Он поздоровался с ней на непонятном мне языке, а затем расцеловал в обе щеки.

И воздух вдруг наполнился запахами яблоневого цвета и конского пота, коктейля «Тизер» и старого резинового шланга. Повеяло пылью дорог, послышался детский смех. Все это вломилось в мое сознание настолько мощно, что я от неожиданности покачнулся. Жилистая рука тут же легла мне на плечо, и Оксли дружески хлопнул меня по груди, чуть не сломав пару ребер.

– Ну как, Питер, почувствовали? – спросил он. – Это наверняка начало чего-то нового, если только я не ошибаюсь.

– Начало чего? – переспросил я.

– Понятия не имею, – отозвался Оксли. – Но что-то определенно витает в воздухе.

Беверли совсем затерялась среди приближенных Батюшки Темзы. И Оксли повел меня прочь от толпы, знакомиться со вторым участником обмена. Эш оказался молодым человеком на полголовы выше меня – широкоплечим, светлоглазым, ясноликим и пустоголовым.

– Ты уже собрал вещи? – спросил я.

Эш кивнул, хлопнув по сумке, висевшей у него на поясе.

Айсис отделилась от толпы и подошла к нам, чтобы запечатлеть на моей щеке сестринский поцелуй и заручиться обещанием непременно сводить ее в театр. Теперь, когда вокруг бушевало юное прекрасное лето, это стало возможно. Лично я бы сразу после этого и уехал, но родные Эша прощались с ним еще добрые полчаса. Поэтому, когда мы собрались в путь, уже потихоньку начинало темнеть. По пути к машине я оглянулся и увидел, что подданные Батюшки развесили на ветках старого тиса фонари-молнии. Слышались по крайней мере две скрипки, долетал деревянный перестук – видимо, такой звук извлекают из стиральной доски [81]. В неровном желтоватом свете двигались танцующие силуэты. Звучала негромкая, зовущая музыка – как на любой вечеринке, на которую вас не приглашали. Вроде бы в толпе мелькнула Беверли – а может, просто показалось. Стало тоскливо.

– А в Лондоне будут танцы? – поинтересовался Эш. Похоже, он нервничал, совсем как недавно Беверли.

– Однозначно, – ответил я.

Мы сели в «Ягуар» и двинулись по трассе А308 к М25 и дальше, к дому.

– А выпивка там будет? – продолжал допытываться Эш. Он, похоже, очень четко расставил свои приоритеты.

– Вы когда-нибудь бывали в Лондоне? – спросил я.

– Нет, – ответил Эш. – Наш отец этого не одобряет.

– Тогда не волнуйтесь. По сути, там все так же, как в деревне, – сказал я. – Только народу больше.